Когда ночью звонит телефон, мне кажется, будто я задыхаюсь.

Одновременно мной овладевает какая-то обреченность, тело становится тяжелым, перестает существовать все, кроме трезвонящего телефона. Я остаюсь с ним наедине во мраке ночи. На этот раз я обязана ответить. Я должна прижать холодную трубку к уху и выслушать обращенные ко мне слова…

– В тот вечер… – начинаю я. В кабинете темно. На коже и в волосах еще чувствуется влажный запах морского ветра.

Неужели я решилась на признание? Меня вдруг охватывают запоздалые сомнения.

– Расскажи мне свою историю, Итика-сан, – сказал Саку-сан, когда мы вернулись в особняк.

Он сидит глубоко в кресле, положив вытянутые ноги на пуф – их я почти не вижу, лицо и тело сливаются с креслом в один черный силуэт. И все же я чувствую, как он меня изучает. Не глазами – обонянием, ловя мой запах.

– Когда вы впервые мне позвонили, Саку-сан, я на мгновение подумала, что это мой брат. Мертвый брат звонит с того света. Я собралась с духом и ответила.

– Собралась с духом? – произносит глубокий голос. Темно-синий голос, который я услышала в тот вечер. За вопросом следует тишина, и в ней все вокруг будто тонет. Так же было и по телефону. Тишина заполняет мои легкие вместо кислорода.

– Почему тебе нужно было собраться с духом?

– Потому что… я бросила своего брата.

– Ты и раньше это говорила. – Голос звучит нейтрально, без тени эмоций. Бесчисленные сосуды с ингредиентами мерцают на полках в скудном свете, проникающем с улицы. Днем шторы в кабинете обычно задвинуты, но после заката Саку-сан всегда их открывает, и флаконы, содержимое которых он превратит в самые разные ароматы, тихо дремлют при свете луны.

– Я бросила его дважды.

Я собираюсь рассказать о прошлом, о котором никогда и никому еще не говорила. Получается прямо как в детстве: малыши хвастаются ссадинами и ушибами. Только сейчас в этом занятии нет ни воодушевления, ни мрачной надежды, что мы сможем разделить свои травмы друг с другом. Я знаю, что никогда не смогу до конца понять одиночество Саку-сан – тем более найти слова, чтобы его исцелить. Но мне, по крайней мере, хочется быть честной – потому что он уже пострадал от чужой лжи. Единственное, что я могу сделать, – рассказать ему о себе всю правду.

– Первый раз – когда он учился в средних классах. Я была младше лишь на три года, но между нами всегда сохранялась дистанция – куда большая, чем возраст. С самого детства.

– Дистанция, – медленно повторяет Саку-сан. К словам он относится придирчиво.

– Брат был очень умным. Еще в начальной школе он выигрывал у отца и дедушки в сёги, решал задачки с невероятной скоростью и, раз прочитав книгу, помнил ее чуть ли не наизусть. Его называли гениальным ребенком, вундеркиндом. Родственники его обожали, а отец даже давал ему пользоваться компьютером у себя на работе. Классе в пятом или шестом брату подарили собственный компьютер. Мне его трогать запрещалось.

– Ты говорила на собеседовании, что компьютером не пользуешься.

– Да, совсем в них не разбираюсь. Не то что брат. Он был особенным. Но… – Я сглатываю, облизываю пересохшие губы. Быть может, меня продуло на море, потому что чувствую я себя совершенно обессиленной. Саку-сан часто угощает меня ликерами из своей коллекции, но сейчас он сидит в кресле неподвижно. – Он был чувствительным… нервным. Не переносил ничего непривычного, неожиданного. Даже если просто переставить что-нибудь – устраивал истерику и не мог успокоиться. Я была еще совсем маленькой – и он меня частенько толкал, говорил, что у меня руки грязные.

Саку-сан не спрашивает, было ли мне больно, но я спешу объяснить, будто оправдываясь:

– Я думала, такой уж у него характер… Со временем эти черты усугублялись, но никто в семье ничего не замечал, а даже если и замечали, воспринимали как доказательство его уникальности. Мол, какой спрос с вундеркинда… Дома с ним все носились. Но в школе оказалось по-другому.

К тому моменту, как брат окончил начальные классы, его одержимость порядком и эгоцентризм только обострились. Родные считали, что это из-за неудачи на вступительных экзаменах, но вслух об этом ничего не говорилось, тема считалась слишком болезненной. Примерно в то же время отец стал редко появляться дома. Даже я, тогда еще младшеклассница, понимала: родители больше не возлагали на брата надежд – и потому утратили к нему интерес. От меня, обычной девочки, которая разве что рисовать немного умела, вообще никто ничего не ждал. Радовалась ли я, что брат теперь такой же, как я? Или, может, дразнила его: мол, так тебе и надо? Не знаю. Я помню, стоило ему встретиться со мной взглядом, как он меня пинал. Помню его синюшно-бледное лицо в эти моменты. Выражения глаз за толстыми линзами очков было не различить. Пинал он меня в живот и в спину, выбирая места, где синяки будут не видны. Не знаю, где он этому научился.

