Я сказала, что я очень удручена. Сказала, что, по-видимому, ни ты, ни я не можем сделать ничего, чтобы помочь Кинтане. Когда я приходила к нему в прошлый раз, мы находились в кризисной ситуации, но мы тогда – по крайней мере до середины того дня – разговаривали откровенно.
– А потом она ушла в себя, – сказал он.
Да, сказала я. И теперь, просматривая составленную мной хронологию событий с прошлого лета, я вижу тут определенный паттерн. Каждые четыре-шесть недель кризис, откровенность и затем уход в себя, отстранение.
– Но это естественно, – сказал он. – Именно этого и следовало ожидать. Вы разве не видите?
Я сказала, я начинаю ощущать, что она подстраивает так, чтобы мы реагировали определенным образом.
– Так и есть. В этом состоит природа ваших отношений. Это мы и пытаемся переломить. Мы пытаемся научить вас не реагировать так, как она ожидает. Она приходит к вам за помощью, вы предоставляете помощь, она ее отвергает, вы проявляете разочарование. Так разыгрывается и нынешняя ситуация.
Я сказала, более-менее так. Рассказала о звонке Роберту[23]. Сказала, что мы обсуждали, сможет ли она поговорить с ним в период этого кризиса, и она вроде бы не отвергала эту идею. Но мы решили не звонить, пока не обсудим с ней это еще раз вечером воскресенья.
– Почему? – спросил он.
Я сказала, недавно был случай, когда мы предложили ей с кем-то поговорить, она согласилась, мы позвонили и договорились, но она так и не объявилась.
Это стало своего рода проблемой, по крайней мере для нас, если не для нее.
– Можете мне поверить: если проблема существует для вас, то существует и для нее. Ее нежелание довести дела до конца в прошлый раз довольно ясно указывает, что ей кажется, будто на нее оказывают давление, не оставляют свободы.
– Но в прошлый раз она согласилась, чтобы мы позвонили.
– Потому что так было проще? Потому что она не хотела спорить?
Задним числом, сказала я, стало очевидно, что дело именно в этом. Вот почему теперь, во второй раз, мы хотели быть абсолютно уверены, что она действительно хочет, чтобы мы сделали этот звонок. Ты спросил ее, (а) хочет ли она поговорить с Робертом (ответ был: “Я была бы рада”), и (б) предпочитает ли она в таком случае позвонить сама или хочет, чтобы предварительно позвонил ты. На это ответ был: она хочет, чтобы сначала позвонил ты. Итак, утром в понедельник ты позвонил, затем оставил сообщение на ее автоответчике. Но к утру вторника она все еще не позвонила, а когда мы спросили об этом вчера вечером, сказала, что звонила. Но они разминулись. Затем она перешла в оборону и довольно ясно дала понять, что ощущает давление. Мне кажется, она несправедлива по отношению к нам и нечестна с самой собой.
– О справедливости тут и речи не идет, – сказал он. – Да, алкоголики врут сами себе, этим и определяется болезнь. Приходится обходить это – нужно как-то перехитрить алкоголика, чтобы вовлечь его в процесс его собственного выздоровления.
Я сказала, это мы и пытаемся сделать. Потому-то и переспрашивали, чтобы подтвердить ее заинтересованность. Я спросила, как бы он провел этот разговор.
– Прежде всего я бы предложил, чтобы в этих переговорах с ней участвовал только один из вас – или вы, или ваш супруг. Это помешало бы ей сразу же прийти к тому выводу, который у нее всегда наготове: что против нее выступает единый фронт, и вы двое заодно, и ее друзья, и доктор Касс, и всякий, кто в тот или иной момент проявляет заботу, – все пытаются управлять ее жизнью. Далее я бы предложил вести переговоры именно вам. Дочери в нашей культуре склонны воспринимать мать как менее контролирующую силу, чем отца. Сыновья, наоборот, воспринимают отцов как потенциально менее контролирующих, чем матери. Эти представления могут быть верными или ошибочными, но я убедился, что они довольно распространены в семейной динамике. В-третьих, я бы предложил зайти в этом разговоре намного дальше, чем до сих пор. Вы дошли до того, что спросили, хочет ли она сама сделать первый звонок или предоставит это вам. Когда она ответила, что хочет, чтобы это сделали вы, я бы затем спросил, хочет ли она быть рядом во время этого звонка. Если бы она ответила: нет, я спросил бы ее совета – что следует сказать, как это сказать. А если бы она сказала, что ей все равно, как и что вы скажете, я бы рассмеялся, отмахнулся от этого, отшутился, сказал бы что-то вроде: “Если я правильно тебя понял, тебе все равно, что и как я скажу, потому что ты потом в любом случае не перезвонишь?”
