С каждым легким, моросящим дождем душные утра и вечера понемногу становятся прохладнее.

Туфли промокают от росы на траве, успевшей вырасти за лето. Я шагаю к особняку. Вокруг тихо. По-прежнему рефлекторно напрягаюсь, проходя через лес, но мужчина с рыжей собакой больше не появляется.

В одной футболке ранним утром уже холодновато. Я протягиваю руку к прозрачным лучам, пробивающимся сквозь листву. Кожа загорела – я провожу много времени на воздухе, пока езжу на работу и помогаю в саду.

Саку-сан не переносит запаха обычных солнцезащитных кремов. Он исправно снабжает меня сезонными средствами для ухода за кожей: репеллентом с травяным ароматом, смягчающим лосьоном для загоревшей кожи, морковным маслом для восстановления после ультрафиолета. Кроме того, в последнее время он каждую неделю готовит мне увлажняющие грязевые маски для лица и волос. «Против летнего увядания», – говорит он. Но существование солнцезащитных средств при этом совершенно игнорирует.

Благодаря его заботам кожа у меня чистая, не сохнет и покрывается ровным загаром. В памяти вдруг всплывает воспоминание.

…Я за кем-то бегу. Впереди мой старший брат – совсем еще мальчик, с огромным черным ранцем, слишком большим для его роста. Он указывает пальцем на высокие подсолнухи – загорелый дочерна, как подгорелые оладьи на сковородке, пахнущий потом и солнцем. Я отстаю, и он оборачивается ко мне, протягивая руку…

Пораженная, я замираю.

Я помнила лишь, что он всегда жил в своем отдельном мире. Это было уже после того, как он стал носить очки. С какого-то момента брат прекратил смотреть нам в глаза, потом отказался разговаривать и реагировал только на происходящее на экране монитора. Рука, высовывавшаяся из-за двери, была тонкой и белой до прозрачности, и я привыкла думать, что он всегда отличался бледной кожей.

Но, оказывается, бывали и другие времена. Наверное, о них мне напомнил загар. Я подношу руку к носу, но не чувствую собственного запаха – только свежий аромат цитронеллы от нанесенного репеллента.

Могло ли все пойти иначе, если бы брат вел такую жизнь, как я сейчас?

Задаваться этим вопросом бессмысленно. Я поспешно вздергиваю голову. Лес, пронизанный утренним светом, погружен в тишину. Влажный воздух пахнет мхом и землей. Среди листвы видны мелкие зеленые плоды. Что это – желуди? Или, может быть, каштаны? Погрузившись в приятные размышления о смене времен года, я наконец выдыхаю.

Забрав из ящика почту и сложив ее в сумку, я толкаю створку старых ворот и направляюсь к особняку, считая звонкие шаги по каменным плитам. Из сада показывается Гэн-сан.

– Доброе утро, дочка, – весело приветствует меня он. Рабочие перчатки уже перепачканы землей: летом он просыпается очень рано и к полудню успевает переделать всю работу. В руках у него ведро, доверху полное ярко-красных помидоров.

– Приготовишь из них что-нибудь?

Помидоры в саду зреют наперегонки, а кусты по-прежнему усыпаны желтыми цветочками.

– Доброе утро. Ничего себе, сколько!

Я беру тяжелое ведро. Урожай такой, что мы не успеваем все съесть, и поэтому я варю из спелых плодов густой рубиновый соус и закатываю в банки – ими заставлена уже целая полка в кладовке.

– В этом году все лето идут, не переставая. Думаю, пришла пора дать кустам отдохнуть, так что вот, последние собрал. Пусть набираются сил, чтобы перезимовать.

– Я думала, они однолетние…

Мать когда-то выращивала чахлые кустики томатов-черри в ящиках на балконе.

– Просто холод плохо переносят. Но в наших краях ветра с моря дуют, поэтому тепло, вот они и приспосабливаются. Если хорошо ухаживать, то и на следующий год урожай дадут. Они такие – и вкусные, и живучие! – Гэн-сан кивает в сторону огорода и довольно жмурится – ни дать ни взять добрый дедушка, который радуется внукам.

Мне вспоминаются слова Саку-сан о «летнем увядании». Может, и он видит во мне что-то вроде садового растения? Вот и заботится, чтобы я не зачахла…

От этой мысли я хихикаю, и Гэн-сан тоже улыбается, так что в углах глаз собираются морщинки.

– А ты, дочка, куда здоровее стала выглядеть, чем вначале! – Он несколько раз кивает в подтверждение своих слов.

Глядя, как старик по усыпанной гравием дорожке удаляется обратно в сад, я думаю о том, что хорошо бы остаться здесь на зиму.

До сих пор утро идет, как обычно, но стоит открыть дверь особняка, как я мгновенно ощущаю: что-то не так.

В доме непривычно тихо. Коридоры, потолки, стены – все вдруг словно давит на меня своим гнетущим молчанием. Я замираю у порога, и только через несколько секунд до меня доходит: душно. Видимо, Саку-сан проветривал каждое утро, а сейчас в спертом воздухе ощущается тяжесть вчерашней жары.

Привычной утренней записки на обеденном столе нет.

Кухней, после того как я навела там вчера порядок, явно никто не пользовался. Раковина совершенно сухая, продукты в холодильнике не тронуты. Погружаясь в работу, Саку-сан нередко забывает поесть – и все же в этот раз мне не дает покоя недоброе предчувствие.

– Гэн-сан! – кричу я, открыв заднюю дверь в сад.

– Что случилось? Чего ты так шумишь? – удивленно оборачивается он от грядки с баклажанами.

– Вы сегодня видели Саку-сан?

– Нет, – отвечает садовник, почесывая седую бороду. – Вчера он куда-то ушел с этим баламутом Синдзё. Может, спит до сих пор?

Точно – вчера Саку-сан сказал, что собирается помочь Синдзе с работой, и отправил меня домой пораньше. Может, он вообще еще не возвращался? Но такого никогда раньше не случалось. Я не могу представить, чтобы Саку-сан с его повадками дикого животного согласился спать где-то, кроме своего логова.