Однажды я возвращалась домой из школы. День близился к закату. Я попрощалась с подружками и шла через парк, примыкавший к жилому комплексу, когда до меня долетел смех. Мальчишки-подростки – в их голосах еще звучали детские нотки. Помню, я непроизвольно вся сжалась и хотела побыстрее проскользнуть мимо, но взгляд упорно обращался к источнику шума. Группа мальчишек в знакомой мне школьной форме с громким хохотом окружила металлический лабиринт на детской площадке. Вокруг никого не было, только забытая желтая лопатка валялась в песочнице.

– Прыгай! Прыгай! – выкрикивали они, задирая головы. Я вздрогнула, услышав длинный громкий свист, и перевела взгляд выше.

Там, на вершине лестницы, я увидела брата – в школьном пиджаке, но голого ниже пояса. Ноги, такие тонкие и слабые, что на них было жалко смотреть, побелели от холода. Он балансировал на перекладине, держась одной рукой за лестницу, а другой пытаясь прикрыть пах. Даже издалека я видела, как он дрожит. Один из пацанов внизу размахивал его штанами, выкрикивая: «Давай, прыгай уже!» Раздался новый взрыв смеха. У брата затряслись колени, словно ноги вот-вот подкосятся, и он упадет.

Вдруг в стеклах его очков отразилось закатное солнце, и мне показалось, что наши взгляды встретились. Я отвернулась и больше не поднимала глаз от земли. Заставляла себя идти спокойно. Бежать нельзя – меня сразу заметят; поэтому я шагала, затаив дыхание, слушая, как за моей спиной брата осыпают насмешками и оскорблениями.

Я решила, что лучше притвориться, будто ничего не видела, потому что брату так будет легче. Я его не любила, но он был родным человеком, членом семьи. Родителям я ничего не сказала. Отец приходил домой пару раз в неделю, мать устроилась на работу и все время была занята. Брат меня больше не трогал. И только спустя какое-то время, когда он уже перестал ходить в школу, я поняла: с тех самых пор он избегал смотреть мне в глаза.

В конце концов он отказался выходить из комнаты и заперся изнутри. Мать плакала, умоляла его открыть, но он не отвечал. Шторы в комнате были постоянно задернуты, и только сквозь щель под дверью иногда пробивался холодный, искусственный свет монитора. Единственным доказательством, что брат еще жив, служил равномерный стрекот клавиш и щелчки мыши, да еще пустая посуда, которую он выставлял за дверь. Мать как-то обмолвилась, что у него имелись проблемы в школе. «Знаю», – хотелось ответить мне, но я так и не смогла раскрыть рта.

Примерно в то же время я узнала, что у нас теперь будет другая фамилия: мать вернет свою девичью, Вакамия. Оказалось, отцовская сослуживица родила от него ребенка. Мать с безразличным видом сообщила: дом остается за нами, но отец нам больше не отец. Она была вынуждена работать и поэтому, объяснив, что к чему, переложила все домашние дела на меня. Вот и брат, запершийся в соседней комнате, стал моей заботой.

Но заговорить с ним я так и не могла. Каждый раз вспоминала ту сцену в парке – и терялась, не зная, что сказать. Боялась услышать в ответ, что я его бросила, отвернулась от него. И это было бы правдой: я ведь действительно тогда сбежала, отказалась разделить с ним унижение.

Услышав ночью какие-то звуки в доме, я пряталась под одеялом, закрывая глаза и зажимая уши. Брат превратился во что-то вроде привидения, встречи с которым нужно любой ценой избегать…

– А потом? – спрашивает Саку-сан. Скрипит кресло, в темноте раздается тихое механическое гудение, и из кондиционера вырывается поток теплого воздуха. Только тогда я понимаю, что руки и ноги у меня совсем закоченели.

– Время шло, но брат так и не выходил из комнаты. Мать организовала для него учебу дистанционно, но он бросил и это. Я без проблем окончила среднюю школу, поступила в колледж и переехала в общежитие. О брате я никому не рассказывала.

Его существование я скрывала даже от Сацуки-тян, которая всегда меня поддерживала. Скрыла даже его смерть. В колледже у меня был парень, но и он не знал ничего. Вот такая бессердечная сестра… Я словно начала новую жизнь, вычеркнув из нее и брата, и родной дом.

– Он постепенно перестал нормально есть. От домашней еды отказывался, питался только покупными снэками, сладостями да сублимированной лапшой.

По телефону мать рассказывала, что переживает за его здоровье. Я соглашалась с ней, но про себя думала, что пока он безвылазно сидит в своей комнате, в сущности, неважно, здоров он или нет. Разговоры с матерью наводили на меня депрессию – в воздухе всегда как будто висел вопрос, который никто не задавал вслух: «Долго еще?» Долго еще брат будет жить взаперти? Долго еще нам тащить его на себе?

