Маленькие золотистые цветы медленно кружатся в прозрачных солнечных лучах, беззвучно покрывая собой белую ткань.

В воздухе плывет сладкий аромат. Мелкие, как бусины, соцветья, отливавшие золотом на ветках, становятся ярко-оранжевыми, когда опадают.

Саку-сан напротив меня держит противоположный конец белого полотнища и щурится от солнца. Ткань отражает свет, заставляя поблескивать его каштановые волосы и дымчатые глаза. Осенний воздух пахнет свежей выпечкой – впрочем, для Саку-сан этот запах наверняка куда сложнее и многограннее.

– Эй! Так нечестно! – кричит сверху Синдзё, упираясь ногой в ствол дерева, чтобы потрясти ветки. – Я тут надрываюсь один, а вы стоите себе спокойно и тряпочку держите!

С каждым возгласом вниз, на полотно, обрушивается новый водопад мелких цветов. Гэн-сан, собирающий опавшие листья неподалеку, наблюдает за Синдзё с подозрением.

– Аккуратнее! Дерево сломаешь, – хмурится Саку-сан. Возможно, что-то уже треснуло: древесный сок Саку-сан чувствует по запаху не хуже, чем человеческую кровь. В те дни, когда Гэн-сан обрезает деревья в саду, он плотно закрывает все окна.

– Ага, ага, – бурчит Синдзё, с недовольным лицом переходя к очередной ветке.

Мы с Саку-сан осторожно передвигаемся вместе с тканью, следуя за дождем золотистых цветов. Пригревшись на солнце в окружении сладкого аромата, я чувствую, как меня начинает клонить в сон.

– Спать хочешь? – тихо, почти шепотом спрашивает Саку-сан. Я выпрямляюсь.

– Простите!

– У тебя в последнее время вид немного усталый. И температура слегка повышена. Осенью нервная система часто сбоит.

Ткань между нами провисает.

– Кровь к голове не приливает? – заглядывает мне в лицо Саку-сан.

Я помню, как он дотронулся до моих волос в полицейском участке. Как близко был в тот момент его белый, чистый лоб…

…Рука Саку-сан касается моей щеки – он мягко обводит ее пальцем, проверяя, не горячая ли…

Ничего этого в реальности не происходит. Перед глазами у меня все плывет: осеннее солнце светит так ярко, что размылись сами границы реальности. Саку-сан по-прежнему крепко держит ткань обеими руками.

– Все нормально. – Я опускаю голову и слежу за падающими оранжевыми цветами. Сухой, словно бы пыльный воздух щиплет ноздри.

– Возьми сегодня масло для ванны с ягодами можжевельника, оно хорошо снимает отеки. – Не успевает Саку-сан договорить, как ему на макушку сыплются цветы.

– Хватит болтать, вверх смотри! А то все мимо падает! – криво усмехается Синдзё с некоторым злорадством. Саку-сан молча сдвигается в сторону, но оранжевые цветы остаются – на белом воротнике, на плечах, в коротких каштановых волосах. Ужасно мило – будто он пчела или бабочка, измазавшаяся в пыльце. Я пытаюсь показать ему глазами, чтобы отряхнулся, но он не замечает и лишь улыбается.

Мне хочется стряхнуть цветы самой, но руки заняты тканью. Интересно, Саку-сан был бы против? Я никогда до него не дотрагивалась. И знаю, что о моем здоровье он заботится только из-за своей чувствительности к запахам. А все-таки временами мне – может, и зря – кажется, будто мы становимся ближе.

Над головой снова шумят листья. Вниз беззвучно летят цветы. Я наблюдаю за ними, пока сверху не слышится вскрик:

– Ого!

Поток цветов вдруг иссякает.

Синдзё отходит от дерева с таким кислым лицом, будто проглотил какую-то гадость. Я осторожно, стараясь не наклонять ткань, поворачиваю голову и вижу мужчину, который уверенно пересекает огород, направляясь к нам. Затертый пиджак на нем блестит, словно доспехи.

Я сразу напрягаюсь – и только в следующее мгновение понимаю, что это Киба, тот самый следователь, которого мы видели в полицейском участке. Коренастой фигурой и массивной шеей он напоминает игрока в регби. Да уж, с таким встретишься – и убегать-то не решишься… Даже Гэн-сан, который чужаков в огороде не терпит, замер с граблями в руках, наблюдая за происходящим.

– Эй, Синдзё! Я смотрю, ты в последнее время в Накамати зачастил? – окликает Киба. Накамати – самый оживленный район развлечений в нашем городе. По ночам это сплошной неон, алкоголь и тяжелые запахи духов. Конечно, ни я, ни Саку-сан там не бывали. – Ни в какую историю, часом, не вляпался?

– Ну что вы такое говорите! Работа, только работа! Просто одна девочка хотела аромат заказать! – Синдзё, почтительно улыбаясь, вдруг начинает лепетать, как мальчишка.