Обоняние у меня далеко не такое острое, как у Саку-сан, да и слух не слишком чуткий, но я буквально кожей чувствую: его здесь нет. Возможно, это потому, что дом мне так хорошо знаком – я буквально каждый день навожу в нем порядок. Поднимаюсь по лестнице на второй этаж, прохожу через кабинет, уставленный приборами и рядами бесчисленных баночек с ароматами, стучу в дверь спальни.

Ответа нет. Я осторожно приоткрываю дверь. Петли скрипят. Надо будет смазать.

В спальне царит абсолютная тишина. На кровати – ни единой складки.

Так я и думала. Оглушенная, замираю на месте и оглядываюсь по сторонам: маленькая комната, из мебели – только односпальная кровать и деревянный стул вместо прикроватной тумбочки. Обстановка очень простая, даже окна нет – видимо, чтобы свет не мешал спать. Здесь тоже ничего после уборки не тронуто.

Достав из кармана телефон, набираю номер Саку-сан, хотя никогда раньше ему не звонила. Бесполезно. Даже гудков нет – телефон выключен.

Проходит насколько секунд, и я принимаюсь стаскивать с кровати покрывало – нужно чем-то заняться, чтобы успокоиться. Выношу его на балкон, который имеется в одной из других комнат, – пусть проветрится; там же вешаю подушку. Немного попотев, вытаскиваю и матрас. Обхлопываю веточкой лаванды – от насекомых. Погода сегодня прекрасная, над головой голубое небо.

Спустившись на первый этаж, я слышу какой-то шум. Это Синдзё отчаянно сражается с рамой, безуспешно пытаясь открыть окно.

– Доброе утро! – Ответом мне служит смущенный взгляд. – Подождите, пожалуйста. – Я открываю все окна по очереди. По комнате проносится ветерок, воздух сразу свежеет… правда, Синдзё немедленно закуривает.

– Извини за вторжение… я смотрю, ты даже переодеться не успела, – решает он в кои-то веки проявить любезность, покосившись на меня. Я и правда совсем забыла переодеться в свою униформу – белое платье-рубашку и фартук.

– Ничего страшного, – мотаю я головой и набираю в грудь побольше воздуха: – Я никак не могу связаться с Саку-сан. Вы знаете, где он?

Синдзё отводит глаза, мычит что-то невразумительное, садится верхом на стул, положив подбородок на спинку. Неловко усмехается.

– Может, позавтракаем сначала?

– Без распоряжения работодателя чай предложить не могу.

Он с озадаченным видом скребет в затылке и смотрит на меня снизу вверх.

– Только спокойно давай, ладно?

– Я спокойна.

– Саку арестовали.

Стул под Синдзё скрипит.

– Тебя и правда ничем не выбить из колеи, Итика-тян.

Когда Синдзё заходит на кухню, в большой кастрюле на плите булькает пюре из помидоров. Он без спросу отрезает себе кусок хлеба с сыром и розмарином, который вчера испек Саку-сан, и начинает жевать. Хлеб у Саку-сан получается отлично.

– О, даже без ничего вкусно! А ты что варишь?

– Томатный кетчуп.

Я вливаю в кастрюлю красный винный уксус, толку в керамической ступке обжаренные на сковородке зерна кумина, кориандра и горчицы.

– Кетчуп? Ого! Его можно дома приготовить?

– Да, – киваю я, не прерывая работы. Этот рецепт я получила уже какое-то время назад. – Саку-сан велел готовить, когда его дома не будет, потому что пахнет сильно. Сейчас как раз подходящий случай.

– Даже сейчас ты только о деле думаешь… Нет сил смотреть! – драматично заявляет Синдзё и выходит из кухни прочь, не забыв прихватить хлеб вместе с доской и ножом.

– Это не для перекуса! – призываю я к порядку.

– Тогда свари яиц!

Ну что ж – я отвариваю яйца и сооружаю салат: рву зелень, добавляю салатные листья, помидоры, фенхель и куриную грудку. В кетчуп я кидаю приправы – теперь ему нужно томиться еще три часа. Пока можно передохнуть.

…В последнее время Саку-сан по утрам заваривал с чаем белые цветы жасмина, которые собирал на рассвете. «Вот это настоящий жасминовый чай», – говорил он с мягкой улыбкой. Но сейчас я выбираю травяной сбор с ароматом цитрусовых. Освежающий запах помогает немного умерить терзающее меня беспокойство.

«Аромат – это кнопка перезагрузки», – сказал как-то Саку-сан.

Мол, эксперименты показали, что свежие запахи фруктов и растений снижают уровень тревожности и снимают усталость. Кроме того, аромат может разбудить мозг, «зависший» от шока или длительного стресса.

Чуть раньше, собирая травы в саду, я узнала от Синдзё всю историю.

Гэн-сан слушать не захотел – заявил, что от нас слишком много шума, и удалился в свой домик в дендрарии. Отсутствие Саку-сан его, похоже, не беспокоит.

Вчера вечером Саку-сан и Синдзё отправились в центр Токио, где находится университетский кампус. К задним воротам ведет аллея. Чаще всего по ней ходят преподаватели и сотрудники, а осенью, когда листья на деревьях гинкго становятся золотыми, нередко гуляют парочки. Сейчас, сразу после летних каникул, студентов там было мало.

Синдзё занимался поисками двадцатитрехлетней девушки по имени Мию. К нему обратились ее родители. По их словам, последние несколько месяцев дочь стала часто ночевать вне дома и одеваться более броско. Правила в семье были строгие, и когда родители начали с пристрастием расспрашивать дочь о происходящем, та ушла из дома. Случилось это две недели назад.

– Раз не хочет говорить родителям – значит, роман, наверное, завела, – предположил Синдзё, затаптывая окурок. Гэн-сан убил бы его на месте, если бы увидел. – Я еще подумал – странно нанимать детектива из-за того, что девушка всего две недели дома не живет. Но штука вроде как в том, что она помолвлена. Ее хотят вернуть, пока дело не дошло до скандала. Ну что же – и сейчас, получается, такие семьи есть… Как бы то ни было, гонорар предложили неплохой, так что я согласился.

