Я сказала, в пятницу 12 мая я перестала принимать золофт, поскольку в четверг, съев таблетку, я чувствовала себя одурманенной и это продолжалось еще утром в пятницу. После того как в пятницу я не стала его принимать, к середине дня туман рассеялся, но вместе с тем мне не хватает этого лекарства, поскольку за неделю приема у меня заметно улучшились сосредоточенность и общее состояние. А теперь я снова ощущаю уныние, тревогу, дурные предчувствия.

Он предложил возобновить прием, сократив дозу вдвое. Либо по четверти таблетки ежедневно, либо по половине через день. Он сказал, я и так принимала меньше клинической дозы, но и это явно было для меня слишком много.

Я сказала, что прочла в утренней газете о новом лекарстве от алкоголизма, проходящем испытания и еще не одобренном в США. Испытания показали, как описывалось, очень хорошие результаты у пациентов, которые действительно хотели перестать пить.

Он сказал, что утром слышал об этом по радио. Ключевой пункт, как подчеркивалось, в том, что хорошие результаты отмечены у людей, которые хотели бросить пить.

Я сказала, я не думаю, что Кинтана действительно хочет бросить. Что она хочет не получать “плохих результатов”, но не достигла той точки, когда бы она захотела просто не пить.

– Это, несомненно, правда, – сказал он. – Тут вопросов нет, она пьет. Доктор Касс знает об этом. Сейчас он выбрал такой курс: работать с ней над тем, чтобы отделить случаи, когда невозможно не выпить, от тех, когда сравнительно легко или, по крайней мере, возможно не пить. И добиться, чтобы она подумала о том, чем эти ситуации отличаются. Что делает их для нее разными.

Я сказала, в воскресенье вечером мы ужинали вместе с ней, и она упоминала, что говорила с доктором Кассом о чем-то подобном. Что он спросил ее, в какие моменты ей хочется выпить, и она сказала, она жаждет выпить каждую минуту каждого вечера. Я сказала, у тебя и меня этот вечер вызвал разные реакции. Ты сосредоточился на том, что она стала более откровенной, чем казалась в несколько прежних наших встреч. Я же, с другой стороны – и это показало мне, что я снова впадаю в тревожность, – сосредоточилась на самом факте: я думаю, что она пьет. И некоторые ее реакции я стала распознавать как алкоголические. Например, зависть к Кендалл, которая путешествовала по Французской Вест-Индии, при том что она вполне могла сделать это и сама, если бы проявила инициативу – в последний раз, когда мы с тобой ездили на Сен-Барт, поездка уже была намечена, но еще не спланирована, и я предлагала ей полететь с нами или отдельно от нас, отправиться на другие острова, присоединиться к нам или не присоединяться, как она захочет, но она не поговорила об этом с Мэриан[25].

– Она все еще не приняла решение насчет смены работы?

Об этом она ничего не говорила, сказала я. И мы не заговаривали с ней об этом.

– Хорошо, – сказал он. – Конечно, если она вернется к этой теме, поговорите с ней. Но инициатива должна исходить от нее.

Я сказала, я читала книгу о методе рационального самовосстановления. Многое показалось мне применимым к ситуации Кинтаны и ее реакции на АА, в особенности отрицание медицинской модели алкоголизма. В отчаянии она много раз повторяла: почему я должна считаться больной до конца моей жизни? И каждый раз я отвечала: ты вовсе не должна, ты не больна сейчас и безусловно не должна оставаться больной до конца жизни. Она же говорила: я больная, я алкоголик, я всегда буду такой, я больна. И при чтении литературы АА я увидела, что эту идею ей внушили АА, и она ее очень беспокоит.

– Знаю, знаю, – сказал доктор Маккиннон. – У меня однажды был пациент, успешно бросивший пить, он прошел АА, не пил уже десять лет и все равно определял себя как “выздоравливающего алкоголика”. Однажды я не удержался и спросил его: “Когда же, если не сейчас, вы сочтете себя «выздоровевшим»?” – “Никогда, – ответил он, – алкоголики никогда не выздоравливают”. В результате долгой и упорной работы я наконец убедил его смотреть на себя как на выздоровевшего, а не больного, оставить это позади, но я понимаю, какие трудности испытывает она.