– Да, аромат с эффектом афродизиака у меня действительно просили. Правда, это три месяца назад было, – усмехается Саку-сан, видимо, решив отомстить Синдзё за недавнюю перепалку. – Он каждый вечер в одно и то же заведение ходит. Во всяком случае, запах всегда одинаковый. Там, похоже, давно интерьер не обновляли, хоть и пытаются пускать пыль в глаза. В гардеробе ржавчиной пахнет.

– Да чтоб тебя!.. – восклицает Синдзё, но Саку-сан, не обращая на него внимания, улыбается Кибе.

– Впрочем, что он бабник – это не новость. Чему обязан вашим сегодняшним визитом?

Киба обводит цепким взглядом огород. Урожай по большей части уже собран, а растения, которые не выносят холода, Гэн-сан начал готовить к зиме. Сам он снова сгребает опавшие листья.

– Эй, это что, табак? – спрашивает Киба.

– Глаз у вас как у орла. Это и правда табак обыкновенный, из которого сигареты делают. Только обратите внимание: цветы, конечно, уже засохли, но все же видны. Для табачного производства их удаляют сразу, как завяжутся. А само растение – источник природных ароматизаторов. Производство табачной продукции без лицензии, конечно, незаконно, но выращивать табак не запрещено.

Киба поджимает губы и хмыкает.

– Я смотрю, ты сегодня разговорчивый. Кстати, спасибо за подсказку в прошлый раз, но уж слишком она была окольная.

– Вы ведь сами мне пригрозили: мол, я обязан рассказать, что знаю.

– Так ты ведь и не рассказал! – гаркает Киба. Синдзё отводит глаза и молча трясет ветки.

– Решил, что намека вам будет достаточно, – беспечным голосом говорит Саку-сан, и Киба хохочет. Потом, щурясь, словно от яркого света, переводит взгляд на усыпанную золотистыми цветами ткань.

– Османтус, да?

– Да. Аромат цветочно-фруктовый, абрикос напоминает.

– Я в этом ничегошеньки не смыслю, – усмехается Киба. – Детям, наверное, нравится?

– Ну как сказать… Дети разные бывают.

Киба немного медлит с ответом, и во взгляде Саку-сан что-то меняется.

– Да уж… – Полицейский снова окидывает взглядом огород и, кажется, собирается что-то сказать, но Саку-сан его перебивает:

– Не могли бы вы пока помолчать? А то Синдзё у нас и так не гений внимательности. Сами видите, мы сейчас заняты. Обсудим ваши дела чуть позже.

Такое ощущение, что Киба сейчас разозлится, но он лишь бросает: «Ладно», – и замолкает. Не закуривает, только беспокойно переминается с ноги на ногу, раскачиваясь всей своей тяжеловесной фигурой – и основательно утаптывая землю, отчего Гэн-сан продолжает сверлить его неприязненным взглядом.

За обеденным столом в особняке Киба выглядит совершенно чужеродно. Синдзё рядом с ним, обычно такой самоуверенный, понуро горбится – и даже не заорал, как всегда, едва усевшись: «Итика-тян, кофе!»

Саку-сан отправился в бревенчатый домик извлекать ароматические вещества из собранных цветов. Делается это по-разному: дистилляцией, прессованием, экстракцией. В домике стоят большие котлы из серебристого металла и полно сосудов с разными химикатами, которые называются так, что сразу и не выговоришь. Меня помогать там почти никогда не просят. Если требуется физическая сила, Саку-сан зовет Синдзё, но обычно работает один. Непонятно, сколько он пробудет в этот раз.

Я готовлю обед, поглядывая время от времени то за окно, то в комнату. Киба и Синдзё сидят там уже больше часа, темы для разговоров давно иссякли, и за столом повисло напряженное молчание.

– Угощайтесь, пожалуйста, – говорю я, ставя на стол перед полицейским стеклянную пиалу. Тот поднимает глаза и внимательно смотрит – но не на блюдо, а на меня. – Это желе из чая улун и цветов османтуса. Снизу – молочный мусс со сгущенным молоком. Очень освежает, – объясняю я и одновременно наливаю зеленый китайский чай, делая вид, что не замечаю, как следователь меня разглядывает.

– Улун, говоришь? – Киба наконец обращает внимание на янтарное желе. Огромная, словно бейсбольная перчатка, рука тянется к пиале. Он подносит десерт к носу и принюхивается.

– Османтус завезли к нам из Китая, поэтому вкус хорошо сочетается с китайским чаем, – продолжаю я. – Говорят, что в древности его выращивали в императорском саду.

– Императорское, значит, кушанье, – ухмыляется Киба и погружает ложку в желе. Попробовав, он восклицает: «О!» – и начинает уплетать с таким аппетитом, будто это привычный рис с говядиной. – И правда, освежает. Вкуснотища! – мычит он. – И не приторно!

Синдзё ковыряет свой десерт без энтузиазма, с мрачным видом, как бы говоря, что предпочел чего-нибудь посытнее – например, мяса и углеводов.