– Я к тому моменту уже три года работала в книжном магазине. Однажды ночью зазвонил телефон. Я подумала было, что это розыгрыш, но на дисплее высветился домашний номер. Мама обычно звонила с мобильного – и никогда так поздно. Тут я вспомнила про брата. Но мы уже больше десяти лет не разговаривали. Наверное, в глубине души я считала, что время ушло. И не взяла трубку. Телефон еще некоторое время трезвонил, потом затих.

…Я выдыхаю. Кажется, будто откуда-то из угла на меня пристально смотрит брат. «Саку-сан!» – зову я. В темноте скрипит кресло, и на полу появляется круг света от торшера.

– Хочешь на этом остановиться? – бесшумно приблизившись, спрашивает Саку-сан. Я качаю головой. – Хорошо. – Белая рука нежно гладит мои волосы, после чего он возвращается к своему креслу.

– На следующий день я отправила матери сообщение. Она ответила, что сейчас в командировке. Я работала в утреннюю смену, так что из магазина поехала в родительский дом.

…Помню слишком яркий свет в полупустом вагоне метро. С утра шел дождь, но он уже прекратился, а пока я была в поезде, из-за серых облаков выглянуло солнце. Пассажиры вдруг оживились, и я, проследив за их взглядами, увидела на горизонте радугу. Зрелище было прекрасным, но по спине у меня отчего-то пробежал холодок.

Дома у матери я не бывала уже давно, и он показался мне куда более старым, чем помнилось, а присев, чтобы снять обувь, я почувствовала запах плесени. Половицы в коридоре скрипели тоже сильнее, чем раньше. В гостиной и на кухне не обнаружилось никаких следов человеческого присутствия. Неужели брат настолько от всего отгородился? Впечатление было тягостное. Вздохнув, я начала подниматься по лестнице – ступенька за ступенькой. На подходе ко второму этажу, когда мои глаза оказались на одной линии с полом, я замерла.

Дверь в комнату была приоткрыта примерно на треть. Сперва я решила, что это моя, но нет, это была комната брата. Оттуда в темный коридор падал голубоватый свет монитора, и в этом светлом пятне протянулись две тонкие тени – такие бледные, будто вот-вот растворятся вовсе.

Я поднялась еще на ступеньку выше. Теперь за порогом комнаты показались пальцы. Босые ступни. Еще шаг – и я увидела, что они висят в воздухе. С большого пальца что-то капало на пол. «Что там творится?» – подумала я, и правда ничего не понимая. Потом заглянула в дверной проем и увидела своего брата во весь рост.

– Он повесился. На электрическом шнуре. Если честно, я его даже не узнала. Это был какой-то незнакомый мужчина, лицо вздувшееся, изо рта течет слюна. Мне показалось, к нам в дом кто-то забрался и специально покончил с собой в комнате брата.

…Неужели именно такие мысли были тогда у меня в голове? Рассказывая, я как будто вижу себя со стороны. Говорить легче, чем я ожидала: слова, которых никто до сих под не слышал, срываются с губ словно сами собой, без моего участия.

– Но это был мой брат. Тот самый. Это он пытался дозвониться до меня ночью. Мать оставила на холодильнике записку с номерами членов семьи – на всякий случай. Получается, я бросила его дважды.

Некоторое время Саку-сан молчит, будто понемногу впитывая повисшие в воздухе слова. Я уже начинаю думать, что он так ничего и не скажет, и хочу подняться, чтобы уйти, но он спрашивает:

– Ты жалеешь об этом?

– Не знаю, – честно отвечаю я.

– И ты все еще ждешь, что твой брат вернется?

Я теряюсь. В сущности, если вспомнить, я знала о нем очень мало.

– Я понимаю, что его больше нет. И того дома больше нет. В прошлом году мать снова вышла замуж. Сама я после смерти брата продолжила жить и работать, как обычно.

– Но на собеседовании ты сказала, что сидишь дома.

– Да, так и было. Через год после его смерти я вдруг перестала ходить на работу…

Я и с парнем тогда прекратила встречаться – это произошло само собой. Я жила, как жил мой брат: бодрствовала по ночам, спала днем, питалась всухомятку соленым и сладким – булками, снэками. Естественное беспокойство о будущем переросло в страх и тревогу, но при этом в голове был сплошной туман, и все казалось далеким-далеким. Тело и разум постепенно приходили в упадок, а я наблюдала за этим как будто со стороны.

– Саку-сан, вы как-то сказали, что у меня мало сил и я подавляю свои эмоции. Теперь, когда я все рассказала, вы тоже так думаете?

– Честно говоря, не знаю. Личный опыт сравнивать сложно. Ты не очень эмоциональный человек, и я это в тебе ценю. Но кто знает – может, такова твоя натура. Мне трудно судить, изменила ли тебя смерть брата.

– Потому что вы не были знакомы со мной раньше?

– Именно. – Саку-сан поднимается на ноги. Совершенно такой же, как всегда, – спокойный и сдержанный. – Уже поздно. Синдзё тебя отвезет. Он битый час ходит за дверью туда-сюда.

