В те дни, когда не нужно идти в особняк, я просыпаюсь поздно.

Чем дольше я валяюсь в постели, тем тяжелее вставать. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели в занавесках, становятся все ярче и горячей, постепенно проникая даже под махровую простыню, которой я накрываюсь с головой. К полудню я, наконец, сдаюсь и выползаю из постели, вялая и обезвоженная.

В такие моменты у меня перед глазами встает комната брата, погруженная в темноту.

Единственное окно было заклеено картоном и вдобавок закрыто двухслойными светонепроницаемыми шторами, так что солнце никогда не заглядывало внутрь – словно на дно океана. Голубоватый свет монитора напоминал мне о печальных глубоководных рыбах, а воздух в помещении, которое не проветривалось годами, был тяжелым и спертым. Изредка дверь бесшумно открывалась изнутри. В щель, куда едва можно было просунуть голову, протягивалась белая рука, чтобы забрать еду или напитки, которые мать оставляла в коридоре. Каждый раз, видя это, я чувствовала, будто меня заливает черная вода, и дышать становилось трудно. Я всегда отворачивалась.

Если долго сидеть в комнате с закрытыми шторами и ни с кем не разговаривать, начинает казаться, что медленно умираешь. Чувствовал ли брат то же самое? А может, он этого и желал? Ждал, надеялся, в конце концов потерял надежду, и тогда – сам…

Мне никогда не удается продвинуться мыслями дальше этой точки. Я просто не понимаю. Даже после того, как я перестала ходить на работу и провела полгода в квартире, где только ела и спала, яснее ничего не стало. Темная и мрачная комната брата в воспоминаниях по-прежнему не пускает меня внутрь – будто считая, что мое место на светлой стороне.

На отекших ногах я бреду к окну и распахиваю занавески. Яркий солнечный свет мгновенно заполняет комнату. От него режет глаза и кружится голова.

Я прислоняюсь к оконной раме, и постепенно в ослепительно белый мир возвращаются краски. Хозяйка безжалостно обрезает соцветия, едва они начинают вянуть, поэтому изгородь сейчас увивают одни только листья и стебли – и даже сама зелень под лучами палящего солнца сохнет и кажется почерневшей. Похоже, на улице очень жарко.

На своей крошечной кухоньке я кипячу воду и завариваю травяной чай. Эту смесь, в которой заметнее всего ромашка, составил для меня Саку-сан. Накануне моих выходных он всегда передает мне пакетик со словами: «В ближайшие дни старайся не пить ничего холодного».

Через три минуты после того, как я заливаю смесь кипятком, жидкость в прозрачном чайнике окрашивается в бледный желто-зеленый цвет. Поначалу чай кажется мне безвкусным, но с каждым глотком аромат становится все отчетливее: я последовательно улавливаю свежую, напоминающую зеленое яблоко сладость ромашки, легкий оттенок имбиря и цитрусовых и наконец зеленую хвойную нотку. Втягивая носом пар, я невольно начинаю дышать глубже. Многослойный запах раскрывается постепенно, совсем как созданные Саку-сан духи.

Внизу живота тянет, и я иду в туалет. Да, так и есть: на белом фаянсе унитаза появляются темно-красные капли крови.

Меня это уже не удивляет: все как ожидалось.

Цикл у меня последние несколько лет нерегулярный – тем не менее, как только Саку-сан предлагает мне взять выходной, на следующий день непременно начинаются месячные. Он умудряется распознать их скорый приход еще до всех явных признаков – отекших конечностей, слабости, сонливости. Сидя на унитазе, я нюхаю свою руку, но не чувствую вообще ничего, хотя ночью потела.

Почему Саку-сан дает мне выходные – потому, что заботится о моем здоровье или потому, что ему неприятен запах менструальной крови, – я не знаю. Впрочем, выяснять это меня совершенно не тянет.