Я слышу, как Киба что-то бормочет себе под нос.

– …Такое, наверное, и при стоматите можно есть… – разбираю я. Синдзё никак не реагирует.

– Туда лимон добавлен, – говорю я. – Но можно без него, тогда вкус будет еще мягче. Могу попросить у Саку-сан рецепт, если хотите.

Киба смотрит на меня с удивлением.

– В прошлый раз я подумал, что Ищейка женщину себе завел. А ты, значит, помощница?

Я невольно морщусь от его грубости – и больше всего мне не нравится, что он называет Саку-сан «ищейкой».

– Я домработница и секретарь. А Саку-сан, между прочим, человек, а не собака.

Киба на секунду застывает с непонимающим выражением лица, а потом вдруг хлопает меня по предплечью, и я рефлекторно напрягаюсь. Не больно, но рука у него такая тяжелая, что я чуть не теряю равновесие.

– Ну прости, прости. Я хотел сказать – «Огава».

– Ничего страшного… – отпрянув, выдавливаю я. – Так вот, насчет рецепта…

– Так ведь без цветочков этих такого не приготовишь? – Киба кивает в сторону окна, где там и сям, словно огоньки, горят золотистые соцветья.

– Тогда давайте…

– Я сам приготовлю и вам принесу. Разумеется, не бесплатно, – раздается у меня за спиной голос Саку-сан, который, видимо, вошел через заднюю дверь. Проскользнув мимо нас, он отодвигает стул и усаживается рядом с Синдзё. Все смотрят на него, а он, похоже, совершенно не спешит: забирает у Синдзё чай, отпивает, потом, прищурившись, мерит взглядом Кибу.

– Не стоит с женщинами так фамильярничать. Руками трогать. Это только у вас в полиции, видимо, до сих пор не переучились.

– Поговори мне еще! – огрызается Киба.

– Вам бы эмпатии побольше.

– Кто бы говорил! Сам-то живешь на всем готовом, десерты тебе на блюдечке подносят!

– Организм такой: только дома могу питаться.

– Организм, ага! – с неприятным выражением ухмыляется Киба. Саку-сан слегка улыбается и подпирает подбородок рукой.

– Обычно вы сразу к делу переходите.

Киба крепко сжимает челюсти. Под кожей ходят желваки.

– Что-то личное, да? – интересуется Саку-сан.

– Ну… можно и так сказать.

Синдзё с облегчением расправляет плечи.

– Почему со мной-то не связались, раз такое дело? – сетует он.

Саку-сан, не глядя на него, откидывается на спинку стула.

– Только имейте в виду, это недешево. Тем более по сравнению с зарплатой муниципального служащего. Особенно учитывая, сколько вы и так тратите на лечение.

Скрипит стул: Киба в бешенстве вскакивает на ноги и, весь набычившись, сверлит взглядом Саку-сан и Синдзё. Последний с отчаянным видом мотает головой.

– Напрасно вы на него смотрите, – спокойно говорит Саку-сан. – Он бы никогда в жизни за вами следить не решился.

– Унюхал, значит? – выдыхает полицейский и с шумом падает обратно на стул. – В тот раз?

– Да, когда мы в участке виделись. От вас пахло больницей – точнее, детским отделением. Вы часто там бываете, запах буквально в одежду въелся. Я такие места плохо переношу.

– Докторов, что ли, боишься? Ведь не ребенок уже! – бросает Киба, залпом допив чай.

– Вы и сами их, кажется, не любите? Обоняние – один из защитных механизмов. Здоровое существо запаха ран и болезней избегает. Кто-то сознательно, кто-то бессознательно. Вот и мой нос на скопление нездоровых людей реагирует сразу.

Киба слушает с приоткрытым от удивления ртом.

– Ты сегодня прямо на себя не похож. Я, помнится, думал, ты вообще говорить не умеешь.

Саку-сан скрещивает руки на груди и показывает взглядом, что хочет еще чаю.

– Конечно, ведь я сейчас на работе. Если вы готовы, буду рад вас выслушать. Но время идет к обеду, так что давайте не затягивать, – уверенно говорит он и достает из нагрудного кармана очки в серебристой оправе.

– Вот же ж… Ты бы с расследованиями так бойко помогал… – бурчит Киба.

– С правосудием у меня дела не намного лучше, чем с больницами, – коротко отвечает Саку-сан и бросает взгляд в мою сторону.

Посмотрев на настенные часы, я ставлю на огонь чайник и начинаю готовить обед.

Круглые сахарные драже с мягким стуком скатываются в широкие антикварные рюмки для ликера. Белые, розовые, голубые конфеты похожи на детские игрушки, до того яркие, что будто светятся в полумраке.

– Солнце теперь раньше садится, – говорю я, подавая дымящийся чай. Саку-сан, глядя невидящим взглядом в пространство, лишь хмыкает, соглашаясь.