Да? Я совершенно не обратила внимания.

– Я собираюсь поработать. – Саку-сан открывает дверь кабинета.

– Приготовить что-нибудь легкое перед уходом?

– Было бы здорово, спасибо, – улыбается он.

И все. Больше Саку-сан не говорит ничего. Ни слова о моем брате – ни мнения, ни выражений сочувствия. Ни, в конце концов, «спасибо, что поделились». За моей спиной тихо закрывается дверь.

В коридоре, где свободно гуляет прохладный воздух, мне становится неловко, что я ожидала теплых слов. Довольно уже того, что Саку-сан вообще меня выслушал.

Я быстро сбегаю по лестнице и обнаруживаю в столовой Синдзё, который сидит, положив голову на обеденный стол.

– Я ждать уже замучился, – хрипло жалуется он. Табаком разит даже на расстоянии – интересно, сколько он успел выкурить? – И холод собачий.

– Да, холодно стало.

Кондиционер имеется только в комнате Саку-сан – значит, завтра нужно будет достать из кладовки обогреватели. Хорошо, что у меня есть, чем заняться.

– Сейчас заварю чаю, – говорю я, будучи и сама не прочь выпить горячего.

– Лучше сделай что-нибудь поесть, ладно? А то скоро от голода помру, – ноет Синдзё.

На кухне я достаю из морозилки минестроне с фасолью. Пока он размораживается, складываю в чугунную кастрюлю, которая хорошо хранит тепло, остатки вчерашней вареной свинины. Чищу морковь, картофель и лук, бросаю туда же и ставлю на плиту. Дождавшись кипения, уменьшаю огонь, добавляю кусок бекона и несколько лавровых листьев. Теперь пусть потомится. Когда морковь становится мягкой – бамбуковой шпажкой можно проткнуть, – осторожно добавляю репу. Пока варится суп-потофё, достаю из морозилки готовый рис, также размораживаю в микроволновке, смешиваю с минестроне и даю немного покипеть. Потом раскладываю по тарелкам, натираю сверху сыр и посыпаю свежесмолотым черным перцем. Получается легкое ризотто, которое я подаю Синдзё. На закуску – немного маринованных овощей. Себе я завариваю ромашковый чай.

– Спасибо, Итика-тян! – Синдзё жадно набрасывается на ризотто, потом кивает на чугунную кастрюлю. – А это для него?

– Да, Саку-сан ведь размороженное не любит.

Я сижу за столом по диагонали от Синдзё, обеими руками обхватив теплую кружку, и вдыхаю горячий пар, поднимающийся от чая. Из тела постепенно уходит напряжение.

– До чего же с ним сложно, а… Знаешь, почему он отказывается есть вне дома? Ему не нравится, что еда пахнет чужими руками. Как дикое животное, честное слово! И губки для мытья посуды ему не угодили – вечно ворчит, что на них остается запах с других тарелок.

– Здесь для посуды и стаканов губки раздельные. И я их каждый раз кипячу.

Синдзё, который всегда ест быстро, проглатывает ужин в один момент и бросает ложку. Кислое он не любит, поэтому маринованные овощи лишь лениво ковыряет.

– Но то, что готовишь ты, он ест.

– Потому что меня он уже знает, и готовлю я строго по его рецептам.

– А сладкое найдется? – Синдзё поднимается с места. Вечером он кажется еще выше обычного – может, из-за игры теней.

– Есть морковный пирог с грецкими орехами. Но он не очень сладкий.

– Пойдет. – Синдзё направляется на кухню. Я поднимаюсь было, чтобы ему помочь, но он останавливает меня жестом. – Сиди спокойно, пей чай. Я сам. Когда будешь готова, я тебя отвезу. Суп, наверное, покипеть должен? Я за ним присмотрю, – бросает он через плечо.

Я хотела добавить в бульон приправ, но Синдзё говорит как-то отстраненно, и я лишь бормочу:

– Хорошо.

– И так не только с едой! В кабинет и в спальню он тоже никого не пускает, – вдруг негромко произносит Синдзё. Я поднимаю голову и вижу черные глаза, устремленные на меня из кухни. – Даже меня.

От этих слов становится не по себе – несмотря на плывущий в воздухе уютный запах отварных овощей.

– Помнишь того ненормального парикмахера? – спрашивает Синдзё уже в машине. Я киваю, но он, будто не поверив, продолжает: – Который похитил девушку, потому что ему волосы ее нравились.

В памяти всплывает блеск острых ножниц, и я повторяю громче:

– Помню.

Это совсем не та история, о которой хочется думать поздно вечером. Я отворачиваюсь и смотрю в ночную тьму за окном. Фары выхватывают лишь небольшой участок лесной дороги. Даже луны на небе нет.

– Так вот, его арестовали. – Синдзё с непроницаемым лицом сжимает руль. – Как тебе вопрос, который задал ему Саку?

– А?