Вернувшись в комнату из жаркой, душной ванной, я вижу на экране телефона множество уведомлений. Большинство из них – от Сацуки-тян: мол, у нее сегодня выходной, и если у меня тоже, то не хочу ли я куда-нибудь сходить? Среди всех этих бодрых сообщений я не сразу замечаю пропущенный звонок.

Звонила мать. Боль внизу живота вдруг усиливается.

Я допиваю травяной чай – он еще горячий – и отвечаю Сацуки-тян. Беру с журнального столика новую соломенную шляпку: я купила ее, потому что мне понравилась широкая шоколадно-коричневая лента. Во время месячных я всегда чувствую себя плохо, но сегодня, наверное, смогу куда-нибудь выйти.

Звонок матери может подождать до вечера. Не выпуская из рук шляпку, я поднимаюсь на ноги.

…Сацуки-тян предложила встретиться у перекрестка в центре, возле аптеки. Передо мной течет поток молодых парней и девушек – полуголых, громко смеющихся. Они не обращают на окружающее ни малейшего внимания, и я медленно отступаю от криков и суеты назад – пока не ударяюсь запястьем о закопченное от выхлопных газов стекло. Тут до меня наконец доходит, что наступили каникулы, и поэтому на улице так много людей.

В школе я летние каникулы ненавидела. Как, впрочем, и зимние, и любые длинные праздники. Кроме школы, я нигде не бывала, а каникулы означали, что придется сидеть дома, где на меня давили стены.

Резкий скрип несмазанных тормозов. В нос мне бьет запах мочи и застарелого пота. Рядом останавливается велосипед, весь обвешанный скатанными в рулон одеялами и чем-то набитыми мусорными пакетами. Возле него мужчина: он присел на корточки у тротуара. Грязная серая одежда ему слишком велика, лица под спутанными волосами и бородой не видно. Из-под растянутой горловины футболки видны острые ключицы. Разит давно не мытым телом.

Смех прохожих заставляет меня напрячься. Тело покрывается липкой испариной, но не от жары.

Этот запах мне знаком.

Когда вонь доносилась из комнаты брата, я отворачивалась, притворяясь, что ничего не замечаю. Вроде как если я выкажу отвращение, это заденет его самолюбие.

Только все это ложь – дело было в другом. Мне было стыдно, что от моего брата воняет. Именно поэтому, стоит учуять этот запах снова, я не могу найти себе места и буквально корчусь от стыда.

Я отворачиваюсь от сидящего на корточках бродяги, но запах пота меня преследует. Пахнет от офисных клерков, проходящих мимо. Запах несвежих футболок, засаленных волос, кисловатый запах тела разлиты в нагретом воздухе. В каждом из проходящих мужчин я ловлю напоминание о брате – о чем так стремлюсь забыть.

В поисках укрытия я ныряю в аптеку. Поток холодного воздуха от кондиционера разносит искусственные ароматы – косметика, освежители воздуха, моющие средства. Пот вскоре высыхает.

Проходя между стеллажами в стерильном, белоснежном магазине, я задумываюсь о Саку-сан, и мои мысли постепенно окрашиваются в глубокий темно-синий цвет.

«Аромат остается в памяти навечно», – сказал Саку-сан.

Подобное «навечно» меня совсем не радует. Мне хотелось бы помнить что-нибудь другое. Почему человек не может сам выбирать воспоминания?

А сколько незабываемых запахов, интересно, хранит в памяти Саку-сан? И вообще, что для него тяжелее: находиться в потной толпе или среди густых искусственных ароматов аптеки? Я даже представить себе не могу – настолько его чувствительность превосходит мое воображение.

– Итика, прости! – звенит голос у меня за спиной. – Ну и жара! – Сацуки-тян в свободной салатовой рубашке с коротким рукавом улыбается – как всегда, в хорошем настроении. – Какая шляпка милая! – хвалит она и всматривается мне в лицо. – У тебя все в порядке?

Я изображаю улыбку и киваю головой. Сацуки-тян очень наблюдательная.

– Слишком долго в постели провалялась, до сих пор толком проснуться не могу. Здорово, что нам обеим сегодня на работу не надо.