Последнее время я часто задерживаюсь после работы в его кабинете, и мы пьем чай, а иногда и что-нибудь алкогольное. В стенном шкафе имеется целая коллекция ликеров со всевозможными травами. Сегодня, однако, вместо спиртного он насыпает в рюмки драже.

Я кладу в рот белую конфету, напоминающую большую таблетку. Она легко раскалывается, стоит ее укусить. Во рту разливается густой сладкий ликер, в нос бьет насыщенный алкогольный запах, сахар хрустит на зубах.

– «Куантро»? – предполагаю я, и Саку-сан кивает.

– Голубые – это «Анизет», анисовый ликер. Розовые – «Мараскин», из вишни. Хотя это не наша, японская вишня – скорее черешня.

Под звук его спокойного голоса я подношу к губам следующую конфету.

– И вкус будто игрушечный, – говорю я, не вдумываясь в собственные слова, но Саку-сан будто не замечает странности.

– Только с градусами.

Он выбирает голубую конфету, но не разжевывает, ждет, когда она сама растает во рту. Я следую его примеру.

Киба попросил Саку-сан создать аромат, который пробуждал бы желание жить. Его сын в больнице – врожденное заболевание привело к воспалению позвоночника; теперь мальчик парализован ниже пояса. Принять это и научиться жить в инвалидном кресле ему трудно, так что реабилитация идет медленно. К тому же может понадобиться еще одна операция. Школу мальчик не посещает, все время проводит в палате – а там ему, похоже, тоскливо. Нельзя ли как-нибудь его подбодрить? Примерно это сбивчиво поведал нам Киба. Мальчику только десять – он у родителей поздний ребенок.

– Работа у меня, сами понимаете, – никогда не знаешь, что может случиться, – сказал полицейский. – Я думал, что детей вообще лучше не заводить. Но когда жена забеременела… так вдруг обрадовался! До сих пор помню день, когда он родился. И кто бы подумал, что не со мной беда случится, а с ним. Я многое на своем веку повидал, но так уж человек устроен – свое несчастье всегда больнее. – Он попытался улыбнуться, но вместо улыбки вышла гримаса, как у гаргульи.

Когда он ушел, Синдзё тихо сказал:

– Я, конечно, Кибу-сан не очень люблю – назойливый, упрямый как черт, и вообще заноза в заднице. Но такого врагу не пожелаешь.

…Конфета у меня во рту лопается, и в горло попадает глоток теплого ликера.

У меня по-прежнему не выходит из головы то, что Синдзё рассказал про детство Саку-сан. Может быть, для него не больницы невыносимы, а сами дети? Вдруг они будят в нем плохие воспоминания? Но спросить об этом прямо я не могу.

Саку сидит, закинув ноги на пуф, глаза закрыты. Интересно, его конфета растаяла?

– Вот чтобы так же сладко было, – вдруг произносит он.

– А? – смотрю я на него поверх чайной чашки. В комнате теперь темно – даже цвет драже не различишь, только смутно белеет лицо Саку-сан. Сам он наверняка продолжает «видеть» все – даже без света, даже с закрытыми глазами: и остывающий чай, и оттенок моей кожи, и мельчайшие перепады моего настроения.

– Я про желе из османтуса. Послезавтра в больницу отнесем. Думаю, лучше сделать его послаще. – Темно-синий голос растворяется в ночной тьме.

– Да, – киваю я.

* * *

…Мусс со сгущенным молоком я разлила в шесть пластиковых формочек, которые купил Синдзё, сверху влила нежное желе из улуна и цветков османтуса. Потом, когда застыло, поместила все это в сумку-холодильник, проложив между формочками пакеты со льдом.

Синдзё садится за руль, и мы втроем отправляемся в путь.

Больница находится на вершине холма, с видом на море. Когда приближаемся к побережью, Саку-сан открывает окно, чтобы вдохнуть воздух, – чего обычно не делает. Ветер треплет волнистую черную гриву Синдзё, приводя ее в полный беспорядок.

– Закрой, я ж не вижу ничего! – ворчит он. – Сам же говорил, что морской воздух не любишь!

– Стричься надо чаще! Море я летом не люблю – потому что пахнет слишком резко, а в холодное время года – в самый раз.

Действительно, ветер уже прохладный. Я тоже чувствую едва уловимый морской запах.

– Зимой море совсем пустынное, – неожиданно произносит Синдзё. Тон не похож на его обычный. Он съезжает на обочину, останавливает машину и закуривает. Морская гладь расстилается у нас перед глазами. Вокруг почти никого – ни людей, ни машин. За ограждением волны бьются о камни, дробясь в белую пену.

Это пустынное море чем-то напоминает Саку-сан.

– Океан такой большой, что с ним спокойно. Можно полностью исчезнуть, – говорит он и некоторое время смотрит вдаль. Когда Саку-сан закрывает окно, Синдзё тушит сигарету в пустой банке из-под кофе и снова заводит машину.

