Когда я только начинала работать в особняке, Саку-сан как-то сказал: «Запахи воспринимаются напрямую гиппокампом, и информация о них сохраняется навечно».

Но этого «навечно» никто не осознает. Пока не столкнется снова с запахом, который отомкнет воспоминания.

Беседовали мы в гостиной – в разгар дождливого сезона, когда из окон лился неяркий, рассеянный свет. Саку-сан сидел на диване и говорил своим глубоким, темно-синим голосом, пока я натирала полиролем мебель и оконные рамы. Сдержанный благородный блеск старого дерева. Лавандовый запах тряпки в моих руках.

Я все помню – и пытаюсь уцепиться за ощущения этого светлого момента.

Но по стенам бегут трещины, штукатурка крошится, все рассыпается на куски: витражные окна, от которых на пол ложатся теплые цветные пятна, резные перила лестницы, уютная кухня, кладовая с заготовками и сушеными травами, зеленый огород, полки с парфюмерными ингредиентами – особняк рушится вокруг меня.

Я не могу даже позвать Саку-сан.

Деревянный пол уходит из-под ног, и я проваливаюсь в пучину воспоминаний.

Там царит полумрак, лишь холодный свет монитора обрисовывает контуры предметов. Запах пыли, запах несвежего тела, спертый воздух. И едва уловимый бледно-голубой запах чего-то химического.

Передо мной светящийся экран. Несоразмерно большой монитор стоит на письменном столе, предназначенном для школьника. Клавиатура с полустертыми латинскими буквами, лоснящаяся черная мышь, похожая на гигантского жука. Включенный компьютер слегка гудит и чуть заметно вибрирует. Под столом и рядом с ним навалены какие-то непонятные устройства – прямоугольные коробочки, на которых мигают зеленые и желтые огоньки; концы спутанных в клубок проводов тянутся к розеткам в стене.

Время в комнате давно остановилось: меняются только модели электронных устройств, с каждым разом все более современных. Брат, разумеется, ничего не зарабатывал – видимо, их покупала ему мать.

Она продолжала надеяться, потакать ему, закрывать глаза на правду; и вот результат – здесь, за моей спиной. Обрюзгший отвратительный мужчина, потерявший всякое сходство с ребенком, которым когда-то был, висит в петле, и слюна капает у него изо рта.

Я не в силах обернуться.

Мой взгляд прикован к компьютеру – единственной живой вещи в комнате. Оболочка человека позади меня – не мой брат. В голову лезут дурацкие мысли: быть может, брат теперь переселился в этот светящийся экран? Просто сбросил ненужное, мешавшее ему тело, но сам никуда не исчез…

На экране – ряды букв, похожих на насекомых.

Мертвые буквы. Последние слова моего брата.

Щурясь, я подхожу ближе, опираюсь на стол. Пальцы касаются мыши. (В памяти всплывает ощущение от прикосновения к пластику – ни теплому, ни холодному.) Мышь мигает красным светом – будто пытается закричать.

В следующий момент экран гаснет, и слова исчезают, будто залитые черной краской.

Из горла рвется вопль.

Постой!

Я хватаю мышь и начинаю яростно кликать. Она захватанная, шершавая на ощупь от следов кожного жира; мысль об этом заставляет содрогнуться.

Экран остается черным.

Я снова кричу. Нет! Постой! Все исчезло!

Брат… все, что осталось от брата…

– Что исчезло? – слышу я тихий вопрос.

Вдруг понимаю, что сейчас я в кабинете у Саку-сан. Здесь полумрак, шторы задернуты, одна из стен сплошь состоит из полок, где выстроились флаконы с ароматами и ликерные бутылки. Воздух неподвижен, как вода на морском дне.

Но что-то не так… Запах. Запах не такой, как всегда. Волосы на теле стоят дыбом. Саку-сан пристально смотрит на меня, держа в руке серебристый пульверизатор. Дымчатые глаза сливаются с окружающим полумраком, лишь белки глаз кажутся неестественно яркими.

– Я… я только что… была в комнате брата…

– Тебя перенес туда знакомый запах. – Саку-сан медленно поднимает руку с тускло поблескивающим распылителем. – Итика-сан, ты не пользуешься компьютером не потому, что не умеешь. Я воссоздал все элементы: озон от статического электричества, нагретую пыль, химикалии, которыми чистят печатные платы. Каждый из них пахнет по-своему.

– Компьютерный запах…

– Да. Ты забыла про него, но твое тело помнило – и подсознательно его избегало. Люди лгут даже самим себе, – бесстрастно говорит Саку-сан и направляет на меня носик распылителя. Палец начинает двигаться.

Я бездумно выбрасываю руки вперед и хватаю его за запястье. Кожа у него очень холодная.

Что происходит? Меня удивляет мой порыв, но принимать этот запах отказывается все мое существо. Я не желаю больше чувствовать ничего подобного. Не желаю больше помнить. И не могу выпустить запястье Саку-сан. Что делать? Мозг отключается, в сознании сплошное белое поле. Но я не могу избавиться от воспоминаний.

Что я натворила? Почему я тогда кричала?

Мне страшно.

Саку-сан осторожно гладит тыльную сторону моей ладони, и я с удивлением поднимаю на него глаза.