Мию работала в администрации университета и уже неделю не появлялась там без уважительной причины. Девушкой она была серьезной и обычно в будние дни сразу возвращалась домой. В выходные либо встречалась с подругами – прежними однокурсницами из колледжа, либо ходила в школу каллиграфии, которой занималась еще со школы. Синдзё предполагал, что она нашла себе парня на работе, и хотел воспользоваться обонянием Саку-сан, чтобы это выяснить. Они решили подстеречь молодого человека по дороге в университет.

Синдзё рассказал, что и раньше часто обращался за помощью к Саку-сан, когда расследовал супружеские измены – особенно если не знал, с кем именно изменяют. Любовники неизбежно обмениваются запахами. Кроме того, на одежде и теле мужчины частенько остаются частицы женских духов и косметики – Саку-сан со своим острым обонянием способен обнаружить их в два счета. Остальное – дело техники: собрать доказательства или поймать с поличным. Если пытаться выследить человека наугад, слишком велик риск спугнуть; зато Саку-сан сразу распознаёт объект, и расследование идет куда быстрее. Он улавливает даже запах возбуждения у тех, кто собирается на свидание.

…Детективы несколько раз прошли вдоль аллеи, и Саку-сан остановился в тени дерева гинкго, глядя на девушек, болтавших перед зданием университета.

– Запах очень слабый, но он есть. Вон от тех девчонок. И еще оттуда. – Он указал на картонные коробки дальше по аллее, в которых жили бездомные. Не зная, куда направиться первым делом, они решили разделиться.

– Я подумал: если отправлю его к студенткам, все точно закончится обвинением в домогательствах, – проворчал Синдзё.

У одной из девушек обнаружился носовой платок, который, по ее словам, принадлежал Мию. Мол, как-то она чуть не упала в обморок в туалете, Мию обтерла ей пот своим платком, и теперь девушка носила его с собой, чтобы вернуть.

Саку-сан тем временем заговорил с бездомными. Слыша их смех и оживленные голоса, Синдзё решил, что тот прекрасно справляется сам. Кто-то из бездомных вытащил из своего укрытия несколько рюкзаков и сумок, и Саку-сан указал на одну из них – дорогую, брендовую.

К несчастью, мимо проходил полицейский.

– Я понял, что дело плохо, и подбежал, но было уже поздно. Оказалось, в университете в последнее время участились кражи.

Саку-сан заверил полицейского, что сумки некраденые: мол, судя по запаху, они какое-то время пролежали на земле или на свалке. Но при этом он попытался забрать ту, что, возможно, принадлежала Мию, сказав, что это его знакомой.

– Естественно, начался конфликт, – вздохнул Синдзё. – Особенно когда в этой сумке обнаружились бюстгальтер и трусики. В итоге Саку-сан задержали вместе с бездомными.

– Но…

– А, да, я забыл сказать. Родители Мию передали для него топик дочери – Саку сказал, что нужен предмет, который долго соприкасался с телом. А топик – ну, он такой… кружевной… выглядит как исподнее.

– То есть…

– Да, его приняли за извращенца, который женское белье ворует.

Синдзё с сокрушенным видом поскреб в затылке, после чего, пробормотав: «Ну и жарища…» – направился к задней двери дома прямо по свежепрополотой грядке.

Оставшись в саду, я продолжила собирать травы с цитрусовым ароматом, повторяя про себя: «Лимонное сорго, лимонная вербена, лимонная мята, лимонная монарда…» С каждым сорванным листом в воздухе разливались свежие, бодрящие ароматы, и я надеялась, что они помогут развеять обрушившиеся на Саку-сан несчастья.

…Я ставлю на обеденный стол чайник с травяным чаем и перекус для Синдзё. Как обычно нетерпеливый, он проглатывает все моментально. Из кухни доносится густой кисловато-пряный запах кетчупа.

– Ничего не поделаешь, надо ждать, – говорит Синдзё. – С полицией лучше лишней суеты не разводить. На крайний случай у меня есть знакомый следователь – он наверняка все уладит.

– А сюда полиция может прийти?

Синдзё наклоняет голову.

– Ну, полностью исключать такой вариант нельзя.

Во рту вдруг пересыхает, и я отхлебываю светло-зеленого травяного чая.

– А белье в сумке – оно действительно принадлежало Мию?

Руки Синдзё, ломавшие хлеб, замирают.

– Похоже на то. Сумку я успел сфотографировать, пока никто не видел, и показал фото родителям. Они подтвердили – ее. Значит, и белье, наверное, тоже. Я все рассказал полиции – может, с девчонкой что-то случилось, пусть разберутся. – Голос его звучит как-то неуверенно.

– Вы ведь до этого говорили, что заявление никто не подавал… В доме есть что-нибудь такое, что лучше спрятать от чужих глаз?

– Ну… эм… – неопределенно хмыкает он, явно думая о другом.

– Еды маловато. Сварить еще пасты? – предлагаю я, вставая с места, как вдруг Синдзё, будто самому себе, бормочет:

– Зуб даю, Саку уже все понял.

– Что понял?

– Если белье действительно принадлежит Мию, он наверняка знает, сняла она его сама или ее заставили. Но следователь ему не поверит. Именно поэтому его так долго держат.

– Беспокоитесь за него?

– Что? – Синдзё криво усмехается. – Да я просто думаю, ему уже до смерти надоели эти клоуны в полиции. А у него такой вредный характер, что он наверняка еще и специально их злит. – Я ничего на это не говорю. – Мы знакомы давно… – бормочет он и затихает.

Молчащий Синдзё немного пугает. В другом смысле, чем Саку-сан. В Синдзё чувствуется агрессия, физическая угроза. В Саку-сан, возможно, самое страшное – что он все о тебе поймет, что эти дымчатые глаза заглянут в самые глубины. Каждый раз, когда он смотрит на меня, кажется, будто я, совершенно голая, перенеслась в незнакомое место и не знаю, как оттуда вернуться.