В больнице широкий белый коридор, в большие окна льется солнечный свет. По пути мы видим пациентов с капельницами и в инвалидных колясках. Рядом со стойкой, где дежурят медсестры детского отделения, – игровая комната: на ярких матах разбросаны игрушки и книги.

Здесь коридор выкрашен в розовый. Киба стоит перед одной из палат.

Он негромко окликает нас, жестом приглашая войти. На бейджике у него имя пациента: «Киба Сё».

– Сюда. – Он открывает дверь.

Сейчас, после обеда, в белой палате очень светло. На раскладной кровати, откинувшись на спинку, полулежит маленькая фигурка.

Мальчик смотрит на нас.

– Давай, Сё, поздоровайся, – напоминает Киба, и сын, закрыв книгу, которую держит в руках, слегка наклоняет голову.

– Здравствуйте.

Голос звонкий, еще совсем детский. Сё с сомнением переводит глаза с отца на нас и обратно.

– Вот, это знакомые мои! – слишком громко объявляет Киба, что вряд ли тянет на нормальное объяснение, и разворачивается, чтобы уйти.

– Э, Киба-сан… – останавливает его Синдзё, явно впадая в панику, но полицейский лишь бросает:

– Пойду с врачом побеседую, – и, шумно топая, выходит из палаты.

Мы остаемся в ступоре; мальчик, взглянув на нас мельком, снова открывает книгу. Двигается он невероятно медленно. Из-под легкого одеяла тянется тонкая желтая трубка: Киба говорил, что сын пока не может самостоятельно ходить в туалет. Не зная, что сказать, я лишь крепче сжимаю ручку сумки-холодильника.

– А ты, значит, книги любишь больше, чем игры компьютерные? Похоже, ты головастый парень. – Синдзё берет складной металлический стул, который стоит у занавески, и садится возле кровати, вытянув ноги.

– Игры мне нельзя. Говорят, буду уставать сильно… – отвечает мальчик, глядя на нас снизу вверх.

– А читаешь что?

– Про насекомых. Мама в библиотеке взяла. Дома я уже все прочитал.

– Ничего себе, круто! А посмотреть можно? Уй, да тут одни буквы! – преувеличенно отшатывается Синдзё, и мальчик прыскает со смеху.

– Там и картинки есть!

Лицо как будто припухшее – может, из-за лекарств; наверняка ему больно. Но когда он улыбается, видны неправильно растущие зубы, и это выглядит очень мило.

– Синдзё, конечно, похож на громилу, но с детьми ладит отлично, – шепчет мне Саку-сан. И правда, проходит несколько минут, а они с Сё уже весело обсуждают каких-то насекомых, про которых я даже не слышала, и по-дружески подталкивают друг друга локтями.

– Кстати, а мы ведь желе привезли. Хочешь попробовать? – Синдзё выхватывает у меня сумку.

Сё неуверенно берет формочку с десертом и, держа в непослушных пальцах пластмассовую ложку, с сомнением подносит ко рту. Но с первым же кусочком на лице у него выражается облегчение.

– Вкусно!

Его отец говорил нам, что из-за сильного стоматита Сё уже какое-то время трудно жевать.

– Спасибо, сестренка, – улыбается Сё. Стоит мне встретиться с ним глазами, я вспоминаю брата – каким он был в детстве. Сердце болезненно сжимается. Брат никогда меня не благодарил, и радости у него на лице я не видала – словом, утешиться мне был нечем.

– Мы много принесли, – с трудом улыбаюсь я.

Саку-сан наблюдает за мной, облокотившись на подоконник.

– Умный пацан – кто бы мог подумать, что у Кибы такой получится, – хмыкает себе под нос Синдзё.

– А вы, дяденьки, друзья моего папы? – спрашивает Сё, наконец освоившись, и переводит взгляд с Синдзё на Саку-сан.

– Однако! Итика-тян, значит, сестренка, а мы с Саку – уже дяденьки?

Мальчишка, увидев его надутые губы, хихикает.

– Извините-извините! Я просто думал, раз друзья папы – значит, дяденьки.

– Вот еще! Нам совсем не столько лет!

– А вы полицейские, как он? – спрашивает Сё.

– Не-не-не, – морщится Синдзё и торжественно заявляет: – Я – частный детектив!

– Частный детектив? Настоящий? Прямо как в кино и по телеку, да? Круто! – захлебывается восторгом Сё. Теперь видно, что он обычный мальчишка-непоседа, хоть и прикован сейчас к кровати.

– А он вот парфюмер. – Синдзё кивает в сторону Саку.

– Пар-фю-ме-е-ер? – по слогам тянет Сё.

– Не слышал про такую профессию? Она редкая. А хочешь, секрет расскажу?

У Сё загораются глаза.

– Конечно!..

…Киба меж тем возвращаться не спешит.

– Что-то он долго, – тихонько говорит Саку-сан, глянув на дверь, и Сё вдруг весь гаснет.

– Папа, наверное, на меня сердится, – произносит он.

– За что? – одновременно переспрашиваем мы с Синдзё. Сё хмурится и криво улыбается, по очереди теребя рукава пижамы.