– Ты же слышала.

Профиль неподвижен, взгляд устремлен вперед. Значит, Синдзё тоже слышал? Сердце у меня начинает биться чаще. Синдзё, конечно, не способен унюхать ложь, как Саку-сан, но его серьезность тревожит.

– Вроде бы… он спросил, каково ею владеть.

– «Вот так».

– А? – Я глупо таращу на него глаза.

– Он спросил: «Каково это – вот так ею владеть?» Он очень тщательно слова выбирает. Саку никогда не лжет и о своих желаниях всегда говорит честно, так что мне стало любопытно. Я потом его спросил, зачем ему это знать.

Мы проезжаем элитный жилой район. Тихие опрятные улицы в тусклом свете фонарей совершенно безлюдны, отчего выглядят пугающе ненастоящими.

– Он ответил, что хотел понять разницу между одержимостью и привязанностью.

– Одержимостью… и привязанностью?..

– Да. Чтобы разобраться, что чувствует к тебе.

Я замечаю, что ставшее уже привычным обращение «Итика-тян» снова куда-то делось.

– Он таких людей, как ты, никогда не встречал и потому хочет держать тебя поближе, – продолжает Синдзё. – Чтобы ты не пахла чужими. Но, думается, Саку не на тебе повернут, а на твоем запахе. Ты его слушаешься, делаешь, как он говорит. Пользуешься средствами, которые он тебе дает, даже питаться стала по-другому. То есть, выходит, твой запах сейчас – это полностью его рук дело. Саку сам его создал – примерно как парикмахер «создал» волосы своей клиентки…

Я холодею. Будто от лица вдруг отхлынула вся кровь.

– Саку-сан не такой! – Мой голос срывается, и Синдзё кидает на меня быстрый взгляд.

– Он сам это сказал. Мол, задумался, в чем разница между ним и тем извращенцем.

Синдзё тормозит у светофора. Машин на дороге, пока мы ехали, прибавилось. На соседней полосе – минивэн с семьей внутри: двое детей, мальчик и девочка, смеются, уцепившись за спинки родительских сидений. Такое ощущение, что это происходит где-то невероятно далеко.

– Вреда тебе Саку не причинит, – задумчиво произносит Синдзё, словно пытаясь убедить самого себя. – Правда, кое-что общее у них с парикмахером все-таки есть – к сожалению. Понимаешь, он в глубине души уверен: люди не должны меняться, особенно те, кого он сам выбрал. Перемены для него потрясение. Но в действительности меняется каждый, это естественно и обычно. Парикмахер пытался контролировать изменения и дошел в конце концов до уголовщины. Саку так делать не станет – он просто от тебя откажется. Такой человек.

Сзади сигналят: загорелся зеленый. Синдзё, трогаясь с места, с раздражением цокает языком. Разноцветные неоновые огни ночного города сливаются в единое облако.

– По мне, так если он сам не понимает, где привязанность, а где одержимость, – это проблема. Значит, он уже не в себе.

– …Вы это говорите, потому что обо мне заботитесь? – спрашиваю я.

– Да как сказать… – не слишком вежливо бурчит Синдзё.

Наверное, он стремится до меня донести: я могу уйти, если хочу. И прежде всего потому, что беспокоится за Саку – друга детства и партнера по работе.

Но я в этот момент вдруг ясно осознаю, чего хочу на самом деле: сделаться одним из тех флаконов с ароматами, что хранятся в кабинете у Саку-сан на полке. Стоять там, сберегая аромат, который он выбрал, в чистом, прозрачном стекле, открытом его взгляду. Навечно. Сейчас, удаляясь от особняка, я всей душой желаю быть именно там.

Придя туда в первый раз, я сказала Гэну-сан, что мне вспоминается книга «Ресторан, где много заказов». Охотников в той сказке в последний момент спасли собаки – если бы они продолжали исполнять все распоряжения дикого кота, то их бы раздели до нитки, а потом съели. Но подспудно у меня есть ощущение, что эта участь, в сущности, не слишком плоха. Ведь так можно стать пустой – свободной от всего, что внутри.

Странное желание, да? Интересно, если его унюхает Саку-сан, он решит, что я изменилась?

Эти мысли безостановочно крутятся у меня в голове. Синдзё не произносит больше ни слова, пока мы не оказываемся возле моего дома. Там, когда я отстегиваю ремень, он, не глядя на меня, вдруг негромко говорит:

– За морковный кекс спасибо, вкусный.

Похоже, его смущает, что он сунулся не в свое дело. Я благодарю его и наблюдаю, как машина срывается с места и мгновенно растворяется в ночи.

Стоит открыть дверь квартиры, и меня приветствует тот же аромат, что в спальне Саку-сан. До меня доходит, что и стиральный порошок он дал мне такой же, как у него.

Я медленно вдыхаю, полностью растворяясь в этом запахе.

Саку-сан теперь надевает поверх белой рубашки свитер – шерстяной, крупной вязки и тоже очень свободный. Запахи овечьей шерсти и включенных обогревателей заставляют ощутить: пришла зима.