– Сварю кофе, – говорю я, но Синдзё отмахивается:

– Не надо пока, – и тянется к моей чашке, чтобы допить травяной чай. Я поднимаюсь, чтобы принести новую чашку, а когда возвращаюсь, он уже дымит сигаретой. – Мы в одной многоэтажке жили. – Он выдыхает белый дым. – В один детский сад ходили. Саку уже тогда был странным. Ни на что не реагировал. Сидит – не шелохнется, глаза распахнуты, смотрит в пустоту… заговоришь – не отвечает. Толкнешь – падает на землю и не встает. Даже есть не ел, пока воспитательница с ложки не накормит. Сам по себе ничего не делал. Мы его сначала дразнили, но быстро бросили, скучно же! Так все время в углу и сидел. – Черные глаза Синдзё пристально всматриваются в плывущий в воздухе дым. Так пристально, словно там можно разглядеть картины прошлого. – В нашем доме он мне тоже вечно попадался на ступеньках лестницы, весь в своих мыслях. Я, помню, иногда рядом с ним усаживался. Стены в здании были тонкие. Устроишься на лестнице, а в каждой квартире идет своя жизнь. Если изо всех сил прислушиваться, начинает казаться, будто ты – сплошные уши, будто у тебя уже и тела нет, скользишь по коридорам и в разные комнаты заглядываешь. Я думал – может, он тоже что-то подобное представляет. Потом оказалось, взрослые считали его умственно отсталым. В начальной школе он в специальный класс ходил – в другом корпусе.

Я пытаюсь представить себе маленького Саку – и в моем воображении он выглядит почти так же, как сейчас: короткие каштановые волосы, спокойный задумчивый взгляд, свободная белая рубашка. Только голос у меня никак не получается услышать.

– Почему-то он меня заинтересовал, вот я и ходил его проведать, – продолжает Синдзё. – Иногда домой вместе шли. Помню, я ему показал, как высасывать нектар из цветов – вроде это азалии были. Он никак от них оторваться не мог, все обрывал цветы и листья. Я ему говорю: «Бросай, домой пора!» – а он ни в какую. Чуть ли не силой тащить пришлось. А потом он заговорил – да так бойко, целыми фразами. Имя мое назвал. Вообще у него память оказалась отличная, он про детский сад все помнил до мелочей. И учиться нормально смог, перешел в обычный класс.

– Вот так, сразу?

– Наверное, что-то на него подействовало, переключатель какой-то. Думаю, до этого он никак не мог информацию переварить, слишком много ее было.

– Какую информацию?

– Которую через запахи получал. Вот смотри, мы ведь из того, что видим, не все помним, да? Ненужное мозг автоматически отбрасывает. Наверняка с другими чувствами то же самое. А у него обоняние гиперчувствительное. Вот как только мозг сумел эту кучу данных обработать, так и исходящий сигнал пошел. Знаешь ведь, он иногда на каком-нибудь запахе сосредоточится – и будто вообще уже не здесь, правда? Я-то думал, что мы с ним, когда на лестнице сидим, чувствуем примерно одно и то же, но сдается мне, я ошибался.

Я вспоминаю очки в серебристой оправе, которые Саку-сан надевает, говоря с клиентами. Он достает их из нагрудного кармана и туда же убирает. Может, это такой переключатель между обонянием и зрением?

– Он сейчас лица плохо запоминает, – говорит Синдзё. – На фотографиях никого не различает, даже не смотрит почти ни на кого вблизи. Он все о человеке через запах узнает, а до зрения дело уже не доходит. – Синдзё, усмехается, глянув на меня. – Помнишь, он говорил, что женщин ценит не за красивое лицо?

– Получается…

– Ему просто лица неинтересны. Он не глазами воспринимает, а через нос… Так вот, в детстве он, когда заговорил, стал обычным ребенком. Почти обычным. – Синдзё как-то по-особому выделяет слово «обычным». – Только одна проблема осталась.

– Проблема?

– Для него-то, наверное, и не проблема… Он может унюхать ложь. Даже самую мелкую. И правду, которая за ней скрывается, – тоже. Это само собой происходит, без задней мысли. Сейчас он, конечно, уже изменился, научился пользоваться нюхом в своих интересах, но в детстве, когда малыш непринужденно правду-матку режет… мало кто такое может перенести спокойно. От него моментально все отвернулись – и одноклассники, и учителя. Вот он и перестал ходить в школу.

При словах «перестал ходить в школу» я напрягаюсь. Саку-сан наверняка бы это заметил – но Синдзё, прикуривая вторую подряд сигарету, невозмутимо продолжает:

– Мне и самому, если уж на то пошло, было не по себе. До сих пор пацан был незаметным тихоней, а тут вдруг весь из себя вундеркинд и палец ему в рот не клади. Если честно, я начал его избегать. Он и это чувствовал. Он же прекрасно распознает чужое состояние, даже если вообще ничего вслух не говорить. И физическое, и душевное. Зато сам он был для других закрытой книгой – потому что никто не понимал ничего. – Синдзё выпускает длинную струю дыма. Лицо у него мрачное – как будто ему не помешала бы чашка кофе. – А он ничего не рассказывал.

– У него что-то случилось?

Какое-то время Синдзё молчит.

– Как это сейчас называется? Неглект? – Он криво усмехается. – Когда о ребенке не заботятся? Соседка заметила, что из квартиры давно никаких звуков не слышно, забеспокоилась о ребенке и вызвала полицию. Его нашли в комнате, заваленной мусором. Отец за год до этого ушел к любовнице и бросил семью, а мать полгода не платила за аренду и в итоге сбежала, а сына одного оставила. Когда его обнаружили, он весил всего пятнадцать килограммов – это во втором-то классе!

У меня перехватывает дыхание, мне физически больно, будто в грудь воткнули что-то острое. Синдзё внимательно изучает меня своими круглыми глазами под тяжелыми веками. Я не нахожу слов.

– Что, разве ты не скажешь, как это ужасно? Женщины ведь обожают жалеть, – усмехается Синдзё со странным выражением. Мышца на его лице дергается. – …В принципе, бить его никто не бил. Мать, похоже, просто старалась не смотреть в его сторону. Делала вид, что его не существует. Наверняка у нее за душой было много такого, что она не хотела ему показывать. Хотя, казалось бы, родной человек.

– Именно потому, что родной.

– А? – Из полуоткрытого рта Синдзё идет дым.

Я не отвечаю. Вообще ничего больше не могу сказать.