– Не бойся, – говорит он. – Я больше не буду.

Он медленно и осторожно, словно развязывая узел, убирает мои руки, и я, вдруг лишившись сил, оседаю на пол.

– …В тот день, когда мой брат повесился… На экране его компьютера был текст. Я что-то тронула – и он исчез. Может, это были последние слова…

Саку-сан продолжает стоять прямо. Сверху доносится его спокойный темно-синий голос:

– То есть это была предсмертная записка?

– Не знаю… Я не читала. Стерла все до того, как успела прочесть.

– Сама стерла?

– Наверное… Все пропало, когда я подошла. Экран вдруг погас, и компьютер выключился.

Повисает молчание.

– Интересно, почему… Может, там был таймер, чтобы текст удалился автоматически?

Качаю головой. Теперь я помню все.

Я не попыталась включить компьютер снова. Не обратилась к специалистам. Даже не сказала матери, что компьютер был включен. Компьютер, в котором, возможно, остались последние слова моего брата, отправился на свалку – вместе со стоявшей в комнате мебелью.

Я ничего не хотела читать.

Не хотела знать, что происходило в голове у брата, пока он сидел взаперти в своей комнате. Он стал мне чужим. Что он мог нам сказать?

– Нет. Я стерла сама, специально. Просто не могла больше все это выносить. Мне казалось, он ведет себя как законченный эгоист: заперся в комнате, связал нас по рукам и ногам, а теперь еще желает оставить после себя какие-то слова…

Я вглядываюсь в прожилки дерева на полу. Глаза уже привыкли к темноте и различают овалы и изгибы – но лица брата я увидеть не могу. Я больше его не помню.

– Наверное, я на него злилась. Он умер, а мне было не жаль. И сочувствия не было. И горя – хотя, казалось бы, родного человека не стало. Даже после похорон, где были только я и мать, все осталось по-прежнему. Я ничего не ощущала. – Говорить тяжело, но я продолжаю буквально выкашливать слова. – А ведь я скрывала его существование. Я не заботилась о брате, как мать. Избегала его. Получается, я тоже вела себя эгоистично. Прикрылась своей усталостью и стерла предсмертную записку – как будто брата у меня никогда не было. И даже об этом своем поступке тоже забыла – как удобно!

– Чувство вины может быть таким сильным, что блокирует память, – говорит Саку-сан. – Психика не выдержала – ты закрылась от воспоминаний и подавила все эмоции. – Ко мне приближаются кожаные туфли – мягкие, из овечьей кожи, Саку-сан очень их любит. – В родственных отношениях я не слишком разбираюсь. И не думаю, что они так уж необходимы. Но я знаю, что горе не всегда выражается в слезах. Видимо, это был твой способ оплакать утрату.

– Оплакать…

– Да, ты переживала горе – вот и замкнулась в себе. – В поле моего зрения появляется белая рука. – Вставай. Здесь осколков полно.

Только сейчас я вспоминаю, что разбила бокал с лимончелло.

Я поднимаю голову и смотрю на Саку-сан. Стоит мне поймать его взгляд, и я тону в этих глазах – дымчатых, словно бы устремленных куда-то вдаль. Саку-сан как будто полон заботы – и выражение лица, и голос, и руки, которые меня поддерживают.

И все-таки я ощущаю странный диссонанс. Может, из-за запаха, который по-прежнему витает в комнате.

– …Саку-сан? – В его взгляде что-то мелькает, и я пытаюсь понять что.

Он лишь безмолвно улыбается – я угадываю это даже в темноте, так долго я наблюдала за его лицом и жестами. Как за небом, лесом и садом – каждый день, что проводила здесь.

– Я вызову тебе такси.

В ответ бросаю на него отчаянный взгляд: в голове у меня туман, но я чувствую, что не хочу уходить.

– Теперь с тобой все в порядке, Итика-сан. Тревожиться не о чем. Когда вернешься домой, хорошенько согрейся и постарайся уснуть. Здесь я сам уберу.

Саку-сан отводит меня вниз, усаживает на стул и подносит к моим ноздрям флакон с эфирным маслом. Аромат бодрит. Саку-сан говорит, что это мята перечная, от головной боли, но мне чудятся там и другие нотки. Сознание немного проясняется, хотя руки и ноги по-прежнему тяжелые.

– Саку-сан… – зову я, но он не смотрит на меня и уходит на кухню, откуда вскоре слышится звук льющейся воды. Через пару секунд я вспоминаю, что в раковине так и осталась немытая чашка – та самая, в которой я подавала чай Нине-сан. Стрелки настенных часов даже оборот завершить не успели, а кажется, будто с тех пор прошла вечность.

Мой мир изменился в одно мгновение: созданный Саку-сан запах перевернул его с ног на голову.

Оказалось, что я все это время лгала.

Мне хочется помочь Саку-сан: помыть посуду, вытереть разлитый по полу лимончелло, но тело отказывается подчиняться.

– Такси приехало, – говорит он чуть раньше, чем раздается звонок. Когда я уже в машине и дверь закрывается, мне кажется, будто я слышу: «Прощай».