– Да, это точно. Но у тебя выходные каждый раз так неожиданно… Ты не слишком там переутомляешься?

Она действительно подмечает даже мелочи. Про то, что мне дают выходные в дни месячных, ей рассказывать вообще не стоит – не поймет. Лучше уж соврать.

– У работодателя бывают внезапные командировки – вот и получается… – говорю я и напрягаюсь, хотя моя подруга – не Саку-сан, обман она унюхать не сможет. Наверное, лгать и правда вредно для здоровья.

Сацуки-тян хмыкает, как бы соглашаясь, но продолжает смотреть на меня испытующе – как вдруг ее что-то отвлекает.

– Ой, Ориза! – Будто загипнотизированная, она подходит к постеру с рекламой губной помады. – Я слышала, она наполовину француженка. Как же она классно выглядит! И до чего талантливая!

Сацуки-тян, обычно спокойная и здравомыслящая, вдруг превращается в девочку-фанатку. Ориза – ее кумир, и Сацуки-тян увлеченно пускается о ней рассказывать: красивая, полная достоинства – и одновременно сексуальная без вульгарности; начинала как модель в глянцевых журналах, потом известный режиссер заметил в ней актерский талант, она получила престижную награду и теперь даже в театре играет!

– Она ужасно крутая: во всяких дурацких телешоу не участвует и дешево себя не продает. Настоящая актриса, вот!

Ориза действительно красавица – и очень стильная. Также она в последнее время доставила немало головной боли Саку-сан.

Дело в том, что она – одна из его клиенток. Я несколько раз видела ее, когда она приезжала в особняк. Ориза всякий раз появляется в спортивном костюме, будто прямо с пробежки. На голову натянут капюшон, на носу массивные очки, и держится очень отчужденно – не то чтобы высокомерно, но постоянно отводит глаза, а говорит так тихо, что я почти ничего не могу разобрать.

Она закрывается в гостиной с Саку-сан, и оттуда не доносится ни звука. Я тем временем угощаю чаем ее менеджера – высокого серьезного мужчину, похожего на школьного учителя. Про Оризу он тоже говорит, будто оправдывая ученицу: «Простите ее поведение, она на самом деле очень застенчивая».

Клиенты Саку-сан должны соблюдать некоторые правила. Одно из них – не разглашать информацию о «la senteur secret». Ни о местонахождении особняка, ни о работе Саку-сан рассказывать никому нельзя. Те, кто хочет заказать аромат, должны обращаться через Синдзё. Персонал особняка тоже связан договором о неразглашении. «У нас с клиентами есть договор: взаимно хранить конфиденциальность», – говорит Саку-сан.

И этот договор Ориза нарушила. С месяц назад возле особняка начали появляться девушки. Стройные, ухоженные – кое-кого из них я даже видела в журналах или по телевизору, – они твердили одно: «Пожалуйста, дайте нам те же духи, что у Оризы! Хотим быть красивыми, как она!» Разумеется, Саку-сан никого из них не принимал, но все это его так утомило, что неделю назад он отключил звонок на входной двери. Теперь доставщики и почтальоны вынуждены кричать «Здравствуйте!» и «Извините!», стоя под палящим солнцем. Обычно Саку-сан способен унюхать посетителей, но, когда он работает над новым ароматом, остальное перестает для него существовать. И если он раздражен, это мешает работе.

– Итика, Итика, слушай! – Мои размышления прерывает голос Сацуки-тян. Мне кажется, что здесь, в центре города, всего слишком много: запахов, звуков, красок… Особняк по сравнению с этим кажется отрезанным от мира. – Я на сайте посмотрела – у них как раз места есть! Я уже забронировала! Пойдем? – Она протягивает мне свой телефон. На экране пестреют фрукты, и мне сначала кажется, что это кафе, но выясняется, что речь про косметический салон. «Фруктовый секрет красоты!» – написано разноцветными буквами.

– Я в журнале рекламу видела. Составишь компанию? – спрашивает Сацуки-тян.

– А как же шведский стол с тортиками? – напоминаю я.

