Я сказала, благие последствия пяти дней, проведенных с Кинтаной, все еще сохраняются: я стала меньше о ней тревожиться, не так переживаю, если какое-то время ее не вижу и она не звонит, мне легче смириться с тем, чтобы позволить ей разбираться самой.

– Она не пытается вычеркнуть вас обоих из своей жизни, – сказал он. – Надеюсь, вы начинаете это понимать. Она очень нуждается в этих отношениях, она жаждет их. Но ей нужно и время в одиночестве, ей нужно свое пространство, ей нужно смотреть в зеркало и видеть себя не вашими глазами и не глазами вашего мужа. И я подразумеваю это не просто как метафору – это и буквально так. Вам ведь знакома ситуация, когда вы видите себя по телевизору или слушаете в магнитофонной записи и думаете: “Это не я! Я выгляжу иначе, мой голос звучит иначе”. Затем вы привыкаете к себе и все в порядке. Она еще не знает, как она выглядит и как говорит. Она работает над тем, чтобы это узнать.

Я сказала, мы осознали, что она склонна воспринимать наши вопросы ей как выпытывание или попытку контролировать и это вызывает у нее защитную реакцию.

– Она совершенно определенно истолковывает вас – вас обоих – таким образом. Она думает, что вы задаете вопросы, потому что не доверяете ей. Она думает, вы не верите, что она сделает то, что должна сделать. И автоматическая защита – не делать того, что предлагаете вы. Она бы себе нос назло отрезала, если бы вы запретили это. Я говорю это не потому, что знаю конкретно ее, – я говорю это, потому что такова типичная динамика между родителями и выросшими детьми, которые еще не достигли здоровой сепарации. Я, наверное, говорил это вам в той или иной форме уже раз пятьдесят, но вы должны увидеть это сами.

Я сказала, что в течение пяти дней, которые мы провели вместе, я впервые приложила сознательные усилия к тому, чтобы не задавать те вопросы, которые могли бы вызвать защитную реакцию. И она стала более открытой, даже сообщила мне добровольно то, о чем я избегала ее спрашивать.

– Она все поняла. Она признала, что вы затеяли эту поездку не с целью прорваться за ее очень хрупкие защитные барьеры, и она ответила вам благодарностью. Надеюсь, ваш муж тоже начинает это осознавать, потому что вам обоим следует ослабить свою привязанность к ней. Речь идет не о той привязанности, которая говорит о вашей любви, но той, которая подсказывает вам управлять ее жизнью, потому что сама она с ней не справится.

Я сказала, что ты понимаешь это, хотя и без дополнительного преимущества, которое дали мне эти пять дней наедине: я чувствую, что для меня это было настоящим освобождением. Я почувствовала, как растворяется значительная часть тревог и смятения.

– Если ваш муж по-прежнему испытывает тревогу, приведите его с собой. Я думаю, вам обоим важно помнить, что сейчас любое давление на Кинтану будет во вред. Она должна разобраться, кто она, прежде чем научится справляться с давлением.

Я сказала, мы стараемся избегать всего того, что вызывало у нее в прошлом стресс. Например, в прошлом году идея отправиться на Сен-Барт на День благодарения стала для нее, по словам доктора Касса, источником некоторого стресса. Я тогда поговорила с ней об этом, стараясь ослабить давление, объяснить, что для нас это непринципиально, мы знаем, что у нее сейчас, вероятно, много работы, все, что нам нужно, – это ее решение в ту или другую сторону за четыре недели до отъезда, чтобы мы успели отменить бронь на ее номер. Затем я напомнила ей об этом за четыре недели, и она сказала, что подумала и решила, что хочет поехать. А потом мы не поехали из-за урагана, и в некотором смысле это стало облегчением – некоторая неоднозначность по-прежнему присутствовала, и мы не хотели, чтобы она проявилась, когда мы доберемся туда или же впоследствии.