Добравшись до дома, я вынуждена буквально ползти вверх по лестнице. Аппетита нет, тело налито тяжестью, но по совету Саку-сан я наполняю ванну горячей водой. Когда я усаживаюсь туда, обхватив руками колени, и добавляю немного ароматического масла, то вдруг ощущаю, как все тело расслабляется. Одновременно глаза заволакивает пеленой, и слезы начинают литься ручьем. Они падают в ванну, и по поверхности воды идут маленькие круги.

Из горла рвутся рыдания. Я шумно вздыхаю, выпуская из легких теплый воздух, давлюсь, чуть слышно шепчу:

– Прости… прости…

Я повторяю это снова и снова – не могу остановиться, хоть и знаю, что никто не услышит.

Я прошу прощения за то, что закрылась от воспоминаний. За то, что не горевала. За то, что не выслушала. Я действительно всем сердцем раскаиваюсь – и тяжесть, которую несла с тех самых пор, спадает с плеч.

Я могу помнить о том, что сделала, – и не потерять себя.

«Теперь с тобой все в порядке», – сказал Саку-сан, и он прав.

Фигура брата отступает, оставаясь в прошлом, – будто растворяется в горячей воде.

Я прошу прощения и за это, плача, пока не теряю голос.

На следующий день я тщательно мажу опухшие веки молочком и выхожу из дома. Тучи над головой нависают низко, точно вот-вот пойдет снег; я сажусь в автобус и привычной дорогой отправляюсь в особняк.

Онемевшими от холода пальцами вставляю ключ в замок. Внутри дома так холодно, что с каждым выдохом изо рта поднимается белый пар.

Я включаю обогреватели по всему дому и иду на кухню. Записки с рецептами нет – ни на обеденном столе, ни на кухонном. Раздумывая, что же тогда приготовить, ставлю на плиту чайник. Меж тем на лестнице слышатся тихие шаги.

– Доброе утро, – здороваюсь я, но приветствие остается без ответа. Выглянув из кухни, я вижу Саку-сан, который в длинном кардигане стоит у обеденного стола.

Ведет он себя непривычно отстраненно. Что-то явно не так.

– Зачем ты пришла? – звучит холодный вопрос. «Как это – зачем?» – хочу переспросить я, но не могу выдавить ни слова, лишь беспомощно открываю рот. Саку-сан слегка наклоняет голову. – Итика-сан, ты свободна. Тебя больше ничто не держит.

– Ч-что?

– Ты ведь хорошо вчера спала? – усмехается он. Лицо кажется удивительно красивым. Раньше я никогда об этом не думала. Сердце в груди бешено колотится.

– Ты поняла, что я вчера с тобой сделал?

– Саку-сан, вы отомкнули мои воспоминания…

Он перебивает:

– Все это время я пользовался тем, что ты травмирована.

– Пользовались? – Я чувствую себя полной дурой, потому что никак не могу взять в толк, о чем он.

– Высвободить твои эмоции оказалось очень легко, но я до сих пор от этого воздерживался. Знаешь, почему? – Моего ответа он не ждет. – Потому что мне так было удобнее.

В сознании что-то щелкает. Я уже спрашивала его, почему он выбрал меня. «Твой запах не слишком навязчивый. Наверное, потому что у тебя нет сильных эмоциональных перепадов», – без колебаний ответил он тогда. И Синдзё недавно сказал: «Если ты изменишься, он легко от тебя откажется».

Вот, значит, как. По телу расползается ледяная безысходность. Своим клиентам Саку-сан всегда дает право выбора. Он исполняет любые прихоти – аромат любого порока, любого запретного плода; но решение в итоге остается за заказчиком. Единственное, чего он не принимает, – это запах лжи.

Вчерашний аромат предназначался не для меня. Выбор был не за мной, а за Саку-сан. Как же я медленно соображаю!

Саку-сан по-прежнему улыбается, скрестив руки на груди. Мне неловко смотреть ему в глаза, и я, зажмурившись, вижу мысленным взором аккуратные ряды флаконов в его кабинете. Они спокойно дремлют рядом с Саку-сан. А я так и не смогла стать одним из них.

– Духи, которыми не пользуешься, нельзя выставлять на свет – запах изменится. Их хранят в темном и тихом месте, пока не настанет час. То же самое сейчас происходит с тобой. Ты изменишься и уйдешь отсюда. – Привычно мягкий голос сейчас терзает мне сердце, как острые шипы. Больно. Больно. Не хочу дальше слушать.

Отчаянно прикусываю губы, чтобы не закричать.

Все эти чувства Саку-сан наверняка тоже чует – и запах, должно быть, ему неприятен. Он быстрым движением выхватывает из нагрудного кармана очки в серебряной оправе и надевает их – как перед клиентами, когда дослушает их историю.

Саку-сан не изменился. Изменилась только я.

Я выпрямляюсь и, сложив руки, кланяюсь.

– Спасибо вам.

– И тебе спасибо, – отвечает он без колебаний. Посмотреть ему в лицо я так и не решаюсь.