Отвернуться от ребенка – это ужасно, хочется заявить мне. Но как я могу, если сама точно так же старалась не смотреть? Брат, который не выходил из комнаты, безусловно, был родным человеком, но я врала дальним родственникам и скрывала его существование от друзей. Я его стыдилась. И теперь не имею права осуждать родителей Саку-сан. Будь он членом моей семьи – может, я бы тоже его игнорировала.

– И что было с Саку-сан дальше? – спрашиваю я.

– Его отдали в приют. Мне, ребенку, казалось, будто это где-то далеко-далеко – вроде заграницы.

– И вы пытались его найти?

Синдзё быстро отводит глаза.

– Ну… – Он водружает ноги на обеденный стол и качается на стуле. – Потом уже, когда вырос и стал один жить. В конце концов, я ведь детектив, это было несложно. Он стал парфюмером. Все такой же чудик – в хорошем смысле – и что у него в голове, все так же невозможно понять. Но меня он помнил! Узнал с первого взгляда – точнее, с первого вдоха.

– Значит, запах не меняется?

– Меняется, конечно, – образ жизни влияет, здоровье. Но вроде как есть основа, и она, как гены, остается на всю жизнь. Правда, уловить ее могут только такие, как Саку… Когда я его нашел, он в большой корпорации работал, делал ароматы для масс-маркета – дезодоранты там, туалетные принадлежности. Хоть он и парфюмер – говорят, у нас в Японии духи как таковые не особо популярны. Саку жаловался, что его ароматы отправляют на потребительское тестирование – понравятся они покупателям или нет.

– Наверное, всем нравились, без исключения?

– Такого не бывает. Максимум – восьмидесяти – девяноста процентам. Каким бы потрясающим ни был парфюм, обязательно найдется один человек из десяти, которому он будет не по душе. Нет такого запаха, который бы все любили. Наоборот – вроде есть. Тухлятина, фекалии, старческий запах… Хотя, если честно, я думаю, что и это не так. Кто-нибудь да врет во время исследований. Нет ничего универсального. Зуб даю – кто-то на самом деле любит запах гнили или какашек.

– Зачем же об этом врать?

– Ну как… – Синдзё потягивается. – «Зачем» – дело десятое. Главное – тем, кто врет, есть, что скрывать. А секреты – это деньги. Вот почему я предложил Саку заняться нынешним бизнесом. Знаешь, сколько есть странных типов, которым нужны необычные запахи? Ты ведь уже наверняка поняла: чем больше у человека секретов, тем щедрее он платит. Для меня Саку – курица, несущая золотые яйца.

– А в лицо ему так и скажете?

Синдзё широко ухмыляется. Я знаю, что ответа не будет, поэтому принимаюсь убирать со стола. Синдзё тоже вдруг решает помочь, берет разделочную доску, несет ее на кухню и даже заботливо заворачивает оставшийся хлеб в пленку. На него это совсем не похоже. Может, беспокоится и не хочет оставаться один? Я ставлю чайник на огонь и начинаю мыть посуду.

– И что, Саку-сан сейчас допрашивают? Это ведь долго. Как он выдержит?

– Да… Все время чужие запахи… – откликается Синдзё.

– Он и правда их не переносит?

– Думаю, зависит от человека. Он упоминал, что от некоторых людей «много лишнего шума».

– «Лишнего шума»?

Я вспоминаю, как Саку-сан однажды сказал, что мой запах ненавязчивый.

– Его ведь даже запах завядших цветов раздражает. Представь, что рядом кто-то постоянно эмоциями фонтанирует. От такого устанешь… А он это все улавливает. Расстраивается, когда даже один человек говорит не то, что думает. А если таких людей много?.. Саку рассказывал, что в приюте ему тяжело пришлось.

Я делаю для Синдзё молотый кофе. Саку-сан вечно ворчит, что тому и растворимый сгодится – и все равно следит, чтобы в доме были свежие зерна. Сам при этом кофе не пьет. Выходит, Саку-сан, который так не любит фальшь, тоже не до конца откровенен: он привязан к Синдзё, но старается этого не показывать. Вот и получается: не бывает таких людей, которые всегда искренни. Ну что ж! Может, Саку-сан только на пользу, что он тоже научился врать.

– Надеюсь, ему там удалось хоть немного поспать, – говорю я и тут же вспоминаю, что матрас так и висит на балконе. Я выключаю чайник и бегу туда.

– Эй, ты куда? На второй этаж, что ли? – окликает Синдзё.

– Там постель сушится, надо ее убрать. На солнце нельзя долго держать, пересохнет.

– Ты что, и в спальню заходишь?

– Только постельное белье поменять, – смеюсь я, уверенная, что Синдзё меня дразнит, но лицо у него совершенно серьезное.

– Понятно, – бросает он, теребя расстегнутый воротник рубашки, потом разворачивается на каблуках и уходит в гостиную. – Посплю немного.

Дверь за ним закрывается. Под отросшей челкой я успеваю увидеть нахмуренный лоб.

Вернувшись на кухню, я продолжаю заниматься кетчупом: взбиваю его блендером, еще немного провариваю и закатываю в простерилизованные банки. Потом, наведя порядок, понимаю, что все дела на сегодня переделаны и начинаю подписывать этикетки для запасов.

Синдзё выходит из гостиной уже на закате. Похоже, он действительно спал: рубашка измята, волосы взлохмачены.

– Мне позвонили. Поеду заберу его. – Он размашистым шагом направляется к выходу.

– А можно мне с вами? Пожалуйста! – бросаюсь я вслед.

– Ну… ладно, – кривится он. – Но тебе там вряд ли понравится. Они все очень… брутальные.

– Накачанные, в смысле?

– Нет, я про мозги. – Он стучит пальцем по виску. – На месте преступников я бы точно не хотел к ним в лапы попадаться.

В машине Синдзё агрессивно маневрирует, гоня через жилые районы, будто по хайвэю. Наверное, он хорошо знает здешние дороги, потому, несмотря на час пик, мы умудряемся избежать пробок и скоро оказываемся в центре города, у полицейского управления, черный фасад которого сияет огнями.