Снег в нашем приморском городе – редкость, но и зелени в саду не осталось – одни лишь пожухшие листья. Гэн-сан, которому в эту пору нечего делать, коротает время, осматривая дендрарий. Для готовки у меня теперь только сушеные травы.

Я обжариваю муку с маслом, чтобы приготовить «ру» – основу для белого соуса, когда в дверь звонят. Следующий посетитель должен прийти только через полчаса, и я паникую: руки у меня сейчас заняты.

– Дочка, к нам гости! – доносится голос Гэна-сан. Похоже, это он впустил их в дом: я слышу шаги нескольких пар ног.

– Простите, в гостиной пока холодно. Проходите сюда, пожалуйста! – откликаюсь я, выключая плиту: мука начала менять цвет.

– Пахнет вкусно, – говорит Гэн-сан, заходя на кухню.

– Сегодня будет ягненок в сливочном соусе с бадьяном и лимоном. Саку-сан недавно купил целую гору органических лимонов из Сэтода.

– О, то-то я и смотрю – он в последнее время все с ними возится.

– Я тоже попробовала лимонную настойку сделать.

Гэн-сан, не снимая рабочих перчаток, водружает на подставку для кастрюль сверток из фольги.

– Как насчет того, чтобы печеным бататом перекусить? Я его на печке испек, у себя в сторожке.

– Здорово, спасибо! Давайте масла добавим, будет еще вкуснее.

– Вот и отлично.

Пока мы с увлечением обсуждаем батат, подошедший Синдзё у меня за спиной гнусавит:

– Черт, вообще носом ничего не чувствую… – и заходится громким кашлем.

– Давай, меня, старика, еще зарази! Совсем ума нет! – обрушивается на него Гэн-сан, и Синдзё ежится.

– Подождите, а посетитель где? – спрашиваю я: никого, кроме них двоих, не видно.

– В гостиной ждет, – сквозь кашель сообщает Синдзё. – Постоянная клиентка.

Гэн-сан, морщась с нескрываемым отвращением, снимает с шеи полотенце.

– На, хоть рот прикрой!

– Фу! Стариковских тряпок мне не хватало!

– Что-о-о?!

Совсем разбушевались. Я протискиваюсь мимо них и иду в гостиную. Когда я, постучав, захожу, ко мне оборачивается стоящая у окна женщина. Впечатление она производит ошеломляющее. Гостья затянута в черную кожаную куртку, а прямые, до подбородка, волосы блестят, будто мокрые. Длинные стройные руки и ноги напоминают о каком-то грациозном хищнике.

Впрочем, дело не в том, как она выглядит. Это все запах – он-то и наводит на мысли о хищном звере. Женщина смотрит на меня миндалевидными, густо подведенными глазами. От нее исходит ощущение опасности: попади к такой в лапы – и уже не вырвешься.

– Простите, пожалуйста. Вам, наверное, холодно. – Я отвожу взгляд и включаю обогреватель посильнее.

Гостиная расположена у входа, и поэтому здесь холоднее всего. Я собираюсь принести плед, но гостья плавным движением вытягивает руку, указывая пальцем в мою сторону. Ногти у нее ярко-алые.

– Ты поранилась?

Голос куда мягче и приятнее, чем я ожидала. Я осматриваю себя и вижу внизу на рукаве уже почти побуревшее пятно.

– Вряд ли… – начинаю я, но слова застревают в горле. Женщина кажется до странности возбужденной, ее глаза блестят, но в этом блеске не жар, а лед – холодное, безжалостное пламя…

Дверь гостиной вдруг хлопает с громким стуком. Женщина вздрагивает и отвлекается. Саку-сан, не выпуская из рук дверной ручки, смотрит на гостью, прищурившись.

– Нет, Нина-сан, – произносит он. – Это кровь ягненка. Он уже тушится с букетом гарни и бадьяном. Но вы ведь предпочитаете сырое мясо, да?

– Язвишь, как всегда. – Та, кого он назвал Ниной, отворачивается и садится на диван, положив ногу на ногу. – Ты прекрасно знаешь, что кровь животных меня не интересует.

Эту реплику Саку-сан не комментирует, говоря лишь:

– Давно не виделись.

– Я уезжала из Японии, путешествовала.

– Да, я чувствую. У вас и запах немного изменился. Если желаете, как обычно, кожаный аромат, я бы рекомендовал добавить чуть больше корицы.

– На твое усмотрение.

Тут я наконец понимаю, что ее парфюм создал Саку-сан. Если уж на то пошло, я впервые встречаю в жизни человека, который использует созданный им запах: обычно здешние клиенты приобретают ароматы для личных целей и хранят свои заказы в секрете.

Снова оглядываю Нину-сан и с трудом удерживаюсь от вздоха. Ни на что не похожий, аромат идеальным образом подчеркивает ее привлекательность. Саку-сан и правда гений.