Я сказала, некоторое время назад я говорила Кинтане, что заказала книгу о рациональном самовосстановлении. Она слышала про это движение и выразила желание прочесть книгу. Но после того, как я ее прочла, я так и не дала ее Кинтане и даже больше не упоминала, хотя книга напрямую обращена к основному источнику ее сопротивления, – потому что книга очень враждебна АА, буквально утверждает, что АА промывает мозги, а я все еще надеюсь, что она сумеет найти свой путь с помощью АА. И все же я думаю, что принятая АА медицинская модель алкоголизма – большая ошибка: она обеспечивает извинение для пьянства, настаивая, что “болезнь” сильнее тебя, вне твоего контроля.

– Медицинская модель не вовсе бесполезна. Появилась она, конечно, лишь как способ дестигматизировать алкоголизм. Ты не ничтожный пьяница в канаве, у тебя болезнь, такая же, как другие болезни, это не твоя вина. А недавно появились некоторые доказательства генетической составляющей алкоголизма. Братья и сестры, выросшие в очевидно несхожих приемных семьях, проявляют генетическую предрасположенность к одним и тем же болезням, в том числе и общую склонность к алкоголизму. Однако большую часть генетических предрасположенностей можно контролировать. Можно корректировать свое поведение. Диабет – генетическое заболевание, но, если снизить вес и следить за диетой, можно его избежать. Если у вас гены, предрасполагающие к раку легких, не надо курить. Если у вас есть генетическая склонность к алкоголизму, не надо пить. Вот что ей нужно сделать: разобраться с паттернами своей потребности в алкоголе и попытаться устранить или преодолеть те обстоятельства, которые провоцируют эту потребность.

Я сказала, перед свадьбой Лори говорила мне, как боится, что подобное праздничное мероприятие может оказаться очень трудным для Кинтаны. И мне показалось, что она совершенно не понимает, почему Кинтана пьет. Она же пьет не ради приятного времяпрепровождения.

– Нет, конечно, нет, – сказал он.

Но я упомянула об этом Кинтане, и та сказала, что и в самом деле свадьба далась ей очень трудно, что она мечтала выпить, даже придумала, что заказать – ром с колой, чтобы все думали, будто это чистая кола. Единственное, что помешало ей исполнить это желание, – каждый раз, когда она заглядывала в бар, там сидел ее кузен Стивен.

– Светские мероприятия действительно становятся для большинства людей источником стресса. Нам так трудно общаться друг с другом, что требуется алкоголь, чтобы это перетерпеть. Даже сейчас, когда состояние здоровья большинства моих сверстников не позволяет им пить, я вижу, как на коктейльных вечеринках они цепляются за стаканы с “Перье”, словно за спасительную соломинку. Коктейльные вечеринки на самом деле очень напряженные события.

Я сказала, одна из прелестей жизни в Калифорнии заключалась в отсутствии коктейльных вечеринок. Расстояния столь велики, а жизнь настолько “по-швейцарски”, что люди ездили в гости на ужин к 7.30, уходили в 10.30, ложились спать и рано вставали.

– Идеально, – сказал он.

Я сказала, что Кинтана уехала из Калифорнии еще подростком, поэтому так и не вошла в этот ритм. В воскресенье вечером она пожаловалась на друга, который позвонил ей по пути в город с ночного рейса, и ее недовольство, по-видимому, главным образом было вызвано тем, что он ее разбудил, хотя потом она сказала, что ей вредно с ним общаться, он принимает наркотики и т. д. Меня это несколько обеспокоило – показалось примером того, как она отрезает себя от людей, которым она небезразлична, и мне пришло в голову высказать предположение, что он, возможно, звонил не потому, что эгоистичен, и не потому, что ему до нее дела нет, а как раз потому, что она ему небезразлична и он хочет поддерживать контакт.

– Чего вы надеялись добиться, высказав эту мысль?

Я сказала, не знаю, потому-то я и не высказала ее вслух, но, вероятно, я высказала бы ее, чтобы она поняла: она не всегда бывает мишенью, и другие люди, которые, как ей представляется, специально досаждают ей, может быть, по-своему заботятся о ней.