Когда мы уже внутри и идем по коридору, из туалета выходит коренастый мужчина с толстой, как у быка, шеей, одетый в старомодный, вытертый до блеска костюм. Синдзё мгновенно отступает, освобождая проход, и сгибается в поклоне.

– Киба-сан! А вы все трудитесь!

– О, Синдзё, быстро ты примчался. Я смотрю, этот твой опять что-то натворил.

– Нет-нет, это недоразумение! – Синдзё, почтительно склоняясь к тому, кого назвал «Киба», говорит куда вкрадчивее, чем обычно. Наверное, это и есть тот самый знакомый следователь.

– Посмотрим. Только раз уж речь про Огава Саку, надо было сразу со мной связаться. Мне его нюх нужен, дело одно есть. Прямо жаль его отпускать. Тем более что взяли его в компании бездомных, да еще и с полной сумкой женского белья. Как пить дать – извращенец! – громко хохочет Киба.

– Киба-сан, я пытался дозвониться, но ваш телефон не отвечал. А вы, значит, что-то важное расследуете?

– А тебе уже сразу интересно? У нас тут всякое бывает! – Киба хлопает Синдзё по спине мокрой рукой – видимо, вместо того чтобы воспользоваться полотенцем. Синдзё это явно не нравится, но он по-прежнему изображает почтительность.

Я вдруг вижу, как по серому коридору к нам приближается бледная фигура.

– Саку-сан! – выдыхаю я. Выглядит он совершенно безжизненно – будто что-то в нем сломалось. Я бросаюсь навстречу. – Саку-сан!

Он слабо кивает, но лицо такое же застывшее.

– А вы ему кем приходитесь? – подозрительно спрашивает молодой полицейский за его спиной, глядя на меня без дружелюбия.

– Ты не обязана отвечать, – негромко говорит Саку-сан. Темно-синий голос потускнел, отчего мне становится нестерпимо грустно.

– Ты все свою линию гнешь! – Киба тянется, чтобы хлопнуть теперь по плечу Саку-сан, но тот уворачивается ловким кошачьим движением. – И ершистый, как обычно! – ухмыляется Киба. Молодой полицейский что-то тихо шепчет ему на ухо. – Ну, сказать он тебе вряд ли что скажет. Зато нюх у него – ого-го! Был один год, когда из детских трупов, которые в камерах хранения оставляли, сорок процентов мы нашли благодаря этому малому. Младенцев, которые меньше часа пролежали, он умудрялся еще на подходе к вокзалу учуять. Настоящий уникум. Его и подозревали не раз, но он нас исправно снабжал информацией, а в последнее время от него ни слуху ни духу. Что случилось-то?

Саку-сан не отвечает. Непонятно даже, слышит он или нет. Дымчатые глаза глядят в никуда.

– Он просто устал. На сегодня хватит, пожалуй, – принужденно улыбается Синдзё и мягко, но поспешно подталкивает Саку-сан к выходу. Однако Киба с молодым полицейским отставать не собираются.

– Значит так, Синдзё, – негромко говорит следователь, заложив руки в карманы, – белье и прочее, что у Огавы изъяли, мы забираем. Ясно? Делом этим теперь сами займемся. Понимаешь, о чем я?

– И прочее? Вы еще что-то в сумке нашли? – пытается уточнить Синдзё, но ответа не получает.

Вместо этого Киба вдруг резко хватает Саку-сан за локоть. Толстые пальцы впиваются в белую ткань рубашки.

– Слышь, ты, Ищейка! Если что-то знаешь, говори сейчас. Сегодня я тебя, так и быть, отпущу, но заруби себе на носу: на сумке только отпечатки бомжа и твои. Если девчонку не найдем, будешь первым в списке подозреваемых.

Саку-сан и теперь не реагирует – просто замирает в чужих руках, будто тряпичная кукла.

– Саку-сан! – зову я.

«Запах – это кнопка перезагрузки».

Я делаю шаг между ним и Кибой и подношу к носу Саку-сан ладонь. Пальцы еще пахнут пряными травами из сада.

Зрачки дымчатых глаз оживают. Губы слегка вздрагивают, по ним пробегает слабая улыбка. Саку-сан чуть наклоняется ко мне.

– Итика-сан, прости – я твои волосы потрогаю, – шепчет он мне на ухо.

Быстрым мягким движением он берет прядь моих волос и, закрыв глаза, зарывается в них носом. Гладкий белый лоб Саку-сан оказывается очень близко. Время как будто замирает.

Коснувшись пряди губами, он распахивает глаза – и в следующий момент уже достает из нагрудного кармана очки в серебристой оправе.

– Цветы жасмина скоро распустятся, – произносит Саку-сан. – Пора домой.

Я представляю себе эти белые соцветья, источающие в ночи сладкий аромат.

– Идем? – Саку-сан спокойно обводит взглядом всех нас, застывших от удивления, и быстро идет к выходу. Мы с Синдзё спешим за ним, но догоняем только у машины.

– Да что с тобой, а? – ворчит Синдзё, открывая дверь. Отъехать мы не успеваем – вслед раздается сердитый окрик:

– Огава!

Обернувшись, я вижу, как к машине приближается Киба.

– Поговорить надо как-нибудь в ближайшее время. С глазу на глаз.

– Через него обращайтесь, – кивает Саку-сан в сторону Синдзё. Тот только пожимает плечами, опускаясь на водительское место.

– Ладно, ясно, – ворчит Киба.

Саку-сан подходит к нему, тихонько что-то шепчет – и следователь тут же разражается громовым хохотом.

– Эй, Мацутори! – оборачивается Киба к своему молодому коллеге. – Я тебе сколько твердил, чтобы ты со шлюхами завязывал! Говорят, ты теперь кандидоз подцепил!

Даже издалека видно, как тот багровеет.

– Ты нормальный? Я тебе велел их не провоцировать! – набрасывается на Саку-сан Синдзё, когда мы все оказываемся в машине. – В следующий раз попадешься – они за все отыграются!

– Если будешь работать, как надо, следующего раза не случится.

– Чего? Кто в этот раз все испортил? Я, что ли?

– А кто со студентками болтал, когда полицейский прицепился ко мне и к этим бездомным? Кстати, девчонка, у которой был платок Мию, соврала. Никто ей платок не давал, она его украла – наверняка вместе с косметичкой.