– Красота важнее тортиков! – Она поднимает глаза к постеру с Оризой и сжимает кулачок. На лице у нее воодушевление и решимость – точь-в-точь как у девушек, которые приходят к Саку-сан. Тех самых, что в погоне за красотой ковыляют через лес на шпильках.

– Ладно, идем, – смеюсь я, хотя идея вызывает у меня смутный дискомфорт.

На лице Оризы, когда она приходила в особняк, выражение было совсем другое.

По карте, размещенной на сайте, мы добираемся до места. Салон занимает квартиру в жилом комплексе. Нас встречает пожилая женщина в фартуке с оборками. Пахнет чем-то приторно-сладким, по стенам развешаны огромные фотографии фруктов и орехов. Изображения фруктов даже на диванных подушках и шариковых ручках, и от ярких цветов скоро начинают болеть глаза.

Первым делом нам объясняют, что все средства здесь органические – на основе натуральных плодов и семян. Помимо ухода за кожей, горячо рекомендуют фруктовую диету: мол, фрукты легко усваиваются, дарят массу энергии, а собрать их можно, не убивая живых существ. Сацуки-тян, задав несколько вопросов, выбирает фруктовые процедуры для лица, и ее уводят в другую комнату за занавеской.

Я все смотрю на женщину, которая рассказывает про свою фруктовую диету, и думаю про ее седину. Может, она не красит волосы, потому что краску из фруктов не делают? Впрочем, задать этот вопрос я не решаюсь. Пока я разглядываю яркий прейскурант, похожий на меню фруктового кафе, женщина говорит:

– Выглядите вы бледновато. Вам нужно немного красных плодов для бодрости.

Я хочу объяснить, что это из-за месячных, но не успеваю – сотрудница уходит. Через пару минут она возвращается со стаканом чего-то бордового – это оказывается гранатовый питьевой уксус с содовой. От уксусного вкуса и пузырьков я начинаю кашлять, но спешу допить, пока лед не растаял.

В итоге я заказываю массаж ног. Пятки обрабатывают скрабом из толченых орехов, чтобы снять ороговевшие частицы кожи. Массажное масло с экстрактами фруктов можно выбрать: абрикос, персик, грейпфрут, малина, маракуйя… все такое яркое! Я выбираю инжир, потому что его запах кажется мне самым нейтральным.

Массаж ног мне нравится – и я вскоре расслабляюсь и начинаю дремать в кресле, вытянув ноги. Когда просыпаюсь, мне массируют уже руки – «в качестве подарка от заведения». Пока разминают пальцы, я размышляю: почему Саку-сан никогда не прикасается к людям? Он делает для меня кремы и лосьоны, но даже состояние кожи ни разу не проверил.

Сацуки-тян все не выходит, и мне настойчиво предлагают сделать маникюр. Я отказываюсь, объясняя, что это помешает моей работе, и тогда мне немедленно принимаются рассказывать о напитках с фруктовыми энзимами. Я чувствую, как, вроде бы уже расслабившись, снова начинаю напрягаться.

Наконец занавеска с лимонным принтом отодвигается, и передо мной предстает Сацуки-тян – такая же, только с четко прорисованными бровями. Она вся сияет, радостно объявляя:

– Мне и зону декольте сделали!

– У тебя лицо как будто похудело, – говорю я.

– Правда? И кожа такая гладкая!

Она подставляет щеку, чтобы я потрогала. Пальцы скользят, будто я прикасаюсь к очищенному яйцу.

– Итика, ты чем-то сладким пахнешь!

Я вздрагиваю. Саку-сан наверняка почувствует. Впрочем, у меня еще четыре дня выходных… Сацуки-тян ловко отказывается от всех навязчивых предложений и быстро расплачивается. Когда мы выходим из лифта на улицу, уже темнеет. Воздух влажный, будто перед ливнем.