– У алкоголиков очень часто проявляются параноидальные паттерны мышления. Как вы догадываетесь, у меня большой опыт работы с клинической паранойей, и, можете мне поверить, нормальные люди, застрявшие даже в умеренном паттерне параноидального мышления, реагируют точно так же. Они обращают свою паранойю на каждого, кто осмелится предположить, что они не являются мишенью. Вы таким образом принижаете их способность к восприятию. Вы утверждаете, что их когнитивный процесс нарушен. Самое большее, что мне когда-либо позволялось сказать невозбранно, было что-то вроде: “Не представляются ли вам возможными какие-то альтернативные истолкования?” Параноидальное мышление принимает множество форм. Застенчивость – одна из форм паранойи: человек думает, будто все внимание сосредоточено на нем…

Я сказала, поначалу я была крайне застенчивой. Но и в самом деле мне однажды указали, насколько глупо предполагать, будто все меня замечают, – и это мне помогло, это меня освободило. Произошло это в раннем подростковом возрасте. Дженни Клифтон и я нарядились – чулки, обувь на высоких каблуках, – чтобы отправиться на ужин с ее мамой в Сан-Франциско. В машине я обнаружила на чулке спустившуюся петлю и пришла в отчаяние. Мать Дженни высмеяла меня, и это было прекрасно.

– Возможно, если угадать верный тон и еще самый точный момент, но это так трудно осуществить…

На прошлой неделе, сказала я, мы обсуждали Уильяма Стайрона[26], и ты говорил, что он очень гневный. Ты сказал, большинство депрессивных людей очень милые, потому что свой гнев направляют на самих себя, но депрессивные алкоголики склонны направлять гнев на других. А я сказала, я вижу это в Кинтане – много пошедшего вкривь гнева, на коллег, на прохожих и так далее. Затем я сказала: “Не знаю, что я имею в виду под «пошедшим вкривь». Не знаю, куда он должен быть направлен”. Тогда ты заговорил о моих отношениях с родителями, вроде бы сменил тему. Позднее я подумала: не считаешь ли ты, что, когда Кинтана выплескивает свой гнев на кого придется, она тем самым отводит его от тех людей, на кого она в самом деле сердится? То есть от Джона и меня?

– Да, – сказал он. – Дети сердятся на родителей. И если им не удается вырасти, они продолжают сердиться. Но они не могут дать волю своему гневу, потому что они нуждаются в вашей любви и не уверены, что не могут ее утратить.

Я рассказала ему, как Пегги Трэйлор позвонила мне и рассказала, что Кинтана ужасно расстроилась, когда Сьюзен[27] за обедом сказала Пегги: “ненавижу тебя”. Пегги поговорила об этом с Кинтаной, уверяла ее, что все в порядке, но Кинтана никак не успокаивалась. Пегги советовала мне объяснить Кинтане, что говорить матери “я тебя ненавижу” нормально. Я понимала ее резоны, я соглашалась с ними в теории. Но я этого не сделала.

– Почему?

– Не знаю…

– Я могу назвать вам общую причину – она в том, что вы никогда не могли сказать ничего подобного своим родителям, – но было бы полезнее, если бы вы подумали над этим.

Я сказала, возможно, это в большей степени связано с тобой. Если бы я сказала Кинтане, что выражать гнев нормально, и она бы сделала это, я бы только огорчилась и замкнулась в себе, но ты бы отреагировал таким же гневом, и началась бы эскалация, все вышло бы из-под контроля. Я сказала, и ты, и я выросли в семьях, где выражать гнев не считалось приемлемым.

– Я знаю только то, что вы рассказали мне о Джоне, но я вполне уверен, что и вы не имели такой возможности.

Я сказала, однажды я написала – внутри почтового ящика – “Я ненавижу папу”. Это было в тот день, когда война кончилась и он вернулся домой из Детройта. Он привез подарки. Весь день был очень напряженный, меня очень растрогал подарок, который он привез мне, потому что это был взрослый подарок. Потом мы сели обедать. На столе в серебряном кувшине был чай со льдом. Я стала его наливать, рука соскользнула на влажном боку, и кувшин упал на стол. Папа, он был очень нервный, отреагировал с возмущением. Я убежала в свою комнату и заперла дверь. Потом он постучал, но я не открыла. И написала это внутри почтового ящика. Так жирно – мягким карандашом – что не смогла стереть. В итоге заклеила ярлыками с адресом.

– Вы до сих пор чувствуете себя виноватой за это, не правда ли?

Я сказала, да. Спустя много лет я сожгла этот ящик.

– Когда я учился в медицинской школе, половина курса была как я – поступили рано, чтобы поскорее закончить и чтобы у нас были врачи, если война затянется на десять лет. Другую половину составляли вернувшиеся ветераны. Они были старше, у многих были семьи, и практически каждый делился случаем, когда обиженный ребенок заявлял ему: “Шел бы ты обратно на войну”.