– И почему ты это полиции не сказал? Может, она постоянно воровством промышляет?

– К нашему делу это не относится. И потом, она явно специально с собой краденую вещь таскала – видимо, адреналин любит. Так что это наверняка не последний раз. Рано или поздно ее поймают.

– Вот такие вещи надо мне сразу рассказывать!

Спорить эти двое начали мгновенно, как только машина тронулась. С каждой репликой Синдзё говорит все громче – и одновременно прибавляет скорости. Мне страшно – но еще страшнее вмешиваться.

Наконец оба, выговорившись, замолкают, и я решаюсь открыть рот:

– Саку-сан, как вы себя чувствуете?

– Очень устал от запахов.

Наши глаза встречаются в зеркале заднего вида.

– Из-за бездомных?

Мне снова вспоминается вонь давно не мытого тела, и мысли неизбежно возвращаются к брату. Я прикрываю глаза.

– …С неприятными запахами ведь как – они у каждого свои, – замечает Саку-сан. – Обычно считается, что любое зловоние от антисанитарии, но все сложнее. Запах пота, как и грязь, может выполнять защитную функцию. Животные не моются – и здоровы, а слишком чистая кожа сохнет и становится уязвимой для ультрафиолета. Лично меня смущают не столько бродяги, сколько полицейские. От них разит стрессом: страх, подозрительность, раздражение, усталость… От бездомных, кстати, стрессом почти не пахнет.

– Это от меня сейчас наверняка стрессом разит, – стонет Синдзё. – И заказ, между прочим, накрылся. Теперь полиция будет девчонку искать, а не мы. Что с этой Мию? Где она?

Саку-сан молчит.

– Мертвая, что ли?

– Кровь. На дне сумки была женская рубашка с пятнами крови. Бездомные, наверное, одежду продали, осталось только то, что никто не купит, – нижнее белье и испачканная рубашка.

– А, кровь… – хмыкает Синдзё без особого удивления. – Ну, тогда и слава богу, что полиции этим заниматься.

Такое ощущение, что с подобными ситуациями эти двое сталкиваются уже не в первый раз.

– Не думаю, что она мертва. Судя по запаху, повреждения поверхностные. Да и крови не так много. Скорее всего, сопротивлялась, когда ее раздевали.

– Значит… – понизив голос, говорит Синдзё и косится на меня.

– Следов сексуального насилия нет. Вещи не пахли ни спермой, ни мужским возбуждением. Только страхом Мию. Думаю, ее раздели, чтобы она не сбежала.

– Но преступник – мужчина?

Саку-сан не отвечает. Наши глаза снова встречаются в зеркале.

– Извини, что заставил беспокоиться, – говорит он. – Но питаться все равно нужно. От голода и стресса желудок может разболеться.

– Хорошо, учту, – говорю я, совершенно не чувствуя смущения.

– И спасибо, что кетчуп приготовила.

– Сейчас как раз остывает.

– Запах специй мне очень помог. Пряная нотка придает аромату законченность – и в парфюмерии, и в кулинарии.

Я вспоминаю, что в особняке всегда веет травами. Быть может, огород для того и служит, чтобы защитить Саку-сан от внешнего мира.

– Давай куда-нибудь перекусить заедем, – устало говорит Синдзё.

– Не люблю есть вне дома, – отрезает Саку-сан и продолжает смотреть в окно. – …Раздевал Мию-сан мужчина – тот же, что сумку выбрасывал, – произносит он через некоторое время. – Но я засомневался, потому что там и женских запахов очень много. И еще какой-то химии.

– Наркоман, что ли?

– Медленно соображаешь. Я ведь уже дал тебе подсказку, – усмехается Саку-сан.

– А может… – Не выдержав, я наклоняюсь к ним с заднего сиденья. – Может, преступник – парикмахер?

У меня все не выходит из головы, как Саку-сан в полиции дотронулся до моих волос. Запах он мог уловить и без этого – как уловил, что я с утра не ела, просто сидя со мной в одной машине.

– Итико-сан, тебе бы с Синдзё работать!

– Нет уж, воздержусь.

– Это еще что за разговоры? – ворчит тот.

– Синдзё, позвони своим заказчикам. – Саку-сан прищуривается, словно дикое животное, выслеживающее добычу. Он снова похож на самого себя: элегантный, холодный, собранный. – Спроси, в какой салон Мию-сан ходила раньше. Не самый последний, а предыдущий. Если они так трясутся над дочерью, как ты описывал, то должны знать.

– Нам же только что сказали в это не лезть…

– Поспеши, а то нас опередят. Если сделаешь, как говорю, я согласен даже в ресторан с тобой пойти. А может, и оплату от клиентов получишь, с которой уже распрощался. – Саку-сан, похоже, чрезвычайно доволен собой. Синдзё, склонившись над рулем, лишь тяжело вздыхает и сбрасывает скорость.

…Пышные кроны деревьев радуют взгляд. Парикмахерский салон расположен на тихой улице, где хорошо одетые люди выгуливают маленьких собачек. На вывеске – французское название, а внутри утопающий в зелени салон напоминает оранжерею – это можно разглядеть сквозь большую стеклянную витрину.

Когда я открываю словно бы выцветшую, под старину, дверь, громко звенит колокольчик.

– Извините, я не записывалась заранее, – говорю я, и ко мне подходит ближайший сотрудник – стройный мужчина; все остальные здесь женщины.

– Вы не торопитесь? – спрашивает он. – Мы вас сможем принять где-то через полчаса.

Выглядит он примерно ровесником Саку-сан и Синдзё. Приятный, вежливый; одет в простую, подчеркивающую фигуру одежду. На поясе – небольшая сумка с многочисленными ножницами, которые поблескивают при каждом движении.

Я быстро оглядываюсь. Синдзё ждет, просунув ногу в дверь. Он настоял, чтобы я притворилась клиенткой и зашла внутрь первой. Саку-сан, видимо, принюхивается к запахам сквозь дверную щель, чтобы понять, есть ли здесь тот, кого мы ищем.

