Я сказала, я напечатала на машинке кое-что, что хотела ему показать. Я нашла записи, которые сделала после двух встреч с психологом из Университета Калифорнии в 1955 году. Один ряд записей на вырванной из блокнота странице, другой был напечатан и добавлены пометки от руки. Читая их, сказала я, я поразилась, как точно они направлены как раз на те проблемы, которые мы сейчас обсуждаем, и была огорчена ничтожным прогрессом за эти 45 лет.

Он прочел записи, сделанные в январе и марте 1955 года (приложены).

– Очень хороший психолог, она сразу попала в яблочко, – сказал он. – Почему вы побывали у нее только дважды?

Я сказала, я была у нее не два раза, я ходила к ней по меньшей мере семестр, а то и дольше. Это было одним из условий: ходить к ней, чтобы мне разрешили уйти из “Трех дельт”[15]. Один ряд записей относился к моему ощущению себя аутсайдером.

– Военные годы, частые переезды, обычное дело, – сказал он. – Некоторые дети, очень уверенные, воспринимали переезды иначе – с каждым переездом перед ними открывался новый мир. Вы, очевидно, переживали это иначе.

Второй набор записей относился к моим страхам, что отец умрет. Это было в 1955-м, в том самом году, когда отец написал мне прощальное письмо, так и лежавшее в сейфе, когда он умер.

Значит, в ту пору какой-то страх о том, что с ним может что-то случиться, проник в меня, сказала я.

– Разумеется, так и было, – сказал он. – Мы это знаем. Мы это обсуждали.

– Почему я не смогла понять это тогда? – спросила я. – Почему совершенно забыла об этом на столь– ко лет?

– Вы не могли себе позволить понять это в то время. Вы находились на той стадии жизни, когда вам хотелось свободы. Основная причина, по которой вы вообще беседовали с психологом, заключалась в том, что вы сделали первый шаг к свободе. Разумеется, вы сопротивлялись психологу. Вы ощущали эти визиты как наложенное на вас ограничение, как способ удержать вас в зависимости. Вы хотели свободы, а вам говорили, что вы нуждаетесь в помощи, что вы безусловно больны.

Я сказала, я прочла на этой неделе стихотворение, от которого никак не могу отделаться. Размышления о нем помогли мне кое-что понять. Поэт, Розанна Уоррен, обращается к читателю. Поэтический прием заключается в том, что читательница, “Лилли”, созерцает триптих жизни. “Ты хочешь взять центральную панель, Лилли, но ты не можешь взять только ее”, говорится в стихотворении, и далее: “Нет, ты не можешь взять только центральную панель, с королем и королевой, могущественными и радостными на открытой лодке, где младенец сулит свободу и сеть полна рыбы, сверкающей в благословенном изобилии…” и далее: “потому что у гребца завязаны глаза, потому что коронованный рыбарь повернулся к нам спиной, потому что открытая лодка не отплывает под парусом от наших берегов и не отплывет, пока мы живы”.

– Вы все еще хотите получить эту центральную панель, – сказал он.

– Вот именно, – сказала я. – Я все еще хочу воспринимать себя как королеву в этой открытой лодке. Могущественной и радостной. И не хочу видеть гребца, гребец – это Харон. Конец стихотворения – смерть. Я поняла, что, возможно. часть моей нынешней проблемы в том, что я не подготовилась – как-то совсем упустила момент подготовиться – к тому, сколько мне уже лет, какой стадии жизни я достигла. Я начинаю думать, не было ли у меня потребности удерживать Кинтану в роли младенца, в зависимости от меня, чтобы удержать собственный образ молодой и могущественной.

– Это очень сильный инсайт, – сказал он. – И тут есть кое-что еще. Не только вы заинтересованы в ее зависимости. Она тоже в этом заинтересована.

Я сказала, мы уже давно – по крайней мере уже несколько лет – признаем ее зависимость от нас, но мы всегда считали это в первую очередь “ее” проблемой, а “нашей” проблемой лишь то, что она от этого страдала, а мы не сумели это предотвратить, не справились с задачей вытолкнуть ее из гнезда.

– “Вытолкнуть” – значимое слово. Большинство детей не приходится выталкивать из гнезда. Им самим не терпится в полет. Они делают попытки, оглядываются на мать. Видят, что все в порядке, – и летят.

Я сказала, я не знаю, в какой момент Кинтана стала бояться полета. Ребенком и подростком она была настолько физически бесстрашна и независима, что мы бы рассмеялись при малейшем намеке, будто она может быть зависима от нас. Круглые санки на озере Тахо. Уехала на “вольво” в 14 лет.

– Она явно пыталась полететь. Как вы думаете – она оглядывалась на вас и понимала, что это не ОК?

Я сказала, этот вопрос предполагает, что я постоянно была сосредоточена на ней.

– А это не так?