Саку-сан сразу же удаляется на второй этаж – даже не притронувшись к воде, которую я вскипятила. Поспешно собираю вещи и покидаю особняк. Пока я раздумываю, стоит ли запирать дверь, сзади раздается голос:

– Что-то ты сегодня поздно, дочка. – Колеса стучат по камням: Гэн-сан заходит в ворота, катя перед собой тачку, доверху полную потемневшей жухлой листвы, – видимо, ходил в лес за перегноем. – Холодно. Вот бы похлебки горячей – касудзиру, например, из рисовых отрубей, и чтобы имбиря и корня лопуха побольше. Интересно, Саку-сан согласится? – Он потирает нос рукой в рабочей перчатке и ежится от порыва ледяного ветра.

Здешняя жизнь будет идти своим чередом – только без меня. Все они – Гэн-сан, Синдзё, Саку-сан – такая же неотъемлемая часть пейзажа, как и сам дом.

Но не я.

– Извините, Гэн-сан, касудзиру приготовить не смогу.

– Может, и правда – такая простая еда ему не по вкусу будет… Саку-сан пряности любит.

– Нет, я не про то. Спасибо за то, что были ко мне так добры, – кланяюсь я.

С лица Гэна-сан мгновенно сползает улыбка, и он, бросив тележку, подходит ближе.

– Дочка, что случилось?

Надо сделать усилие и улыбнуться.

– Все нормально. Просто я здесь больше не нужна.

– Это что значит? Он тебе так сказал? – багровеет Гэн-сан и хватает меня за плечо, но тут же, заметив свои грязные перчатки, смущается и убирает руки. Я невольно хихикаю.

– Нет, Саку-сан не говорил. Но, думаю, так и есть. Я себя переоценивала.

Где-то глубоко у меня теплилась слабая надежда. Мы узнавали истории клиентов, разговаривали друг с другом, ели за одним столом, делились воспоминаниями о прошлом… Мне казалось, что если я останусь рядом, то смогу понять Саку-сан. Смогу рано или поздно дотянуться до его одинокой души.

Но он сам как-то сказал, что людей, которые его понимали бы, не существует. Наверное, он в них и не нуждался. Я на эту роль точно не подхожу.

– Вы говорили, что он видит расцветающие цветы даже в темноте. У него другой взгляд на мир.

– Ну, тут уж… – мнется Гэн-сан.

– Не беспокойтесь. Просто мое место не здесь, вот и все. – Едва я это произношу, как в голове будто проносится свежий ветерок. Так ведь и есть!

– Дочка, что он тебе сделал? – рычит Гэн-сан, явно стараясь удержаться от обвинений.

– Показал, как пахнет искупление.

– Искупление?

Я киваю. Мне нужно было встретиться лицом к лицу с прошлым – и со своими чувствами. Саку-сан заставил меня об этом вспомнить. Моя искупительная жертва – жить в мире, которого боялся мой брат.

– Мне было здесь очень хорошо. Я только сейчас поняла. – Сухой пронизывающий ветер бьет прямо в лицо, и в носу начинает щипать. – Гэн-сан, идите, не стойте, холодно ведь! – Смеясь, я подталкиваю его в спину, раздутую от многослойной одежды.

Старик несколько раз оборачивается, но в конце концов исчезает за оградой зимнего сада. Мне до последнего кажется, будто он собирается что-то сказать.

Я опускаю ключ в почтовый ящик у ворот и ухожу, оставляя позади продуваемый зимним ветром лес.

…Уйдя от Саку-сан, я отправилась прямиком в книжный магазин, где купила журнал с объявлениями о работе. Сацуки-тян, расставлявшей книги на полках, я объяснила, что у меня закончился срок контракта. Она долго поглядывала на меня с недоверием, но о том, что произошло между мной и Саку-сан, я ничего рассказывать так и не стала.

Я зарегистрировалась в нескольких агентствах по найму и соглашалась на работу, которую мне предлагали. Обслуживание мероприятий, презентации продуктов питания, фабрика, колл-центр – во всем этом я не понимала ровным счетом ничего и так уставала, стараясь поспеть за другими, что после рабочего дня буквально валилась с ног. Тем не менее я продолжала брать одно задание за другим, боясь позволить себе даже единственный выходной. Мне было страшно, что стоит мне надолго оказаться в комнате – и я опять не смогу из нее выйти.

Сацуки-тян беспокоилась, не переутомляюсь ли я, поэтому мы периодически ужинали вместе. Всякий раз я вспоминала о других совместных трапезах, с Саку-сан и остальными, отчего сердце болезненно сжималось. Но я улыбалась и ела. Ела, спала, работала – не забывая заботиться о себе, как научилась делать за время работы в особняке.

– Знаешь, Итика, у тебя черты лица стали четче, что ли, – говорит, раскрасневшись от пива, Сацуки-тян. Я и сама замечаю что-то подобное.

Алкоголя я пока стараюсь пить поменьше. Раскладываю по тарелкам прозрачные листья пекинской капусты и куриные фрикадельки, наливаю бульон. Листья хризантемы Сацуки-тян отодвигает.

– Наверняка горькие.

– Ничего подобного, очень вкусно! – обижаюсь я.

– У тебя аппетит стал лучше, – замечает Сацуки-тян, щурясь по другую сторону от дымящегося блюда.

– Просто я решила жить.

– Что это за новости? – смеется она. – Ты ведь и так все время жила.

Эти безыскусные слова трогают меня до глубины души. Сацуки-тян была со мной рядом – когда я была слаба, когда убегала, когда менялась, сама того не сознавая. Всякий раз она оказывалась рядом и поддерживала меня со своей всегдашней улыбкой.