Я сказала, все это тяжело сказывается и на тебе, и на мне. Почти невозможно делать какую-либо существенную или даже несущественную работу: посреди разговора о работе кто-то из нас сворачивает на разговор о Кинтане.
– Это очень плохо. Поскольку работа – чрезвычайно эффективное средство от тревожности. Вы безусловно применяли ее в таком качестве всю жизнь, и вам это помогало. Сейчас ваша тревожность в значительной мере связана с тем, что вы не работаете.
Я сказала, да, конечно. И в нашей рабочей жизни было немало досадного и трудного. Например, очень плохо составленный контракт.
– Разве у вас нет агентов, которые могли бы заниматься этим вместо вас, учитывая, что вам и без того хватает, о чем беспокоиться?
Я сказала, агенты этим на самом деле не занимаются. На протяжении десятилетий этим занимался наш юрист, но ему уже далеко за восемьдесят, его жена больна, он не мог полноценно вникать в ситуацию, а другие люди из его конторы не настолько хороши.
– То есть вам пришлось самим принимать решения, и вы не чувствуете готовности их принимать?
Вот именно, сказала я. Но придется нам их принимать, потому что всякая надежда на то, что наш юрист примет решение за нас, более-менее исчезла, когда перед Рождеством его фирма распалась и он основал новую.
– Вам сейчас приходится со многим справляться. Я бы предложил вам попробовать другой антидепрессант. Думаю, надо помочь вам вернуться к продуктивной работе.
Затем он спросил, волнуюсь ли я все еще по поводу возможного суицида. Я сказала, да, настолько, что немного опасаюсь даже уезжать на эти выходные в Вашингтон, всего на одну ночь.
– Тогда не стоит ехать, – сказал он.
Я сказала, ехать нужно, и в любом случае, даже если я не поеду, возможно, мне все равно не удастся на протяжении выходных поговорить с Кинтаной, и в итоге я рассержусь на нее за то, что она портит мне жизнь,
– Вы напрасно думаете, что дело в Кинтане. Это не так. Дело в вас. Никакие и ничьи поступки или упущения не могут помешать человеку нанести себе вред, если он твердо вознамерился это сделать. Все, что вы можете сделать, – избавить себя от излишнего чувства вины. Убедитесь, что вы сделали все, что могли. Если вы действительно думаете, что можете ее спасти, отказавшись от поездки в Вашингтон, – откажитесь от поездки. Если же вы можете искренне признать, что от этого ничего не зависит, – тогда поезжайте.
Я сказала, я могу искренне признать, что от этого ничего не зависит, и в любом случае, если что-то случится, будет полно других причин, чтобы чувствовать себя виноватой.
– Это правда. Люди чувствуют вину даже за те события, которые никак не могли бы контролировать. Зачем я отпустила ее в эту поездку. Зачем она взяла именно эту машину. Зачем мы обзавелись бассейном, зачем поехали на озеро.
Я сказала, на этой неделе я не могу отделаться от назойливой мысли, о которой я упоминала ему раньше, что ее чувство вины и ложь насчет выпивки могут оказаться лишними и ненужными, результатом того, что ее склонность выпивать была “определена” как проблема.
– Я считаю ее склонность выпивать несомненной проблемой. Мне не доводилось видеть настоящего алкоголика, способного соблюдать умеренность в питье.
А если это ситуативно, предположила я. Может быть, ее ситуация изменилась бы и она стала пить меньше, если бы никто никогда не называл ее алкоголиком. Кто может отличить “настоящего алкоголика”?
– Что ж, определение AMA[24], вероятно, применимо к 50% населения нашей страны и к 100% французов. Но в целом мы определяем алкоголизм как выпивку исключительно в целях унять тревожность, успокоиться, побороть депрессию, уснуть. Существуют две наиболее распространенные формы. При первой человек начинает пить с утра, чтобы унять тревогу, – он никогда не бывает пьян, но и не делает больших перерывов между выпивкой. Вторая форма – запой.
Я сказала, я прикидываю, так ли уж отличается ее манера выпивать от моей в двадцать с чем-то лет, до того как я вышла замуж и у меня появился ребенок. Я выпивала за обедом, отправлялась на коктейльные вечеринки и там пила, продолжала пить за ужином и после ужина – если вечеринка вообще предусматривала ужин. Потом моя жизнь переменилась, и я просто обнаружила, что стала пить меньше.
– Это было в ту эпоху и в той культуре, где все пили так же. Вы пили не больше, чем окружавшие вас люди. Помню, когда я в молодости служил во флоте, опоздавшего на вечеринку заставляли сразу выпить две-три порции, чтобы нагнать остальных. Но сейчас другое время. И пьет она по-другому.