– За то, что я теперь такой… я ведь полицейским обещал стать. А в инвалидных колясках полицейских, наверно, и не бывает…

Я невольно оборачиваюсь к Саку-сан, будто надеясь на его помощь, но тот застыл на месте, неотрывно глядя на Сё.

– Глупость полная! – гремит вдруг голос Синдзё, так что я вздрагиваю от неожиданности. – С чего ты взял-то? И потом, полицейским быть – полный отстой. В частные детективы лучше иди! – Он взъерошивает прямые волосы мальчика.

Сё на мгновение сморщивается – но все-таки удерживается, не плачет, только крепко закусывает губу и глядит в пустую формочку из-под желе. Упрямое лицо в этот момент удивительно напоминает Кибу.

Вернувшись из больницы, Саку-сан запирается в кабинете, а Синдзё поспешно уходит из особняка.

Я остаюсь чистить каштаны, которые мы с Гэном-сан собрали в лесу. Большая миска, в которой я их замачиваю, постепенно наполняется темно-коричневыми орехами. С ядер я внутреннюю кожицу не снимаю, но кипячу два-три раза в содовом растворе, чтобы снять горечь. Потом чищу бамбуковой шпажкой и ставлю вариться с сахаром на медленном огне. Эти занятия поглощают все мое внимание, и я успокаиваюсь. В конце добавляю чуть-чуть бренди и оставляю каштаны на ночь настояться.

Пока они томятся, занимаюсь оставшимися, чтобы сделать «куригохан» – каштановый рис; из него я леплю онигири – часть отнесу Гэну-сан, а часть заверну в пленку и отложу для Саку-сан.

Солнце садится, но Саку-сан вниз не спускается. Такое случалось и раньше: порой он отказывается от еды, если поглощен работой, – мол, когда голоден, обоняние острее. Я убираю каштановый рис в холодильник и, оставив на обеденном столе записку, отправляюсь домой.

Вечером мне звонит мать. Некоторое время я сомневаюсь, но трубку все-таки не беру – вместо этого отправляю сообщение, что у меня все в порядке. Ответ приходит сразу же. Она пишет, как сильно обо мне беспокоится, и в конце: «Приезжай домой, когда захочешь». «Но я там не живу», – ловлю я себя на мысли. Дома, где я выросла, откуда ушел отец, где умер брат, больше не существует. Даже если бы он был – это вряд ли бы что-то упростило; но тот факт, что его нет, ложится на сердце тяжким грузом. «Спасибо, – пишу я и, чтобы закончить разговор, добавляю: – Спокойной ночи». Это все, на что я способна, – обмен холодными сообщениями. С тех пор, как все случилось, я ни с кем не хочу делиться своими чувствами, и очень боюсь, что кто-то о них догадается. Даже мать – единственный родной человек.

Но Саку-сан наверняка понимает. Он ведь распознает все оттенки моего состояния, все эмоции – и, очень может быть, однажды догадается и о прошлом. Стоит подумать об этом – и под ногами будто разверзается бездонная черная пропасть. Если так случится, я вряд ли смогу оставаться рядом с Саку-сан.

На следующий день, придя в особняк, я застаю его на кухне, где он, закутанный в длинный, как халат, кардиган, пьет горячую воду.

– Доброе утро! Ты сегодня рано, – улыбается он мне. – Плохо спала ночью?

– Да, – киваю я и почему-то смущаюсь. – Простите.

– Не за что извиняться. Когда пойдешь домой, дам тебе с собой согревающий травяной сбор. – Он заглядывает под крышку чугунной кастрюли с томлеными в сиропе каштанами. – М-м-м, выглядит аппетитно.

– Приготовить что-нибудь?

– Конечно, но сначала… – Он стремительно выходит из кухни. Полы кардигана развеваются. Я слышу шаги по ступеням, и вскоре Саку-сан возвращается с бумажной полоской-тестером в руке.

– Это для Сё-куна? Уже готово? – Обычно Саку-сан оставляет ароматы на две недели «созревать», чтобы ароматические вещества полностью раскрылись в спиртовой основе.

– Чем быстрее, тем лучше. – Он осторожно машет полоской у меня перед носом.

Пахнет лимонным печеньем – суше и свежее, чем от настоящего лимона.

– Узнаешь?

– Вроде что-то лимонное…

– Ты, похоже, в детстве мало играла на улице, – добродушно прищуривается Саку-сан. – Это запах бабочек.

– У бабочек есть запах? – Я снова вдыхаю аромат. Никаких воспоминаний не возникает, но теперь кажется, будто я и вправду ощущаю сухой, чуть пыльный запах бабочкиных крыльев.

– Ты разве не слышала, что крылья капустниц пахнут лимоном? А это не обычная капустница – это белянка мелета, другая бабочка из того же семейства, у нее запах отчетливее. Она живет там, где потемнее, – в лесу, например. Очень красивая: крылья белые с черными прожилками, будто тушью нарисованными. Пахнут только самцы – у них есть особые чешуйки, которые выделяют феромоны.