Я сказала, нет, вовсе нет, большую часть времени я работала и, даже когда физически находилась рядом, часто была поглощена работой.

– Я думаю, даже во время работы вы были сосредоточены на ней. Вы чувствовали себя виноватой, вы недостаточно ей давали, не хватало времени. Вы сами мне говорили, как огорчились, когда ее подруги цитировали излюбленные фразы своих матерей, и она сказала, что от вас чаще всего слышит: “Почисти зубы, расчеши волосы, не шуми – я работаю”.

Это правда, сказала я. Также правда, что все художественные тексты, что я написала в пору ее детства, можно прочесть как попытку проработать сепарацию от нее прежде, чем это произойдет. Так почему же я не смогла осуществить сепарацию?

– Сепарация тесно связана с вовлеченностью, – сказал он. – Вам с трудом дается вовлеченность. Возможно, вы и с ней соблюдали дистанцию.

Я сказала, я соблюдаю дистанцию со всеми.

– Безусловно, соблюдаете, – сказал он. – Так вы воспитаны.

Он снова заговорил о книге Джона Маккейна.

– Мне удается читать ее лишь небольшими отрывками, – сказал он. – Она слишком…

– Слишком что? – спросила я.

Он ткнул в себя пальцем.

– Слишком близко.

Я сказала, что прочла часть книги и понимаю, о чем он говорит. Я узнавала себя в том, что автор рассказывал о своей семье, о своем детстве.

– В американских семьях определенного типа не поощряли открытое выражение чувств, – сказал он. – Он вырос в одной из таких, и я, и вы тоже. Вам трудно разговаривать с человеком лицом к лицу. Вас этому не учили.

Я заплакала.

– Некоторые люди, воспитанные таким образом, настолько чувствительны, что не могут говорить с другими людьми без слез, – сказал он.

Как видите, сказала я.

После паузы я спросила, считает ли он, что мне надо поговорить о чем-то из этого с Кинтаной.

– Я действительно думаю, что вам следует поговорить с ней о своих проблемах, – сказал он.

Я не хочу, чтобы она думала, будто у меня проблемы из-за нее, сказала я.

– Нет, конечно, нет. Я имею в виду проблемы, которые у вас возникают при необходимости общаться с другими людьми. Это никак не связано с ней, но может помочь ей понять некоторые вещи о вас и себе. Она, вероятно, очень боится, что вы чувствуете себя одинокой. И у нее есть для этого основания. Вы явно очень близки с мужем, но что будет с вами, если с ним что-то случится?

Я сказала, она и вправду этого боится. Она признавалась в этом. Меня это удивило. Я бы скорее ожидала, что она будет волноваться о том, что будет с тобой, если со мной что-то случится.

– Так поговорите с ней об этом. Вам следует начать разговор о таких вещах. Могу себе представить, как трудно вам было прийти сюда и заговорить со мной. Так же трудно, как в 1955 году разговаривать с той женщиной-психологом в Беркли. Целый час, лицом к лицу, без четко заданной темы. Важные для вас темы против вашей воли выходили наружу. Тогда, в 1955-м, вы не были готовы обсуждать это. Думаю, сейчас вы готовы.

20–01–55

Начала говорить о том, что никогда не бываю достаточно хорошей, чтобы угодить. Доктор предполагает, человек рано узнает, что другим угодить невозможно. Подумала об отце, но пропустила это. Заговорила о том, что никогда не принадлежала к группе, хотя внешне вроде была принята и родственники не игнорировали – некоторое недопонимание между мной и доктором насчет того, что значит “игнорировать”. В качестве примера я рассказала, как чувствовала себя изгоем на собственном дне рождения в шестом классе, хотя это был сюрприз, подготовленный моими друзьями. Я не могла объяснить почему. Доктор настаивала, как будто я знаю и не хочу ей сказать. Наконец сказала ей: другие остались на ужин, а я нет. Отчасти это была неправда. То есть фактически – это было то, о чем я тогда думала, но ретроспективно я не видела никакого смысла в том, чтобы они устроили мне праздник лишь затем, чтобы не пригласить на ужин. Доктор заговорила о том, почему я чувствовала отчуждение в компании сверстников. Я сказала, я думаю, это из-за частых переездов, а также из-за денег – сказала ей, я всегда думала, что мы на грани бедности: пример, как напряженно относился отец к деньгам, дом 500 по Готорн-роуд, “никакого бассейна” для меня и Джимми и “помогать в саду” для меня. Не могла справиться со своими чувствами по этому поводу, хотя чувства – крайнее огорчение – не имели рационального основания.

Доктор выдвинула идею, что я, по-видимому, все еще сильно нуждаюсь в одобрении отца – что я, возможно, так же мало одобряю себя, как он мало одобрял меня.

Я сказала, что так быть не должно. Она утверждала, что, тем не менее, это было так, и сказала, что я “передала ему большую власть”.