Итак, в этом году мы решили отправиться в Париж, тут мы могли бы отменить ее номер и в последний момент, у нее было бы больше автономии и т. д.

– Зачем вообще брать ее с собой?

Это же праздник, сказала я. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя покинутой.

– Почему она должна чувствовать себя покинутой? Разве у нее нет собственной жизни? Не пора ли ей начинать жить самой? Вы же не сбегаете вдвоем на каникулы, бросив пятилетку одну в Рождество, правда?

Я сказала, я просто не хотела, чтобы ей было одиноко.

– Что заставляет вас думать, будто ей станет одиноко? Вы бы чувствовали себя одинокой в ее возрасте, если бы ваши мать и отец отправились в поездку на День благодарения без вас?

Разумеется, нет, сказала я. В ее возрасте я была замужем и у меня уже была она. Мы проводили праздники сами по себе. Изредка мы ездили к твоим родственникам или моим, но скорее по обязанности, чем потому, что нам в самом деле этого хотелось.

– Я знаю, вы росли в большой, разветвленной семье. Полагаю, и ваш муж тоже. Как и я, как и большинство из нас. Но времена изменились.

Я сказала, времена изменились для тех из нас, кто уехал. Большие разветвленные семьи продолжают жить более-менее по-прежнему. Например, на свадьбе Лори все мои кузины требовали, чтобы мы в этом году приехали на Пасху, потому что следующее поколение поддерживает традицию, и мы все должны появиться. И дело не в том, что все они до сих пор живут в Сакраменто – они рассеялись до самого Нью-Джерси, – но они все собираются на Пасху у “Ниффера”. И еще много таких семейных мероприятий. Они обедают в “Клифте” в последнюю субботу перед Рождеством, собираются на Пасху и т. д. Я сказала, Кинтану это озадачило, потому что мы живем совсем иначе. Ее отец и я – мы оба отделились.

– Физически вы отделились, да, но как вы только что сказали, дело не в этом. Одна из ваших кузин живет в Нью-Джерси и все равно приезжает на Пасху. Она участвует в рождественском обеде в “Клифте”. А вы нет.

Я сказала, я отделилась также и эмоционально. И ты тоже.

– Почему вы отделились? – спросил он. – Вам казалось, что ваши семьи каким-то образом покушаются на вашу свободу? Вы чувствовали, что, если вы от них не оторветесь, они попытаются контролировать вас?

Я сказала, не знаю. Предполагаю, в какой-то мере да.

– Вот что интересно: вы оба отделились, но затем вы, по-видимому, создали семью того же типа.

– В значительно меньшем масштабе, но, вероятно, да.

– Вы не думаете, что меньший масштаб увеличивает возможность контролировать?

Я сказала, что он прав.

– Предоставьте ей пространство. Уважайте ее. Позвольте ей увидеть себя такой, какая она есть. Чем больше она будет смотреть на себя собственными глазами, тем больше ей будет нравиться то, что она видит. Нужно учиться смотреть на себя собственными глазами. Я бы очень удивился, если бы услышал, что публичные выступления не были для вас поначалу крайне мучительны. Но вы привыкли к этому. Вы научились – вы стали себе нравиться.

Я сказала, в целом да, я привыкла к этому. Лишь иногда, ни с того, ни с сего, на меня накатывает страх перед сценой, вплоть до оцепенения, до тошноты. В остальное время я вполне могу делать это, справляться с этим и даже получать удовольствие.

– Поразмыслите над всеми теми случаями, когда вы не справлялись. Есть ли в них что-то общее?

Я подумала об этом, пока шла купить хлеб. Публичная лекция в Беркли в 1975 году. Потом чтение в ПЕНе здесь, в помещении театра. И наконец лекция, которую я как-то раз читала в Дэвисе. Пока я ждала, чтобы мне завернули хлеб, я сообразила. Ключом послужила та лекция в Дэвисе, незначительное мероприятие, совсем не обременительное. В каждом из этих случаев – и только тогда – присутствовал кто-то из моих родителей или они оба.