Саку-сан снова встряхивает полоску-тестер. Будто бабочка взмахнула крыльями.

– Сё понравится. Может, он приободрится и захочет закончить курс реабилитации до весны, – с воодушевлением говорю я, но Саку-сан, покосившись на меня мельком, идет к обеденному столу.

– Знаешь, зачем нужны феромоны?

– Ну-у… – мнусь я. – Для размножения.

Саку-сан кивает и опускается на стул.

– Смотри. Это запах, который как бы говорит: «Обрати на меня внимание». Для маленьких существ привлекать к себе внимание опасно. И все-таки они, рискуя жизнью, отчаянно сигнализируют: заметь меня, приблизься ко мне!

– Заметь меня…

– Едем в больницу, – негромко говорит Саку-сан. Издалека слышится шум автомобиля – к особняку подъезжает Синдзё.

За серым асфальтом парковки, сколько хватает глаз, раскинулось море. На берегу небольшой песчаный пляж, но людей не видно. Сегодня опять дует холодный ветер, и на море сильные волны.

Мы ждем, сидя в машине Синдзё. Наконец метрах в десяти от нас останавливается белый автомобиль. За рулем уже знакомый мне молодой полицейский – видимо, сегодня его дежурство. С пассажирского сиденья выбирается Киба и широкими шагами направляется к нам.

Саку-сан выходит из машины, я встаю у него за плечом. Ледяной ветер сбоку пронизывает до костей.

– Быстро ты справился! – говорит Киба.

– Задача несложная.

– Надеюсь, не халтурил?

Саку смеется, как будто реплика его всерьез развеселила. Киба выглядит не ахти: волосы сальные, под глазами темные круги, костюм тот же, что и вчера. Не нужно обладать обонянием Саку-сан, чтобы догадаться: ночевал он не дома.

– Постоянно начеку, постоянно в работе – в этом весь Киба-сан, – замечает Саку-сан и вынимает из нагрудного кармана маленький флакончик парфюма, который, вынув пробку, протягивает полицейскому. Тот вытягивает толстую шею:

– И правда, бодрит… А Сё точно понравится?

– Совсем запах не узнаете, да?

Киба несколько раз шумно принюхивается, но в конце концов сдается, скрещивая на груди мускулистые руки.

– Не узнаю. – Он чешет нос и принимается чихать – снова и снова. – Извини. Я в этих штуках ни бум-бум.

Саку, закрыв флакон пробкой, тихонько вздыхает.

– Вы, Киба-сан, похоже, из тех, кто все домашние дела сваливает на жену, а сам думает только о работе. Домой приходите, когда ребенок уже уснул, знаете о нем только то, что жена расскажет. Может, и слышали, что мальчик интересуется насекомыми, но сами вместе с ним по лугам и лесам с сачком никогда не ходили. Поэтому и запах не узнаете. Это запах бабочки. Бабочки, которая активна только днем.

Киба поджимает губы и какое-то время молчит.

– Так и есть, – басит он в конце концов. – Даже на школьных соревнованиях я никогда толком не бывал. – Он хочет добавить еще что-то, но останавливается. Во взгляде как будто читается: «Надо было смотреть, как он бегает, пока мог».

– Сё очень тревожится.

– Еще бы! Он же болен! – рявкает Киба. – Нашел что мне объяснять! – срывается он на крик, но Саку-сан наблюдает за ним совершенно невозмутимо.

– Я не о том. Он боится, что вы его бросите.

– Что? – открывает рот потрясенный Киба. – Я? Брошу Сё? Да это невозможно!

– Это вы так думаете. Дети всегда боятся, что родители их разлюбят. Мы это забываем, когда вырастаем, потому что становимся достаточно сильными, чтобы выжить самостоятельно. Но Сё еще маленький. Вы совсем не понимаете своего сына.

– Да ты… Ты… – Киба, побагровев, шагает к Саку-сан и хватает его за грудки. Прежде чем я успеваю что-то сделать, с водительского места вылетает Синдзё и бросается их разнимать.

– Стоп! Да что ж такое-то!.. Я кому говорил – «не провоцируй»?! Киба-сан, успокойтесь, ради бога, вы же знаете – он совсем без тормозов! – Синдзё оттаскивает их друг от друга, но Саку-сан продолжает:

– Киба-сан, вы к Сё вообще не прикасаетесь. Почему? Если бы прикасались, на нем бы ваш запах остался. Можно даже не обнимать – хотя бы по голове потрепать, по спине хлопнуть! Чужих людей вы спокойно трогаете – что же от сына-то своего шарахаетесь? Казалось бы, вам все нипочем, ничего не боитесь, замыслы преступников распутываете, а в глаза собственному ребенку посмотреть не можете? Отчего? Чувствуете себя виноватым? Или… – оттолкнув Синдзё, он хватает Кибу за руку и сует ему в ладонь флакон. – Запах, наверное, Сё подбодрит. Тем более, если вы скажете, что это подарок от вас. Но поможет лишь ненадолго. Цитрусовые ароматы легкие, их все любят, но они быстро выветриваются. Так же и этот парфюм. Вам придется приложить куда больше усилий.