– Тогда подождите немного, – говорит он, глазами показывая мне следовать за ним. Закрыв за собой дверь, он с досадой ворчит: – Сделай этому идиоту ингаляцию паром. – Он имеет в виду Синдзё. – И передай, что надо быть непроходимым тупицей, чтобы тащить свои вирусы в дом, где работает парфюмер.

– А какие травы для ингаляции взять?

– Эвкалипт, тимьян, медуницу, мелиссу, нандину, мальву и душицу. Эфирные масла – бергамот и кипарис, – проговорив это на одном дыхании, Саку-сан удаляется на второй этаж.

За обеденным столом Гэн-сан и Синдзё едят печеный батат. Гэн-сан поставил на плиту свой заварочный чайник, чтобы приготовить любимый киотосский чай. Синдзё надсадно кашляет, рассыпая повсюду крошки картофеля.

– Сейчас будем ингаляцию делать, – говорю я, и он со стоном поднимается на ноги. – Саку-сан велел.

– Тогда я пошел.

– Думаю, он вас сюда больше не пустит.

Синдзё плюхается обратно на стул. Я ставлю воду на сильный огонь и, пока она греется, присаживаюсь за стол, где мне наливают чашку крепкого чая. Насыщенный, «с дымком» аромат удивительно подходит Гэну-сан. Вспоминая сегодняшнюю гостью, я думаю, что, быть может, когда человек находит тот самый, свой запах, его облик будто становится четче, как если бы кто-то подсветил его контуры.

– Такая красивая, – говорю я вслух. К моему удивлению, Синдзё, обычно неравнодушный к привлекательным женщинам, на этот раз кривится.

– Красивая-то красивая, но держаться от нее лучше подальше, – произносит он, понизив голос.

– Она актриса или модель?

– Ни то, ни другое. Дизайнер вроде какой-то. Семья у нее непростая… из этих… Отец, говорят, второй по старшинству в одном из кланов. Вот она и делает что хочет, перечить никто не смеет, а родные все прикрывают. Меня она вообще за человека не считает – я так, водитель.

– А что именно родные прикрывают-то? – спрашиваю я.

Синдзё опять заходится кашлем.

– Ее все знают, – хрипит он, косясь в сторону гостиной. – Говорят, она кровь любит. Кто с ней в постели оказывается, целым не уходит. – Я вспоминаю лицо гостьи, заметившей пятно у меня на рукаве. – Ты ее видела. Она красивая, сексуальная, мужики за ней толпами бегают, но им это дорого обходится. Большинство оказывается в больнице – и никто потом не рассказывает, что случилось. Я сперва думал, что с ними ее отец так разбирается, но, похоже, она сама все это творит. Хобби, говорят, у нее такое.

– Хобби? – одновременно переспрашиваем мы с Гэном-сан, удивленно наклонив головы. Синдзё глядит на нас с досадой.

– Что непонятного? У меня, между прочим, горло болит… Садистка она, вот что. Любит делать больно. Вроде даже кто-то видел, как из ее комнаты выносили матрас, залитый кровью. А еще говорят, что она вампир.

– Уж прямо вампир, – усмехается Гэн-сан и толерантно добавляет: – Если по согласию, то это личное дело каждого.

– Так-то оно так, но уж слишком далеко она заходит… – бросает Синдзё. В этот момент начинает свистеть закипевший чайник, и я встаю с места. Травы, которые рекомендовал Саку-сан, я кладу в эмалированный тазик, заливаю кипятком, добавляю несколько капель эфирных масел и ставлю тазик перед Синдзё. Гэн-сан помогает мне накрыть голову больного большим полотенцем и заставляет его пригнуться над паром.

– Открывайте рот и дышите глубоко! – говорю я.

– Фу! Запах ужасный! И горячо! – возмущается Синдзё из-под полотенца.

Гэн-сан хохочет.

– Сидите так десять минут. – Я возвращаюсь на кухню, чтобы заварить имбирный чай.

Когда я снова оказываюсь в гостиной, Сакусан уже вернулся из кабинета. На носу у него очки, он укладывает в белую коробку флакон с духами. Ставлю чашки на стол и слышу, как Нина-сан тихонько благодарит меня своим нежным голоском. Россказням Синдзё я не очень верю, но инстинктивно подворачиваю рукав так, чтобы крови не было видно. Нина-сан, не глядя на меня, продолжает:

– Сегодня у меня есть еще один заказ.

– Слушаю. – Саку-сан сцепляет перед собой руки. Я встаю рядом с диваном, взяв поднос под мышку: никаких сигналов – уходить или оставаться – мне не дали.

– Я хочу тот самый аромат. – В глазах Саку-сан что-то мелькает. – Помнишь, я тебя просила? Чтобы ты, когда придет время, воссоздал для меня аромат свежей крови.

– Помню.

– Я влюбилась. – Нина-сан расцветает улыбкой. Саку-сан с невозмутимым видом снимает очки и убирает их в нагрудный карман.

