На прошлой неделе, сказала я, я осознала, что я в некоторой степени заинтересована в том, чтобы Кинтана от меня зависела. Если Кинтана зависит от меня, я все еще молода, все еще обладаю властью, все еще ее мать. Я подумала, когда говорила, что это, должно быть, связано с моим старением, потребностью почувствовать, будто я все еще нахожусь на более ранней стадии жизни. Я подумала над этим, сказала я, и теперь мне кажется, что я всегда – даже когда была намного моложе – была заинтересована в ее зависимости от меня.

– Мне это кажется очень понятным, – сказал он.

Это ли он имел в виду, спросила я, когда в прошлый раз сказал: разумеется, я всегда работала. Он подразумевал, что ее зависимость от меня снижала мое чувство вины за то, что я все время работаю?

– Продолжайте, – сказал он.

Это меня не очень убедило, сказала я. Потому что на самом деле я никогда не чувствовала вины за то, что работаю.

– Я не говорил, что вы чувствовали себя виноватой за то, что работаете, – сказал он. – Я сказал, вы чувствовали себя виноватой, и я сказал, что вы работали. Я предоставил вам соединить эти два факта любым подходящим вам способом.

– Связь есть, – сказала я. – Я чувствовала себя виноватой за недостаточную вовлеченность, за то, что недостаточно присутствовала эмоционально. Работа, как вы однажды сформулировали, была моим способом не подключаться эмоционально.

– У вас было другое вполне подходящее место, где вы могли укрыться, – сказал он. – Вы создали такое место, где вам не требовалось вовлекаться. Создали другой мир. И были за это вознаграждены. Я бы предположил, что в этом альтернативном мире вы обретали убежище от той поры, когда сами были маленьким ребенком.

У меня был кабинет, сказала я. Помню, как я уходила в кабинет в разгар вечеринок у нас дома. Не работать. Я просто уходила в кабинет и сидела за письменным столом, чтобы побыть в одиночестве. Я сказала, в нашей семье мы все любим побыть в одиночестве. В том числе и Кинтана. Даже когда она была совсем маленькой, она начинала беспокоиться, если вокруг слишком надолго собиралось много людей. Но стоило отправить ее в комнату в постельку, и она становилась жизнерадостной, как птичка, – не спала, а болтала и играла с самой собой. И потом тоже. До сих пор. Она не может остаться у друзей или пригласить к себе подругу больше, чем на одну ночь. У нее явно есть потребность в одиночестве.

– У вас у каждого была своя комната, – сказал он.

Я сказала, вся эта проблема пространства, отдельных комнат, стала для меня очень напряженной в последнюю неделю. Я обнаружила, что поездка в Калифорнию с Кинтаной вызывает у меня большие опасения. Для начала она сказала, она рассчитывает, что у каждой из нас будет отдельная комната. Я сказала, конечно, так и будет. Я забронировала сьют с соседней спальней. Потом я начала волноваться – соединяются ли между собой эти комнаты? Наша помощница проверила: они не соединяются. Я чуть с ума не сошла. Моя реакция была совершенно непропорциональной, пока наконец не удалось устроить так, чтобы у нас были две комнаты – отдельные, но соединяющиеся между собой.

– Вот именно, – сказал он. – Весь вопрос в том, чтобы жить отдельно, но соединяться. К этому вы обе стараетесь прийти, верно? К той точке, где вы будете отдельно, но сможете соединяться? Каждая из вас свободна от другой, но каждая имеет связь с другой?

Я вижу этот вариант истолкования, сказала я, но тут было и кое-что еще. Я рассказала ему о спектакле с “предсвадебным ужином”. Сказала, я не думаю, чтобы это расстроило меня, если б я ехала туда одна, но это усилило мои дурные предчувствия насчет поездки.

– Вас бы не расстроило, что ваша мать не сочла, что ваш брат должен относиться к вам как к члену семьи?

Как ни странно, думаю, что не расстроило бы, сказала я. Единственное, что волновало меня, – я хотела, чтобы все сложилось идеально для Кинтаны. И если поразмыслить, я даже не знаю, почему меня так это тревожит. С виду у нее все очень хорошо. Она спокойна, она открыта, она, кажется, справилась с черными полосами, через которые проходила, она записалась в тренажерный зал и после работы фанатично тренируется – думаю, чтобы заполнить время, когда прежде самым естественным делом для нее было бы выпивать, – она регулярно посещает небольшую группу, организованную главой Смизерса[16]. Все это, как нам кажется, выглядит очень обнадеживающе.