– Саку! Хватит! Остановись! – кричит Синдзё. Я никогда его таким не видела. Он вроде как пытается образумить друга, но в голосе звучит искренняя боль. Саку-сан искоса бросает на него взгляд и умолкает. Теперь слышны только завывания ветра.

– Да… – вздыхает наконец Киба, не поднимая глаз от земли. Флакон он сжимает в ладони. – Ты прав, Огава. Я вел себя не лучше, чем твоя мать.

– Нет, – ровным голосом отвечает Саку-сан. – Вы ведь не самого Сё не хотите видеть, а только его болезнь.

– Облажался я… – произносит Киба и, кажется, хочет улыбнуться, но лицо застывает в напряженной гримасе. – …Пока не надо. – Он поворачивается ко мне, и огромная рука протягивает мне флакончик духов. На ощупь стекло теплое от его прикосновений. – Сделаешь снова то желе, а, сестренка?

– Да, – отвечаю я едва слышно, потому что голос срывается.

– Спасибо.

Киба тяжелыми шагами уходит прочь. Подойдя к своей машине, он что-то говорит подчиненному через окно и направляется к больнице, ни разу не обернувшись. Саку-сан провожает его взглядом.

Все это совсем не похоже на Саку-сан и его принцип оставлять выбор за клиентом. Ни разу еще я не видела, чтобы он буквально насильно пихал флакон кому-то в руки.

К реальности меня возвращает хлопнувшая дверь – Синдзё вернулся на водительское сиденье. Что до Саку-сан – он шагает к морю, и я бегу за ним.

– Саку-сан! – зову я, понятия не имея, что сказать дальше. Он слегка поворачивает голову.

– Тебе же в полиции рассказали о камерах хранения?

– Ну… да.

– Разве не странно? С моим обонянием я должен был учуять младенца сразу же, как только его там оставят. Некоторые в тот момент были еще живы. – Он говорит совсем не так, как обычно, – будто пробует ногой лед. Я не знаю, что ответить. Он прищуривается. – Но я недостаточно быстро действовал. Мог спасти, но сомневался. Значит, я тоже их бросал. Раз за разом.

Я набираю в грудь воздуха, чтобы спросить:

– Почему? – Мне кажется, он хочет услышать этот вопрос.

– Не знаю, почему. Может, потому что у меня было такое одинокое детство. Хочешь послушать?

Он улыбается, глядя в пространство. Отчего люди всегда пытаются говорить о своей боли с улыбкой?

– Меня бросила мать. Она всегда избегала смотреть в мою сторону. Будто, если этого не делать, я исчезну. А в тот день… Она меня обняла. Обняла и сказала, что скоро вернется. От нее пахло ложью. Точнее, тревогой – она боялась, что я не поверю. Неприятный запах. Думаю, она меня обнимала, чтобы не смотреть в глаза, но мне не нужно было видеть, чтобы понять. Она ушла и не вернулась, а запах лжи остался. Запах остается навечно. Только люди забывают.

Точно. Саку-сан забыть не может – ему не дает обоняние. Поэтому пустоту в душе ему никак не заполнить.

Мне чудится запах, который витает в особняке по ночам. Саку-сан будто навечно заперт в стеклянном флаконе – флаконе памяти, не имеющем ни цвета, ни формы.

– Один Синдзё не забыл. Странно – как ему удалось, – мягко усмехается Саку-сан сквозь свист ветра. Я вдруг понимаю – вот почему он прикасается только к Синдзё. Потому что уверен: тот никуда не исчезнет. – Но я уже не обижаюсь. Со мной наверняка было непросто. И я знаю теперь: есть вещи, которые родителям трудно видеть в своем ребенке – именно потому, что они родители… Прости, что я все это на тебя вывалил.

Саку-сан ускоряет шаг – наверное, чтобы остаться в одиночестве. Но я предпочитаю надеяться: в глубине души он хочет, чтобы кто-то был рядом.

Я протягиваю руку, чтобы ухватиться за его рубашку, широкую, пузырящуюся на морском ветру. До песчаного пляжа остается совсем чуть-чуть. Саку-сан останавливается, не дойдя до него, на белесом от соли асфальте.

– Саку-сан, вы спасли Кибу-сан и Сё!

Молчание.

– Пока неизвестно, – отвечает он после паузы.

– Но вы сделали все, что могли. – Снова молчание. – Я тоже кое-кого бросила… – тихо говорю, не зная, услышал он или нет. Хочу повторить, но Саку-сан вдруг оборачивается и накрывает руку, которой я по-прежнему цепляюсь за его рубашку, своей ладонью.

– Какая холодная, – говорит он. А потом добавляет глубоким, темно-синим голосом: – Идем домой.