Доктор Маккиннон спросил, как прошла Пасха. Я сказала, было по-настоящему хорошо, в понедельник и утром вторника я чувствовала себя подзаряженной, даже слегка эйфорически.

– И что же произошло потом? – спросил он.

Я рассказала, что произошло. Начиная со звонка Шэрон[21], затем о звонке из Святой Моники, и о твоей встрече с ней, и как мы говорили об этом вчера вечером и сегодня утром. Что она не ела три дня и не спала последнюю ночь. Что она сказала, она больше не выдержит врать всем. Что она разорвала связи с людьми, которые заботились о ней – потому что боялась, что они вмешаются, “поместят ее в психушку”, – и общалась исключительно с людьми, которые совсем о ней не думают.

– И это побуждает ее ненавидеть себя, считать себя никчемной, – сказал он.

Да, сказала я. До такой степени, что она несколько раз повторила, ей было бы лучше не существовать вовсе. Это кажется нам крайне опасным.

– Это крайне опасно, – сказал он. – Существует заметная корреляция между хроническим алкоголизмом и суицидом. Я должен сказать вам очень настойчиво: вы должны пустить в ход все козыри, разыгрывайте карту вины, разыгрывайте ее без зазрения совести – скажите ей, что у вас не будет в жизни больше ни одного хорошего дня, если с ней что-то случится. Если существует верный момент, чтобы заставить ее почувствовать, что она должна заботиться о вас, защищать вас, – то он настал прямо сейчас. Я лечил суицидальных пациентов, я видел это изнутри, я знаю, как они мыслят: они ухитряются убедить себя, что всем, кого они любят, без них станет лучше – переживут это, и им станет лучше, когда больше не надо будет беспокоиться. Вы должны самым недвусмысленным образом разубедить ее в этом.

Я сказала, мы старались сделать это. В какой-то момент, когда она сказала, что ей было бы лучше вовсе не существовать, я ответила ей, что, если ее не станет, я тоже не смогу жить. Тут ты вошел в кухню, где мы с ней обнимались и плакали, и я рассказала тебе, о чем мы говорили. И ты сказал, чтобы разрядить ситуацию: “А со мной, конечно, все было бы в порядке”, и она рассмеялась и сказала: “О да, ты бы справился без проблем”.

– Это звучит ободряюще, очень здоровый разговор, – сказал он.

Я сказала, что мы с ней поговорили о докторе Кассе. И в Калифорнии, и прошлым вечером она говорила, что доктор Касс, кажется, отстраняется от нее. Прошлым вечером я выяснила, что она сказала доктору Кассу, что это ей не помогает и она намерена посещать его лишь раз в две недели. Я спросила, знает ли доктор Касс, что она пьет. Она сказала, нет, “он меня никогда об этом не спрашивает”. Я предположила, что это может быть причиной того, что она представляет как “отстранение”. Что в каждом их разговоре присутствовал этот секрет, который она не желала ему доверить, и он вполне мог ощущать некое препятствие. “Теперь, когда ты это сказала, – сказала она мне, – конечно же, совершенно очевидно, это так и есть”. В таком случае, я думаю, тебе следует ему признаться, сказала я. Это будет частью решения больше не врать. Она согласилась.

– Я предлагал вам однажды, что могло бы принести пользу, если бы я упомянул об этом доктору Кассу, и вы мне не разрешили, – сказал он. – Теперь вы изменили свое мнение?

Я сказала, я так не думаю. Возможно, я отнесусь к этому иначе, если она сама не расскажет ему до следующего раза. Но я видела смысл именно в том, чтобы она сама рассказала ему, – в ее честности, а не в моем вмешательстве, которое отнимет у нее шанс быть честной.

– Согласен, это мудро, – сказал он. – Посмотрим, что произойдет при следующей их встрече.

Я пересказала ему спор по поводу родительской недели в Хазелдене. Сказала, что мы, конечно, были заняты, но и, откровенно говоря, присутствовало просто нежелание ехать туда. Не хотелось оказаться в ловушке на пять дней (она говорила, три, но мне помнится, пять, что больше соответствует родительской “неделе”), среди людей, которых мы не знаем и не очень-то хотим делиться с ними своими заботами. Я вполне могу все почитать сама, могу разобраться, не выслушивая лекции. Это как одно бесконечное собрание Ал-Анон, и не сбежишь.

– Суть этой программы не в том, что вы узнаете (или не узнаете) об алкоголизме, хотя вас в этом и заверяют, – сказал он. – Суть в заявлении: своим присутствием вы сообщаете дочери не просто, что вы принимаете ее проблему всерьез – это заявление вы уже сделали, отвезя ее туда, – но что вы принимаете всерьез это конкретное решение проблемы. Вы фактически легитимизируете его. Это может быть в высшей степени значимо для той, кто всю свою жизнь ждет от вас подсказок.