– Выглядит очень обнадеживающе, – сказал он. – Думаю, когда она нагонит свой возраст, с ней все будет хорошо.

Я не знаю, что именно вы хотите этим сказать, но меня это заинтересовало, сказала я. Меня это заинтересовало, потому что я всегда думала, что она немножко отстает от сверстников. Она никак не могла сориентироваться в старшей школе, вплоть до выпускного класса. В тот год она была на вершине – а потом поступила в колледж и все пошло наперекосяк. В последний год в Барнанде она наконец-то стала со всем отлично справляться – но потом выпустилась, и снова все наперекосяк. Думаю, она до сих пор не научилась быть взрослой. Вы думаете, все это время я ей мешала, удерживала в зависимости?

– Нет, – сказал он. – Ваша заинтересованность в ее зависимости (или отсутствие такой заинтересованности) не означает, что она сама не была изначально зависимой. От воспитания зависит многое, но не все. Есть области, в которых мы, несомненно, генетически запрограммированы вести себя определенным образом, справляться или не справляться, и тут уж что ни делай… Я не связываю это с удочерением. Каждый раз, когда сперматозоид соединяется с яйцеклеткой, возникает уникальный набор генетических потенциалов.

ДД: Я не понимаю, как вы можете утверждать это и при этом утверждать, что Джон Маккейн полон гнева, подразумевая, что он испытывает вину из-за того, что никогда не мог соответствовать ожиданиям, в которых его растили. Вы говорите, что Джон Маккейн реагирует, как он реагирует, в силу своего воспитания – тогда вы не можете тут же все перевернуть и сказать, что Кинтана реагирует так, как она реагирует, в силу генетической запрограммированности.

РМ: Разумеется, воспитание также играет свою роль. Я лишь говорю, что так выпали кости. К примеру, мы ничего не знаем о братьях и сестрах Маккейна. Они не попали в сферу нашего внимания. Что наводит на мысль, что их, вероятно, не мотивировали те импульсы, которые мотивировали его. Одни и те же родители – разная запрограммированность. В семьях такое наблюдается на каждом шагу.

С этого момента мы говорили о семьях, о моем брате и мне, моем брате и его отношениях со своими детьми, отношениях Кинтаны с его детьми. Я сказала, я думаю, этих детей растили, поощряя видеть друг в друге потенциальную угрозу, и это распространилось на Кинтану, поэтому они никогда не дружили. Я сказала, она всегда держалась гораздо ближе к твоим племянницам и племянникам, особенно к Доминик. Я снова заговорила о ее настойчивом желании продолжать ходить в школу в ту неделю, когда Доминик лежала на ИВЛ, отказе участвовать, по сути, в бдениях у смертного ложа[17].

– Она не могла с этим справиться, – сказал он.

Очевидно, сказала я. А нам пришлось погрузиться в это, мы не могли сосредоточиться на том, чтобы помочь ей пройти через это. Да, на следующий день после похорон мы отправились с ней вместе на Гавайи и там смогли поговорить об этом. Но вот о чем я никогда не говорила с ней – о том, повлияло ли это на ее отношение к мальчикам, мужчинам, бойфрендам. Не сделалась ли она в какой-то мере недоверчивой.

– Не кажется ли вам это вероятным?

– В шестнадцать лет вряд ли, – сказал он. – К шестнадцати годам обычно уже знаешь, как ты относишься к противоположному полу. Это отношение определяется гораздо более ранним опытом.

А дальше было еще много неприятного. Я рассказала про суд, про обсуждавшееся соглашение о признании вины, о том, как это воспринял Ник, как разозлился на нас.

– Вы думали, что на суде может выясниться нечто неблагоприятное, – сказал он. – А он думал, все выйдет, как он того хотел.

Да, сказала я. Пояснила, что Кинтану и меня включили в список свидетелей, а я отослала Кинтану, и сами мы уехали.

– А он хотел, чтобы вы остались там и дали показания, поскольку ошибочно полагал, что это поспособствует осуждению убийцы[18].

Я сказала, он хотел, чтобы даже его неустойчивый средний сын давал показания, несмотря на то что эпизод, о котором он должен был сообщить, происходил на его глазах в тот уикенд, когда его ненадолго отпустили из Сильвер-Хилл, где он проходил лечение от параноидальной шизофрении.

– Представляю, как вы негодовали, – сказал он.