Я сказала, что я не смогла проглотить велбутрин, вместо него стала принимать золофт и отметила некоторый прирост концентрации и общего благополучия.

– Вы когда-нибудь задумывались, почему вам трудно глотать? – спросил он.

Не очень, сказала я. Мой отец не мог глотать таблетки. Я читала, что примерно каждый третий не может.

– Верно, – сказал он, – но с этим можно что-то сделать, и, в отличие от простуды, тут есть какая-то причина. Вам в детстве давали таблетки?

Я сказала, не помню. Однако, подумав, вспомнила. Мне дали аспирин, чтобы сбить температуру, и отец посоветовал не пытаться проглотить, просто разжевать, так легче.

– Было ли это для вас проблемой? – спросил он.

Нет, сказала я. В отличие от еды. Еда превратилась в борьбу между мной и матерью. Она не разрешала мне вставать из-за стола, пока тарелка не опустеет. В итоге я подолгу сидела за столом. Подумав: моя еда превратилась в борьбу и между матерью и отцом. “Не заставляй ее есть, если она не хочет, – говорил отец. – Она же не мусорное ведро”. Эти споры бывали порой весьма ожесточенными.

– Некоторые матери настолько склонны это контролировать, что скармливают ребенку за следующей трапезой то, что осталось недоеденным в прошлый раз.

Я сказала, моя мать действительно так поступала, но я раньше не думала о ней как о “контролирующей”.

– Почему?

Я сказала, она – полная противоположность тому образу, который приходит на ум при слове “контролирующий”. Не проявляла никакой компульсивности по отношению к своему дому или своей внешности.

– Она даже постели не заправляла. В детстве я иногда убирала дом, потому что просто не могла больше терпеть этот разгром. Она всегда говорила: не заморачивайся, жизнь слишком коротка, давай займемся чем-нибудь приятным, давай устроим пикник. Помню, я стыдилась фотографии, сделанной на одном из таких пикников, потому что в то утро она не удосужилась расчесать мне волосы – как я встала после сна, так и ходила лохматой. Позже, когда я увлеклась шитьем, она считала меня перфекционисткой, считала, что я слишком озабочена тем, чтобы все делать правильно. О многих таких занятиях она говорила, что я зря трачу время. Она до сих пор считает, что я вкладываю слишком много усилий в малозначимые вещи.

– И вы не рассматривали это как контроль? Не истолковывали ее реакцию, неодобрение ваших усилий, как требование, чтобы вы делали это на ее лад?

Я сказала, возможно, но это была скрытая форма контроля. Я сказала, что в подростковом возрасте я в самом деле считала, что она недоверчива и чересчур критична – по отношению к моим друзьям, к тому, как я одевалась и т. д. На самом деле она и сейчас такая, но я перестала это замечать. Кинтана заметила это, когда мы были в Калифорнии, и заговорила об этом со мной. Сказала, что я, наверное, многим не делилась с моей матерью. Я ответила, я рассказывала ей все до определенного момента. “Когда ты стала независимой”, – сказала Кинтана.

– Вернемся к проблеме с едой. Она беспокоилась о вашем здоровье?

Я сказала, предполагаю, что да. Я всегда была слишком худая, в начале Второй мировой войны я на два года перестала расти.

– Вас осматривал врач? Поставили диагноз?

Я сказала, врач назвал это “задержкой роста” и сказал, что я грущу, я скучаю по отцу, и если мать хочет, чтобы я хорошо ела, нам следует воссоединиться с отцом.

– Иными словами, у вас был эпизод детской депрессии.

Я сказала, если у детей бывают эпизоды депрессии, тогда я полагаю, что это был он.

– О, несомненно бывают. Это очень распространенный случай у детей, которые считают, что не сумеют угодить критически настроенному или контролирующему родителю.

Я сказала, я не понимаю, где заканчивается потребность защищать и начинается потребность в контроле. У родителя они кажутся одним и тем же.

– Да, вероятно, с этого начинается. Вам нужно защищать это совершенно беспомощное существо. Идеальная ситуация, когда мать ощущает растущие способности ребенка – и поверьте мне, ребенок растет рывками – и предоставляет ребенку принимать собственные решения. Родители, сами выросшие в контролирующих семьях, склонны пропускать эти сигналы или пугаться их. Поэтому их защита выходит за пределы необходимого.

Я сказала, мы понимаем, что порой старались излишне защищать Кинтану.

– До такой степени, что она стала понимать это как контроль, – сказал он.

Я сказала, мне очень трудно с этим разобраться. Потому что она явно до сих пор нуждается в защите.

– Вы больше не можете ее защищать. Это физически невозможно. Это вне вашей компетенции. Вы не можете, да и она в этом не нуждается. Что ей нужно от вас, так это ваше доверие, ваша уверенность, что она способна принимать правильные для себя решения. Это совсем другое.

Я рассказала ему сон, который мне приснился на этой неделе: Кинтана и я спали в одной комнате, и каждый раз, когда я просыпалась, она была не в кровати – она сидела у окна и все больше пьянела. И я ничего не могла с этим поделать. Она не видела, что я за ней наблюдаю.

– Самая трудная вещь на свете для любящего родителя – отречься от мысли, что он или она могут защитить свое дитя. Думаю, вам следует проводить больше времени вдвоем с Кинтаной. И вам, и вашему мужу, каждому в отдельности, но более всего ее беспокоят отношения в паре дочь-мать. Очень проницательное замечание она сделала насчет вас и вашей матери. Тут она вас заметно опередила. О таких вещах вам нужно поговорить с ней вдвоем.