Власть над моей собственной жизнью? То, о чем я раньше и не помышляла. Меня это слегка вывело из равновесия.

Обсуждали умение одобрять себя. Доктор определяет это как способность чувствовать себя в ладу с собой. Я сказала, для меня это была бы способность принимать решения, будучи уверенной, что хотя бы один из вариантов выбора правилен. Я сказала, к примеру, что не вижу хорошего выбора в вопросе выхода из “Трех дельт”. Если не выйду, застряну в невыносимой ситуации. Если выйду, расстрою отца, у меня отнимут значок и т. д. Может быть, лучше всего просто сдаться, вернуться домой в университет Сакраменто.

– Основной вопрос тут, по-видимому: чего хотите вы?

Мне пришлось признаться, что я не знаю. Каждый путь омрачен сомнением.

Она затронула вопрос о том, что значит “отнимут значок”. Я пояснила эту процедуру и сказала, что хотя мне это кажется смехотворным и, разумеется, на рациональном уровне я не могла беспокоиться о том, есть ли у меня значок “Трех дельт”, в этом есть что-то – схожее с исключением из группы, к которой и принадлежать-то не хотела, – что вызывает у меня страх, не возымеет ли это некий эффект впоследствии.

– Я бы предположила, что последствия будут.

Это меня ошарашило. Я ничего не ответила.

– Это похоже на день рождения, правда? Все остальные вместе садятся ужинать.

Я заплакала, и на том встреча закончилась.

29–03–55

Сначала: “Я не знаю, о чем говорить”.

– Почему бы вам не сказать, о чем вы думаете?

– Я думаю только о том, что не знаю, о чем говорить.

– Возможно, это само по себе должно быть высказано.

– Есть одна вещь, о которой я думала: в конце прошлой встречи вы сказали, признать, что о чем-то сожалеешь, – это роскошь. В тот момент я думала, что понимаю, но теперь нет – то есть я знаю, что это была бы роскошь, но не понимаю почему. Несколько ночей назад я лежала в постели и никак не могла отделаться от фантазии, что мой отец умер. Я очень расстроилась оттого, что не могла рационально преодолеть чувство интенсивной вины за то, что не примирилась с ним во всем, пока не стало слишком поздно. Очевидным решением было бы – когда мы увиделись – сломать барьеры и сказать, что я сожалею об этом. Но это решение кажется очередным уходом от ответственности с моей стороны.

– Почему так?

– Потому что это такое… Такая отчаянная эмоциональная капитуляция. Невозможно. Это невозможно сделать.

– Почему?

– В моей семье такое просто не принято. Да и ни в чьей. Но мне так хотелось сделать это, пока не стало слишком поздно.

– Похоже, это чувство вы испытываете в отношении многих вещей. Мне это напоминает вашу реплику в начале встречи, когда вы не знали, что сказать: вы хотели использовать свое время, остро сознавали, что время уходит. Вы, по-видимому, ощущаете это во многих ситуациях: чувствуете, что скоро станет поздно делать что-либо, то есть что вы, в каком-то смысле, не справляетесь.

– Да. Именно это. И здесь – что время уходит, я трачу ваше время. И дома то же самое – я постоянно ощущаю, как время уходит, а я ничуть не продвинулась к тому, чтобы исправить ситуацию. И все же, каждый раз, когда отец задает мне вопрос, я могу отвечать лишь односложно… Я хочу всем сказать, что я прошу прощения, сама не зная за что. И сделать это, разумеется, не могу.

– Я хочу, чтобы вы поняли: ни я лично, и никто из нас здесь не будет разочарован, если вы не сумеете облечь свои мысли в слова. Но, видимо, это большое разочарование для вас самой?

– Я это знаю. Но, наверное, я чувствую, что вы чего-то ждете от меня, даже если понимаю, что никто в итоге не в проигрыше, только я сама.

– Только?

– Ну, больше никто другой.

– Давайте поставим вопрос так: если бы – по какой-то причине – это было бы личным огорчением для меня, какая вам разница? Вы никогда не соглашались проговаривать со мной ваши мысли. И я об этом не просила, даже если мы допустим, что я могла этого ожидать.

– То-то и оно. Невысказанные ожидания – им никогда не удается соответствовать, потому что их невозможно понять до конца. Всегда остается вероятность каких-то еще больших ожиданий.

– По-видимому, вы исключаете возможность, что, даже если бы вы знали, чего от вас ждут, и даже если могли бы это осуществить, вы могли бы этого не захотеть.

– Я могу иметь дело с небольшими ожиданиями – высказанными. Я могу им соответствовать или отказаться соответствовать. Но другие – те, чьих причин даже не знаешь, – им надо соответствовать. От них я отказаться не могу. Они сделались необходимостью

– Я могу это понять.