Я сказала, возможно, мы совершили ошибку, но мне трудно с этим согласиться после того, как я узнала вчера вечером, как они давили на Кинтану, чтобы зазвать нас туда – “разве ты не сердишься на родителей за то, что они отказываются?” – и спрашивали, не алкоголик ли ты, когда она сказала, что не представляет себе, как бы ты ужинал в шесть вечера без двух порций скотча.

Это вызвало у него смех.

– Все же, вам, возможно, стоило поехать, – сказал он. – Но, разумеется, вчера вечером она завела этот разговор отчасти и затем, чтобы переложить вину на кого-нибудь другого.

Я сказала, такова была твоя реакция, как и по поводу Николя, и рассказала о Николя.

– Быть честным с самим собой и вообще-то нелегко, а для алкоголиков в особенности, поскольку ложь глубоко интегрирована в их структуру личности. Предстоит много работы. Но в целом я бы истолковал это как очень позитивное развитие: она пытается бороться, она обратилась к правильным людям, вы поддержали ее, все участвуют в разговоре. Вот когда она пойдет на попятную – перестанет разговаривать, – тогда вы снова окажетесь в беде.

Я сказала, что вчера вечером она дала мне “Большую книгу”, и я читала ее и начала видеть смысл в некоторых шагах, например, в четвертом шаге, который включает составление списка своих обид и необходимость проанализировать каждую обиду в поисках угрозы, которую она скрывает.

– Она видела, что вы читаете книгу? Она знает, что вы ее читали?

Я сказала, да. Я прочла ей некоторые разделы оттуда сегодня утром за завтраком, и мы обсудили их. Она была озабочена, потому что не выполнила “домашнее задание” к встрече по “Большой книге”, которое включало осуществление четвертого шага, после которого, согласно Билли У.[22], “вы проглотите большие куски истины о себе”. Я сказала ей, что в прежнем ее состоянии она никоим образом не была готова к тому, чтобы глотать большие куски истины о себе. Я сказала ей, что теперь она, возможно, готова и что об этом стоит поговорить с человеком из Смизерса. Мы также обсудили последовательность шагов. Мне казалось, что эта последовательность неверна – что до “высшей силы” (шаг 2 или 3) можно добраться, поняв следующие шаги, но в том месте, где этот шаг находится, это обреченный прыжок веры. Я не понимаю, почему их надо выполнять строго последовательно, однако она сказала – обязательно.

– Нет, не обязательно. Можно выполнять их в любой последовательности, какая подходит вам. Однако для нее этот разговор был очень полезен. Видеть, что вы читаете, впитываете, воспринимаете это всерьез. Чем больше у вас будет подобных обсуждений, тем сильнее надежда, что она сможет пройти этот процесс. Но кое-что вам следует принять во внимание. Ей может понадобиться детокс. Возможно, она не сумеет самостоятельно перенести воздержание. Вам следует наблюдать за этим и обсуждать с ней. Потому что, когда уровень алкоголя в крови упадет, у нее может возникнуть потребность к выпивке. И тогда, без помощи, она окажется там же, где была. Вам следует быть начеку, потому что, если сейчас она не пьет, это может случиться очень скоро.

Я сказала, мы будем за этим следить, и есть еще один конкретный вопрос, по которому мне нужен его совет. Как мы уже обсуждали, несколько недель назад она выразила сильное желание уволиться и работать самостоятельно как фотограф. Мы реагировали на это позитивно. Однако никаких действий не предпринималось, и, по очевидным причинам, прошлым вечером мы этого не касались. Спросить же я хотела вот что: учитывая ситуацию в том виде, как она раскрылась прошлым вечером, будет ли с нашей стороны неправильно – если в ближайшие недели этот вопрос возникнет вновь – отговаривать ее от этого шага?

– Нет, вы будете вполне правы. Сейчас для нее совершенно неподходящий момент, чтобы просыпаться каждое утро одной и заново пересобирать свою жизнь. Вероятно, и она понимает это, потому-то и не предпринимала никаких действий, но, если она этого не осознает, вам придется найти способ ей это сказать. Полагаю, вы уже поговорили с ней о тех вещах, которые мы обсуждали, – о необходимости, если она выберет такой образ жизни, принимать риск подвергнуться критике? Принять тот факт, что ей придется подставлять под удар свое эго?

Я сказала, мы поговорили об этом довольно подробно в Калифорнии. Только один раз она перешла в оборону и сказала: “Значит ли это, что вы не станете меня поддерживать?”, но я сумела пройти с ней через это, и в итоге у нас, как мне кажется, получился хороший разговор.

– Думаю, когда – и если – это вопрос возникнет в ближайшем будущем, вам придется поставить ей определенные условия. Разумеется, объясните ей свою озабоченность. Но не привязывайте свои условия к некоему идеалу трезвенности, до которого ей пока далеко. Скажите, что она будет готова справляться с жизненными вызовами, когда выполнит какое-то профессиональное задание, которое – учитывая ее страх перед критикой, воспринимаемой ею как провал – потребует от нее определенного риска “подставиться”. Например, если она подготовит выставку своих работ, это покажет, что она готова, потому что тем самым она примет риск подвергнуться критике.