Стоит подумать об этом – и дышать становится трудно.

– Спасибо, – говорю я тихонько. Мир перед глазами плывет.

– Эй, Итика, ты что, плачешь? – Сацуки-тян поднимает взгляд от тарелки.

– Наверное, перебрала немного, – изображаю я улыбку. Слезы продолжают катиться, как я ни шмыгаю носом. Наконец мне удается успокоиться, и я выдыхаю.

– Поешь-ка, чтобы взбодриться! – говорит Сацуки-тян и накладывает мне в тарелку побольше еды. Некоторое время мы жуем молча.

– Что будем в бульон бросать напоследок? Рис или китайскую лапшу? – решаю я сменить тему разговора.

– И то и другое! – загораются глаза у Сацуки-тян. – …Между прочим, перед нашим книжным рождественскую елку поставили, огромную!

– Ух ты! Столько всего вспоминается! И рождественская ярмарка будет, как обычно?

– Да, приходи выпить глинтвейна!

В голове тут же всплывает рецепт: красное вино, немного бренди, ломтики лимона, апельсина и имбиря, корица, гвоздика, кардамон, мускатный орех, душистый перец и розмарин. Для сладости Саку-сан предпочитал добавлять не сахар, а мед.

– Кстати, о елках – знаешь, есть ликер, который из хвои делают. Называется «Сапен».

– Ого. Зеленый?

– Скорее желтовато-зеленый, прозрачный.

– Вкусный?

Я пытаюсь вспомнить свои ощущения от него, но получается плохо. И аромат, и вкус постепенно стираются из памяти.

– Сосновой смолой отдает. Бодрящий.

– Звучит страшновато.

– Вроде как есть места, где это традиционный напиток. Якобы он убивает микробы.

«Изгоняет нечисть», – всплывает в памяти голос Саку-сан. То же самое и с остролистом в рождественских венках. В Средние века в Европе растения и цветы с приятным ароматом вешали на окна и двери, чтобы отпугнуть демонов. Считалось, что в вечнозеленых листьях заключена жизненная сила. Саку-сан, помнится, предложил сделать венок из растущих в особняке трав. А потом, когда воздух станет посуше, еще и помандер. «Помандер?» – переспросила я, и он объяснил, что это амулет с вместилищем для благовоний. Но научиться его делать я не успела, потому что ушла.

– Амулет… – повторяю я про себя – так, чтобы Сацуки-тян не услышала.

Я все время под защитой ароматов, созданных Саку-сан. Уютные запахи помогают расслабиться, снимают головную боль и усталость, прогоняют болезни. Только покинув особняк, я узнала, что многие ароматические травы и специи обладают антибактериальными свойствами и укрепляют иммунитет.

Наверняка жизнь в окружении природных запахов помогла мне поправить здоровье – и душевное, и физическое.

Увы, те времена закончились.

– Что-то случилось? – спрашивает Сацуки-тян, разглядывая содержимое кастрюли.

– Ничего, – качаю я головой. – Может, в следующий раз томатный суп сделаем?

– Это какой?

– Добавим морепродукты, пусть будет что-то вроде буйабеса. Специй разных положим. И пармезаном сверху посыплем.

– Отлично, я согласна! – улыбается во весь рот Сацуки-тян.

…Тогда у меня ещё оставалось много сушеных трав с огорода в особняке. Потом минул Новый год, и первым закончился лосьон для лица. За ним – средства для волос, гель для душа, стиральный порошок, крем для рук, молочко для тела, шампунь… Простые бутылочки с неброскими наклейками постепенно пустели. Каждый раз, когда что-то заканчивалось, я пыталась найти похожий аромат, но, сколько ни вчитывалась в составы на этикетках, ничего толком подобрать не удавалось. Я уже и сама не могла вспомнить, какой запах ищу, – знала только, что попадается не совсем то.

Впрочем, спустя пару дней новый запах становился привычным и воспринимался уже как нечто само собой разумеющееся. Оставалось радоваться своему не слишком чувствительному обонянию: если бы воспоминания не стирались, было бы куда тяжелее. При мысли о Саку-сан, которому сбежать от них было некуда, мне становилось не по себе.

К тому моменту, когда запахи, связанные с ним, полностью исчезли из моей жизни, наступила весна.

Весна выдалась полная хлопот. Пока я была занята учетом товаров на складе, где подрабатывала, сакура быстро осыпалась из-за дождей. Сацуки-тян жаловалась, что не успела сходить на ханами, но решила зато сразу сесть на диету – готовиться к летнему сезону. Когда у нас совпадали выходные, она заходила за мной, чтобы позвать на прогулку.

Я наконец почувствовала, что могу позволить себе отдыхать – дней шесть в месяц. Раньше, если я сидела дома с утра до вечера, мне непременно снились кошмары. В такие ночи я готовила лимонад с ромашкой, как советовал Саку-сан, и аромат трав помогал спать крепко и спокойно. С приближением весны кошмары стали отступать, и к тому времени, как я сдала зимнюю куртку в химчистку, засыпать мне было уже не страшно.

Вечерами я иногда вспоминала Саку-сан. Однажды я спросила, почему все флаконы в его кабинете стеклянные.

