Я прокомментировала эффект двух миров в Fortune. Выпускник Стэнфорда, в 21 год отказывающийся от пяти “более привлекательных” мест работы, чтобы стать интерном в Hewlett Packard за 75 тысяч долларов в год, – и Роберт Бингэм[28], который недавно умер в результате то ли самоубийства, то ли передозировки и чья первая книга удостоилась на той же странице Fortune посмертного дурного отзыва.

Он спросил, читаю ли я истории о самоубийствах.

Я сказала, я не ставлю себе это целью, такого нет.

– Не должно быть, – сказал он, – но вы склонны обращать на них внимание.

Он поразмыслил.

– Многие дети принимают опасные решения, – продолжал он. – У меня была пациентка, чей сын захотел снимать документальные фильмы. Она обеспечила ему очень дорогое оборудование. И первый же сюжет, который он вздумал запечатлеть, – как проворачивается сделка с наркотиками. Это могло подвергнуть его серьезной опасности.

Я сказала, я часто удивлялась, вспоминая опасные вещи, которые сама проделывала, как вообще хоть кто-то доживает до взрослого возраста.

– Я тоже об этом подумываю. Я делал опасные вещи.

И не только в погоне за так называемыми удовольствиями, сказала я. Я имею в виду не просто поездку на озеро Тахо поздно ночью и пьяной. Я имею в виду и то, что я проделывала даже в поисках опыта или знания.

Я рассказала, как в детстве однажды ночью вошла в прибой на Стинсон-бич – спланировала это. Сказала матери, что поведу Джимми вечером в пятницу на народные танцы на автобусной станции, а сама оставила Джимми на автобусной станции и отправилась на берег с блокнотом, чтобы выяснить, как описать это в рассказе, который я сочиняла, о самоубийстве в океане. И меня сбила с ног волна, которую я не увидела.

– Я не пыталась себя убить, – сказала я, – я лишь пыталась кое-что узнать.

– Я понимаю, – сказал он.

Я рассказала ему про два тревожных сновидения, которые у меня были о Кинтане. В первом ей было лет одиннадцать или двенадцать. Ты и я погрузились в какое-то наше собственное дело и слышали, как она открывает большую коробку, что доставили по почте, но оставили нераспакованной. Когда я наконец вошла к ней в комнату, я увидела содержимое коробки, аккуратно разложенное: 18 школьных форм, 9 зеленых свитеров и 9 желтых свитеров. Во сне я терзалась виной за то, что не позаботилась о ее школьной форме. Затем я проснулась и напомнила себе, что на самом деле я всегда занималась ее школьной формой. Успокоившись, я уснула снова – и сразу провалилась в столь же тревожный сон. В нем я показывала Кинтане, теперь уже двадцатилетней, кампус Беркли. Я полностью владела ситуацией, пока не заметила на доске в аудитории объявление, что ей предстоит в этот день выступать с лекцией. Курс по международной политике Америки после 1945 года. Меня охватило нечто близкое к страху: Кинтана, подумала я, ничего не знает об американской международной политике, что же она собирается говорить? Я отправилась искать тебя – ты был в кампусе где-то в другом месте, – и мы вдвоем вернулись в аудиторию. Тут я проснулась. Я вновь была потрясена виной, но уже наяву. Я чувствовала себя виноватой за то, что автоматически недооценила Кинтану, – возможно, она знает больше, чем я думаю, что она знает, возможно, она выросла. Я не могла отделаться от этого чувства, хотя, говоря практически, я точно знаю, что она ничего не знает об американской международной политике.