Парикмахер все с той же улыбкой оборачивается к Синдзё, потом переводит взгляд на меня.

– Это ваш спутник? – спрашивает он, сверкнув отбеленными зубами.

– А, да. Можно, он здесь подождет?

– Конечно. Что будем делать сегодня?

Мямлю что-то невнятное, лихорадочно соображая: что говорить, я совершенно не подумала. Мужчина склоняет голову, разглядывая мои волосы.

– Простите за любопытство – вы никогда не красились? Великолепные волосы, очень здоровые. Я взгляну поближе?

Он тянется ко мне, а я вдруг вспоминаю, что Саку-сан говорил про вещи в сумке: «следы крови». Вот этими самыми руками, он, возможно… Я холодею от страха.

Ровно тогда и звенит колокольчик.

– Не трогайте ее.

Перед носом у меня оказывается другая знакомая рука – Саку-сан.

– И не смотрите так.

– Но тогда… – Парикмахер, слегка дернув лицом, натянуто улыбается. – Тогда я не смогу ее подстричь.

– Она здесь не за стрижкой. Мы хотим поговорить про Мию-сан.

Парикмахер остается спокойным – только кидает быстрый взгляд в сторону других сотрудниц и клиенток, и Саку-сан, уловив это, тихо, чтобы никто не услышал, произносит своим темно-синим голосом:

– Мы не собираемся вызывать полицию или поднимать шум.

– Полицию? – с наигранным удивлением поднимает брови его собеседник. – Простите, не совсем понимаю, о чем вы…

– Я просто хочу кое-что уточнить. Вы ведь держите Мию-сан у себя?

Мужчина не отвечает ни «да», ни «нет», сохраняя на лице любезную улыбку. Саку-сан снимает очки в серебристой оправе и вздыхает.

– Не могу здесь долго находиться, слишком сильные запахи.

Он наклоняется к парикмахеру и что-то шепчет ему на ухо, а у того в ответ чуть шевелятся губы.

– Видите ли… Она ведь была моей изначально. – Парикмахер улыбается – мягко, ласково, почти чувственно; совсем не так, как улыбался до этого. По спине у меня пробегают мурашки. – А потом стала без спросу красить волосы непонятно у кого, делать завивку… В конце концов переметнулась в другой салон. Понимаете? Это ужасно! Я просто вернул ее назад, пока ей не испортили голову.

– Насильно?

– У меня не было выбора. Сейчас ее волосы здоровы. Проблемы случаются от плохой гигиены и недостатка питательных веществ. А я хорошо за ними ухаживаю, каждое утро делаю массаж, чтобы улучшить кровообращение.

– Понятно, – кивает Саку-сан без всякого выражения. – Значит, для вас она – прежде всего волосы.

Парикмахер быстро отводит глаза.

– Но если волосы повреждены, полностью восстановить их невозможно! Процесс необратим. Поэтому я решил взять дело в свои руки!.. Кстати, у вас волосы тоже потрясающие, – кивает он в мою сторону.

– Не смотрите так на нее! – Саку закрывает меня собой.

– Ого, – прищуривается парикмахер. – Она, значит, ваша?

Ничего на это не отвечая, Саку-сан вновь надевает очки.

– У вас волосы тоже интересные, – обращается мужчина уже к нему. – Это натуральный цвет? Отращивать не собираетесь?

– Не люблю я такие места… – Саку-сан начинает подталкивать меня к выходу.

– А чем вы занимаетесь? – спрашивает парикмахер, пытаясь его задержать.

– Я парфюмер. Если вас интересует высококлассное парфюмированное масло для волос, обращайтесь к нему. – Саку-сан указывает на Синдзё, который морщится с явным неудовольствием, и кладет на стойку визитную карточку.

Мы выходим из салона. Обернувшись, я вижу, что парикмахер по-прежнему стоит на том же месте и улыбается.

– Давненько я не встречал настолько откровенного человека, – говорит себе под нос Саку, садясь на пассажирское сиденье спереди.

– Ненормального только, – бросает Синдзю. – А Мию ты что, спасать не собираешься?

– Киба спасет, со своими людьми. Думаю, обращаются с ней хорошо. Я просто хотел кое о чем спросить.

– До чего же ты… – заводится Синдзё, но договорить не успевает: Саку-сан хватает его за руку и кладет ему на ладонь миленькое кольцо из розового золота, с сердечком.

– Это принадлежит Мию-сан. На внутренней стороне латиницей выгравировано имя ее бойфренда. Не знаю, свободен он или нет, но твои клиенты вроде хотели, чтобы про него никто не узнал, – в интересах будущей помолвки. Может, они у тебя кольцо выкупят?

Синдзё издает горлом странный звук.

– Это… Когда ты вообще успел?

– Оно во внутреннем кармане сумки было. А парикмахеру от нее действительно ничего, кроме волос, не нужно.

– Я не об этом сейчас!

– Что делать с кольцом, решай сам. Хочешь – продавай, хочешь – выбрасывай…

Синдзё скребет в затылке, открывает окно и закуривает. Дым медленно наполняет салон.

– Тайфун идет. Вот и лето кончается, – тихонько говорит Саку-сан, глядя в темнеющее небо; пока что даже ветра нет.

– Из тебя выйдет отличное приложение для прогноза погоды. Тайфун когда?

– Дня через три.

– Понятно.

Синдзё тушит сигарету о стоящую рядом пустую банку и выбрасывает кольцо из окна – в направлении парикмахерской. В сгущающихся сумерках стеклянный фасад здания светится тусклым зеленоватым цветом.

– Я устал. – Саку-сан прислоняет голову к стеклу.

Как раз когда мы трогаемся, на парковку въезжают два полицейских автомобиля. Один исчезает за углом, дверца второго с силой распахивается, и оттуда появляется коренастая фигура, которая провожает нас взглядом.

Никто не произносит ни слова. Синдзё сосредоточенно смотрит на дорогу, глаза Саку-сан закрыты. Я же снова и снова прокручиваю в голове вопрос, который он задал парикмахеру. Синдзё наверняка его не слышал.

«И каково это – вот так ею владеть?» – спросил Саку-сан.

Опускается ночь, и дорога к особняку быстро погружается в темноту.