– Потому что так содержимое лучше сохраняется, а примеси более заметны. А еще стекло, в отличие от металла или пластика, ничем не пахнет, – негромко, будто опасаясь нарушить тишину в комнате, объяснил он.

– Стекло совсем не пахнет? – переспросила я, и в глазах Саку-сан появилось знакомое выражение – словно его взгляд устремлен куда-то вдаль.

– Иногда я пытаюсь вообразить, каким бы был мир, если смотреть на него совсем по-другому – например, изнутри наполненной запахами ночи, – проговорил он.

Я представляю себе Саку-сан спящим на дне прозрачного стеклянного флакона, в темно-синем воздухе, – в обнимку с вечностью, о которой помнит лишь он один. Сперва мне кажется, что я рано или поздно забуду о времени, проведенном с ним рядом: ведь я не умею по собственному желанию отмыкать двери памяти.

Но потом понимаю: все эти воспоминания – и о брате, и о днях в особняке – продолжают храниться, надежно запертые, глубоко внутри, и мне становится немного легче.

…В мой выходной стоит отличная погода. В машинке стирается белье, а снаружи вдруг доносится смех Сацуки-тян. Я открываю окно навстречу ослепительному солнцу и ярко-красным розам.

Возле живой изгороди моя подруга беседует с хозяйкой дома, время от времени громко смеясь. Они в последнее время подружились. Волосы – с лиловым оттенком у сгорбленной хозяйки и с пепельно-голубым у Сацуки-тян – удивительным образом сочетаются, делая их похожими, несмотря на разницу в возрасте. Сацуки-тян замечает меня и машет рукой.

– Можешь подождать – сейчас белье развешу и спущусь? – кричу я.

– Конечно! – звонко отзывается она.

Сацуки-тян, будучи на диете, не любит оставаться дома – говорит, что на улице меньше чувствуешь голод. Она тут же отворачивается и возвращается к прежнему занятию – помогает хозяйке, которая возится с вьющимися розами.

Я доедаю свой простой завтрак – тост с джемом, развешиваю постиранное и спускаюсь вниз. Розы в полном цвету – алые, такие яркие, что слепят глаза. На мгновение я замираю, завороженная.

Сацуки-тян и хозяйка, болтавшие без умолку, вдруг затихают – и, наклонившись друг к другу, выгибают шеи, стараясь высмотреть что-то за изгородью.

– Сацуки-тян? – окликаю я.

Обернувшись, она говорит, понизив голос:

– Там кто-то пришел – на коллектора похож!

Я подхожу к изгороди и сквозь вьющиеся стебли и листья выглядываю на улицу.

Через дорогу видна мужская фигура в черной рубашке и черном пиджаке; гость стоит, подавшись вперед, и смотрит на наш дом. И мне он знаком.

– Синдзё! – невольно выдыхаю я. Сацуки-тян и хозяйка, которая делает вид, будто подметает у входа, удивленно оборачиваются на меня.

Я встаю на цыпочки, глядя поверх изгороди, и Синдзё, заметив это, идет ко мне – своей размашистой походкой, широкими шагами, засунув руки в карманы. Туфли с острыми носками, узкие брюки, ссутуленные плечи – он похож на черную тень, обитателя другого, ночного мира. В нашем спальном районе, где там и сям слышно, как во дворах выбивают футоны, он выглядит совершенно неуместно.

Мне вдруг вспоминаются клиенты, которые приходили в особняк: тоже словно бы не отсюда, не из обыденной жизни, они всегда несли в себе частицу мрака. Сейчас, уловив нечто подобное в Синдзё, я чувствую, что соскучилась по тем временам.

– Ну что, как поживаешь? – Он легко проскальзывает под аркой из вьющихся роз и оказывается во дворе. Хозяйка косится на него с откровенной неприязнью. Я представляю Синдзё как своего друга, но она явно не слишком мне верит и ни капельки не смягчается.

От гостя исходит густой запах табака – удивительно, как он шибает в нос. Видимо, раньше я просто притерпелась и не обращала внимания. Не спросив позволения, Синдзё вставляет в рот сигарету.

– Курить нельзя! – тут же одергивает его хозяйка. Он пожимает плечами.

– Пойдем туда, где можно? – предлагаю я.

– Да ладно, я ненадолго.

Начинать разговор он, однако, не спешит, нерешительно мусоля торчащую изо рта сигарету.

– Как поживает Саку-сан? – спрашиваю я.

Синдзё пристально смотрит на меня из-под тяжелых век.

– Ну как…

– М-м?

– Ты лучше скажи, ты вернешься? – Мы смотрим друг на друга, и его черные зрачки, кажется, пытаются заглянуть мне в самую душу. – Если интересно, как он, приди да посмотри сама.

Я пытаюсь подобрать слова.

– Ладно, извини! – бросает он и отворачивается. – Если честно, я понятия не имею, как он поживает. Выглядит как всегда. – Где-то внутри во мне шевелится смутное разочарование; я выдыхаю, надеясь его скрыть. – Попроще стал, что ли, с тех пор как ты ушла. Он же та еще язва, а тут не брюзжит, работает молча. Мне только легче.

– Вот как…

Сацуки-тян и хозяйка дома снова начинают хлопотать над розами.