– Я вас также предупреждал, что он может иметь и обратный эффект. Если жажда сильна, он может раздуть ее еще сильнее – так, что вы не сможете сопротивляться.

«Все равно как запах пирога для голодного ребенка», – повторяет Саку-сан то же, что сказал однажды другой клиентке – той самой Фудзисаки-сан, которая от запаха любовника повредилась умом и пошла на преступление.

– Думаешь, решу и правда попробовать человечинки? Не смогу удержаться? – Нина приоткрывает рот в искреннем изумлении. При взгляде на ее белые здоровые зубы становится ясно, что она никогда не знала нужды. – Я не собираюсь причинять в этих отношениях боль – ни физическую, ни душевную. И потому прошу об аромате.

– Но вы…

– Да, мне нравится человеческая кровь. Я возбуждаюсь, только если чувствую запах свежих ран. Когда я тебе в этом призналась, ты не назвал меня извращенкой. Не велел мне лечиться, как другие. Ты сказал, что поможешь мне жить с этим желанием. Почему же у тебя сейчас такой озадаченный вид?

Я невольно бросаю взгляд на Саку-сан. Дымчатые глаза не устремлены в пространство – он смотрит прямо на Нину-сан, и в его зрачках видно ее отражение.

– Я не то чтобы озадачен. Скорее в сомнениях.

– Я плачу тебе не за то, чтобы ты сомневался. Уважай мой выбор.

Это чистая правда. Именно так Саку-сан всегда и поступал.

– И верно, – отвечает глубокий голос. – Я превращу ваше желание в аромат и доставлю вам в хрустальном флаконе.

– Спасибо. – Нина поднимается на ноги. – Тогда я смогу любить, не делая больно. – Она поворачивается ко мне: – Благодарю за чай.

Улыбается она по-прежнему ослепительно – даже у меня что-то екает в груди, хоть я и не мужчина. Но, может быть, любимый человек, о котором говорит Нина-сан, – как раз женщина? Если так, то Саку-сан наверняка догадался об этом по запаху.

– Я сделаю все как можно скорее, – обещает он, не двигаясь с места.

– Верно, чем быстрее, тем лучше. – Глаза Нины-сан смеются. – До свидания. – Глубоко поклонившись, она выходит из комнаты. Из соседней комнаты раздаются удивленный голос Синдзё и ее смех. Саку-сан наконец усмехается тоже.

– Привозить ее и отвозить – его работа.

Я убираю остывший чай.

– Саку-сан…

– Нина-сан не лгала, говоря о своем выборе. И ее желание не причинять боли, и ее жажда крови – подлинные. В этом я уверен. Полагаю, с помощью аромата она хочет совместить одно с другим. Посмотрим, что получится. – Саку-сан кидает взгляд на меня, но тут же отводит глаза. – …Может ли существо аморальное, как дикий зверь, жить среди людей?

– Что?

Он встает на ноги, взгляд снова устремлен в пространство. Наверное, я ему надоела своими расспросами. Лучше сменить тему разговора.

– Саку-сан, я сделала лимончелло из тех лимонов, которые вы купили. Попробуете?

– Да, давай, – соглашается он, все так же глядя сквозь меня. – В кабинет принесешь?

– Да, сейчас.

Мне отчего-то неловко смотреть ему в глаза, поэтому я собираю на поднос чайные чашки и спешу уйти из гостиной.

В столовой никого. На обеденном столе полный беспорядок: тазик, скомканная фольга, бататовая кожура. Пока я прибираюсь, мне удается немного успокоиться.

Саку-сан сегодня на себя не похож. Никогда прежде он не сомневался, принимая заказы, решение всегда оставалось за клиентом – даже если Саку-сан видел, что оно приведет к катастрофе. В этом суть его работы. Сперва я не могла смириться с таким отношением – оно казалось мне безответственным и бессердечным. Но Саку-сан твердо держит свою линию, и со временем я начала видеть в этом источник уверенности и спокойствия.

Может, он снова вспомнил что-то из детства, как было с Сё?

Я осторожно наливаю в бокал густую желтую жидкость, стараясь, чтобы не попала кожура лимона со дна банки. Чуть-чуть – всего на сантиметр-полтора от донца. Наверное, надо было взять ликерную рюмку из кабинета Саку-сан.

Лимончелло напитан весенним солнцем. Подняв бокал к свету, я вижу, как от его яркости даже серое зимнее небо за окном словно бы выглядит бодрее. Надеюсь, Саку-сан тоже встряхнется.

С бокалом в руке я отправляюсь наверх. Теплые солнечные лучи играют на отполированных до блеска перилах лестницы. Подойдя к шоколадно-коричневой двери, стучу.

– Войдите, – говорит изнутри темно-синий голос.

Металлическая ручка холодит руку. Я толкаю дверь, и она распахивается в темноту.

Воздух колышется, и что-то прохладное задевает мою щеку.

Я оказываюсь в облаке запаха. Мертвенно-бледного запаха смерти.

У моих ног разбивается выскользнувший бокал.