– Вы же понимаете, что это был один и тот же сон, – сказал он. – Оба сна – о вине, которую вы чувствуете за то, что упустили – на ваш взгляд – как мать. К тому же вы страдаете от депрессии. Это не психотическая депрессия, поскольку вина не вполне иррациональна. Вы не рассказываете мне о чувстве вины за то, к чему вы не имеете никакого отношения, не говорите, будто стали причиной Холокоста, как это случается с людьми в психотической депрессии. Ваша вина привязана к реальности. Что-то в жизни Кинтаны пошло неправильно. Это реально, это не фантазия. Однако депрессия мешает вам рассматривать этот факт как отдельный от вас. У вас отсутствует реалистичное представление о своей роли в этом. Люди с депрессией склонны верить, что проблема вызвана ими самими, и из этого следует заключение: раз они вызвали эту проблему, они обязаны суметь ее исправить. Разумеется, как мать вы допускали ошибки. Все родители допускают ошибки в воспитании детей, а их дети – большинство детей – несмотря на это, вырастают. Не вы ли причина того, через что сейчас проходит Кинтана. И вы не в состоянии это исправить. Все, на что вы можете надеяться – и мы все работаем над этим, – что между вами двумя сложатся более близкие отношения, и мы надеемся таким образом облегчить внутреннее давление, которое побуждает ее пить или стремиться к исчезновению.

Я сказала, что в субботу чувствовала себя особенно беспомощной по отношению к Кинтане. Все так сложилось – погода, пробки, бесконечная поезда туда и обратно, заунывные песнопения, довольно безрадостная торжественность церемонии, – чтобы вызвать депрессию, и поскольку к тому времени, как мы добрались до приема, я сама уже сильно хотела выпить, я тем острее понимала, что переживает Кинтана.

– Вы нашли способ сказать это ей? Дать ей понять, что вы обязаны там присутствовать, но она может всех поздравить и ускользнуть?

Нет, сказала я.

– Почему нет?

Прежде всего, сказала я, она не могла ускользнуть, потому что всех рассадили, и к тому же мать невесты специально звонила с утра удостовериться, что она будет на приеме.

– И вам не пришло в голову дать ей понять, что вы сочувствуете ее дискомфорту?

Я сказала, я бы не стала этого делать. Потому что не хотела бы, чтобы она тут же решила, будто я упрекаю ее за плохое поведение.

– Есть разные способы дать что-то понять.

Я сказала, он знает как. Он этому обучался. Этим он и занимается. У меня же проблемы с коммуникацией, и когда я пытаюсь что-то такое сообщить, у меня все выходит неправильно.

– Похоже, в вас опять говорит вина. Как она поначалу относилась к этому мероприятию? Хотела на него поехать или не хотела?

Я изложила последовательность событий, накладки с приглашением. Что когда Линн позвонила тебе, а ты позвонил Кинтане, по твоему впечатлению, Кинтана до того момента обижалась, считая, что ее не пригласили, и для нее стало облегчением узнать, что она приглашена.

– Вы сами говорили с ней об этом? Дали ей возможность отказаться, если на самом деле она не хотела ехать?

Нет, сказала я. Поскольку она выражала мнение, что нас “слишком много”, мы теперь стараемся не задавать ей один и тот же вопрос каждый по отдельности и не делать дублирующих звонков.

– Я абсолютно уверен, что о таких вещах вам следует ее спрашивать каждому по отдельности, – сказал он. – Что у вас должны быть свои отношения с ней, а у Джона – свои. По отдельности. А также отношения, которые вы имеете с ней как пара, это другие отношения, и они очень ценны для нее. Но она нуждается в отдельных отношениях с каждым. Дети всегда чувствуют, что один из родителей сильнее, ему они либо не могут сказать “нет”, либо предпочитают не говорить. Как правило, дочери считают более сильным партнером отца. В нашем случае не секрет, что Кинтана считает более сильным партнером Джона. Она обсуждает это с доктором Кассом. И потому особенно важно сделать так, чтобы она могла сообщать обо всех своих тревогах и сомнениях вам, потому что она, возможно, не хочет, чтобы Джон даже думал, что у нее есть такие тревоги и сомнения. Это вполне нормальная форма семейных отношений, но в данном случае она заостряется двумя факторами: во-первых, ее ситуацией, и во-вторых, действительно, вашим страхом перед коммуникацией. Вначале вы категорически не желали общаться со мной. Вы стали намного более открытой, хотя и не до конца. Если вы сможете привнести эту открытость в свои отношения с Кинтаной, думаю, она ответит вам взаимностью.