– Старик по тебе скучает.

– А, Гэн-сан?

– Сперва ворчал долго: мол, хотел дом тебе оставить. Кому нужна эта древняя развалюха? – ухмыляется Синдзё и, уронив сигарету на землю, нехотя опускается на корточки, чтобы ее подобрать.

– Стоп. Что значит «дом оставить»?

– А ты не знала? Старикан – владелец особняка. Сейчас он на пенсии, а когда-то был президентом фармацевтической компании, огромной, она еще с эпохи Мэйдзи существовала.

– Я понятия не имела.

– Ну да. Если видеть только, как он с грязным полотенцем на шее в саду копается, то и не догадаешься. Говорит, в большом доме ему неуютно, вот он и пустил туда Саку, а сам в двухкомнатной конуре живет. – Синдзё, вертя в руках сигарету, хрипло смеется. – Вот компания, да? Одни чудики. – По-прежнему сидя на корточках, он смотрит на меня снизу вверх. – Прости Саку.

Я не понимаю, о чем он. Наверное, лучше присесть рядом с ним. Где-то совсем близко жужжит пчела, но вскоре затихает.

– Он меня уволил.

– А-а-а. – Синдзё яростно скребет голову, взъерошивая черные волосы. – Это я лишнего наговорил. А ты чересчур исполнительная. Очень буквально все воспринимаешь – и веришь каждому слову.

– Вы про что?

– Про разницу между привязанностью и одержимостью. Помнишь? Я ему тогда так объяснил: если цепляешься за кого-то против его желания, это одержимость. Привязанность… с ней слишком много нюансов, сложно объяснить. А с одержимостью понятно – это когда ничего не видишь, кроме себя и своих желаний. Тут я и сказал: мол, ты-то с твоим носом точно учуешь, если другому что-то не понравится. – Видимо, не в силах больше терпеть, Синдзё закуривает сигарету и выпускает длинную струю дыма. – И знаешь, что случилось дальше? Он пораскинул мозгами, и ему взбрело в голову, что он может когда-нибудь разонравиться тебе.

– Но…

– Именно! Естественно, может. Обычное дело. Только он недостаточно зрелый, чтобы это принять. Вот, наверное, и решил тебя помучить, как подросток, – скороговоркой произносит Синдзё.

– Подождите, я ничего не понимаю…

– Ты первая, на кого он обратил внимание. Обычно он только исполняет чужие пожелания, по своей инициативе ничего не делает. Потому что другие люди его не интересуют. Он же тебя чем-то обидел, да? А теперь раскаивается, как пить дать. Впервые в жизни он столкнулся со всеми этими противоречиями. – Синдзё поднимает с земли камушек, бросает его в стену дома, и тот с негромким стуком ударяется о бетон. Синдзё поднимает другой и бросает опять. – Дальше можешь у него самого спросить. – С этими словами он резко поднимается и направляется к Сацукитян и хозяйке, которые по-прежнему заняты розовыми кустами. – Эй, бабуся, можно одну розу?

– Какая я тебе бабуся, хулиган?! И нечего кричать, я и так слышу! – не менее громко рявкает на него хозяйка, и Синдзё мгновенно теряется. Сацуки весело хохочет, явно считая, что он получил по заслугам. Я лениво наблюдаю, как он, все-таки умудрившись втереться к ним в доверие, возвращается с ножницами в руках.

– На, держи. – Он протягивает их мне; тяжесть и прохлада металла выводят меня из оцепенения. – Выбирай сама.

– Что выбирать?

– Розу одну срежь. Я ему передам – он сразу поймет откуда. У тебя ведь роза с собой была, когда ты пришла на собеседование.

Верно, припоминаю я. В сумке у меня лежала роза, с ней я поднималась по дороге к особняку. И хотя у этого сорта запах слабый, Саку почуял сразу. Я слегка улыбаюсь.

– Да, точно. Саку-сан тогда прокомментировал, как я пахну.

– Давай, режь уже, – торопит меня нетерпеливый Синдзё. Значит, мне предлагается повторить тот день? Чтобы меня наняли, и я вновь работала в особняке? Мне представляется череда тихих, исполненных спокойствия дней… я и мечтать о таком не могла!

И все же…

– Синдзё-сан… – говорю я, опуская ножницы. – Я этого делать не стану.

– Что? – восклицает он с изумлением. – Почему?

Я улыбаюсь – и ничего не говорю.

– Уж не знаю, ты такая упрямая или такая безответная, но я этим сыт по горло! – Он разворачивается ко мне спиной и хватает ветку с розами. Лезвия ножниц сверкают на солнце.

…Мне кажется, я сплю и вижу сон наяву: мужчина с короткими каштановыми волосами, в белой рубашке, грациозно, словно кошка, проходит сквозь арку, усыпанную алыми розами.

– Не нужно, – произносит глубокий, темно-синий голос, и Синдзё замирает.

– Ты, что ли?..

– А ты полагал, я не замечу, что ты забрался ко мне в комнату и рылся в столе? Сколько лет ты меня знаешь?

– Я только резюме Итики-тян посмотрел, – бормочет Синдзё, отводя глаза. Саку-сан слегка прищуривается, а потом издает короткий смешок.

– Обманул меня все-таки. То есть ты специально наследил?

Синдзё криво усмехается.

– А ты сколько лет меня знаешь? Впрочем, догадался ты быстрее, чем я ожидал.

– Разыгрывать удивление у тебя плоховато получается.

– Ну-ну. – Синдзё отворачивается, с сигаретой в руках.

– Извините за вторжение, – Саку-сан вежливо кланяется хозяйке дома. – Ваши розы «Кримсон скай» просто великолепны. Не могли бы вы поделиться секретом с нашим садовником?

– Отчего ж нет… – кивает оробевшая хозяйка. В глазах у нее немой вопрос: «А вы кто?» – но задать его вслух она не решается.

– Спасибо вам! В благодарность кое-что сообщу. У вас ведь домашние животные под запретом? Так вот, в угловой квартире на первом этаже держат фретку – и не очень хорошо о ней заботятся. Разберитесь, пожалуйста, – прежде всего ради самого животного.

Глаза хозяйки расширяются.

– Фретку? Это куница, что ли?

– Ну, почти.

– Вот ты – пойдем-ка со мной! – Хозяйка хватает за руку Синдзё и быстро тащит его к дому.

Сацуки-тян только хлопает глазами.

– Что здесь происходит?

– А вы подруга Итики-сан? – с улыбкой поворачивается к ней Саку-сан, и Сацуки-тян напрягается. – Вы используете слишком много кондиционера для белья. Вас, наверное, беспокоит кислый запах – так вот, кондиционер или духи тут не помогут. Нужно потреблять больше углеводов. Диета вам не подходит, лучше от нее отказаться. Кетоновый запах значит, что вы слишком мало едите.

– Итика, это кто вообще такой?! – Сацуки-тян буквально отскакивает в испуге – и тут же судорожно принюхивается к собственной руке.

– Это… – Я задумываюсь.

Парфюмер? Бывший работодатель? Человек с необыкновенно чутким обонянием и дымчатыми глазами, вечно устремленными куда-то вдаль? Человек, живущий в другом, непонятном для меня мире?

Я поднимаю взгляд на ярко-красные розы.

– Сацуки-тян, прости, мне надо с ним поговорить.

Саку-сан смотрит на меня, слегка прищурившись, будто от яркого света.

Мы идем по залитой солнцем улице в спальном районе.

Там и сям изнутри домов доносятся приглушенные звуки телевизора или радио, снаружи – крики и смех играющих детей. Впрочем, Саку-сан обоняние наверняка позволяет уловить куда больше, чем мне – слух.

– Говорят, парфюмер всегда рад встретить на улице аромат, который создал, – не спеша начинает он. Как давно я не слышала его темно-синего голоса! Я вспоминаю, что, когда мы были наедине, он звучал глубже и богаче, чем при посторонних. – И мечта парфюмера – изобрести запах, который станет популярен и войдет в историю. Никогда этого не понимал. – Саку-сан отступает в сторону, пропуская группу школьников, катящих по двое на велосипедах. – Никогда не хотел, чтобы мой аромат смешивался с запахами бесчисленных незнакомых людей и они разносили его повсюду. Поэтому я ушел из парфюмерной компании и начал делать индивидуальные, тайные ароматы на заказ. Всякий раз я знаю запах клиента и уверен, что мой парфюм на нем будет именно таким, как я планировал, без нежданных изменений. – Легкий ветерок ерошит его волосы. Из-за бьющего в глаза света лицо рассмотреть трудно, но голос звучит спокойно. Я молчу и жду продолжения. – …Видимо, я просто не люблю непредсказуемость, – добавляет он спустя несколько секунд. – Мне хочется чего-то постоянного. Безнадежные истории клиентов для меня застывали навечно – как и мои собственные воспоминания.

– И все-таки – некоторым из ваших клиентов вы надежду вернули!

На его лице угадывается улыбка, но она печальна, как вздох.

– Я знал, что когда-нибудь ты меня покинешь. Мне не хотелось, чтобы я стал тебе противен, чтобы ты начала меня бояться, как та женщина, которую парикмахер держал взаперти. Страшно было, что именно этот запах останется в моей памяти навсегда. Вот я и решил сделать так, чтобы этого не произошло.

– Саку-сан…

Он перебивает меня прежде, чем я успеваю произнести что-то еще.

– Но… с тех пор как ты ушла, кое-что изменилось: вкус чая. Хоть запах и остался прежним.

Его короткие волосы блестят на солнце, отливая золотом. Я не знаю, куда он смотрит и что улавливает своим необыкновенным обонянием; знаю одно: его профиль я вспоминала снова и снова.

– Я понятия не имел, что так бывает.

– Саку-сан, – говорю я снова. На этот раз он молчит, давая мне продолжить. – Я в жизни много лгала и не могу обещать ничего – тем более неизменности. Но я могу заваривать вам чай, если хотите. – Наши взгляды встречаются. Дымчатые глаза смотрят прямо на меня. – Я приду в особняк. Как друг.

У меня перехватывает дыхание, а лицо Саку-сан расцветает совсем детской улыбкой.

– Спасибо, – шепчет он и, прикрыв глаза, добавляет: – Итика-сан, еще одна роза распустилась.

КОНЕЦ