– Ну вот, только освежилась, а теперь опять вся липкая! – возмущается Сацуки-тян. Мы идем прогулочным шагом, обсуждая процедуры. – Кстати, меня ведь еще угостили питьевым уксусом, настоянным на сливах! Сказали, в жару очень бодрит. Интересно, сливы уже продаются? Я бы маринованные приготовила.

– А мне гранатовый уксус дали.

– Тоже, наверное, вкусно… Не знаю, помогает это все или нет, но побаловать себя в любом случае приятно, – добавляет она, будто сама себе.

Я согласно киваю и вспоминаю, что долгое время не делала ничего: не покупала ни одежды, ни косметики, даже в парикмахерскую не ходила. Может, Сацуки-тян сегодня позвала меня с собой, потому что беспокоилась за меня?

– Хорошо бы поесть, – говорю я, и она оборачивается со счастливым видом:

– Даже не знаю, куда теперь идти в таком виде – ненакрашенными…

– Может, в корейское барбекю?

– И сразу весь эффект насмарку! А-а-а… но мяса хочется! Фруктовая диета – точно не для меня.

С этими словами Сацуки-тян поворачивает в сторону улочек с едальнями.

– Давай, давай мяса поедим! Сначала возьмем подсоленный язык, потом стейк-мачете, потом ребрышки. С пылу с жару, с горячим рисом!

– А-а-а, замолчи, замолчи! Нет моих сил! – Слушая смех подруги, который разносится в сгущающихся сумерках, я думаю, что летние вечера, в сущности, не так уж и плохи.

Я поднимаюсь по склону к особняку. Звенят цикады. Несколько раз по дороге снимаю соломенную шляпу, чтобы ветер обдул влажные волосы, но это не помогает – я по-прежнему вся мокрая. В конце концов решаю махнуть на все рукой и иду дальше.

Когда я миную богатый район и углубляюсь в лес, цикады становятся куда громче: звук буквально обрушивается на меня сверху. Я глубоко вдыхаю запах влажной земли и летней зелени. С тех пор как установилась жара, в лесном воздухе появилась медовая нота.

– Доброе утро! – раздается вдруг у меня за спиной.

Обернувшись, вижу мужчину лет пятидесяти, с брюшком, который догоняет меня снизу. На поводке у него лохматый рыжий пес. Мы и раньше частенько сталкивались в этих местах – видимо, он выгуливает собаку именно тогда, когда я хожу с работы и на работу.

– А ты сегодня поздно, – говорит он и бодро заходит в лес. Вообще-то здесь уже частная территория. Те, кто живет поблизости, наверняка об этом знают. Я останавливаюсь посреди тропинки, чтобы не пускать его дальше. Собака виляет пушистым хвостом, обнюхивая мою сумку с продуктами, – наверное, чует запах прошутто и куриного фарша.

– Давненько тебя не видел, – говорит мужчина.

– У меня выходные были.

– Чем занималась? – Тон уж слишком фамильярный. – Линд! – вдруг резко окликает он: собака, похоже, пыталась засунуть голову в мою сумку.

– Да ничем особо, – отвечаю я. Мужчина отчего-то расплывается в улыбке.

– Такая молоденькая. Неужели ничем не увлекаешься? – Он почесывает волосатую ногу ниже шорт. В лесу свежо и прохладно, но в последнее время много комаров. Мне хочется поскорее уйти.

– Нет, ничем. – Чем честнее я отвечаю, тем короче выходит. Трудно представить, чтобы кого-то могла заинтересовать такая беседа, но этот мужчина пытается заговорить со мной каждый раз, как встречает. – Извините, мне пора, – слегка кланяюсь я, и тут он вдруг треплет меня по плечу:

– Удачи на работе.

В вырезе его рубашки-поло видна волосатая грудь.

Когда я, зайдя глубже в лес, оборачиваюсь, он все еще смотрит мне вслед. Собака, принюхиваясь, бродит вокруг упавшего дерева.

Саку-сан пьет чай за обеденным столом. Синдзё тоже тут как тут.

– Чай какой-то слишком травянистый, нет? – морщится он. На кухне я вижу только что открытый пакет весеннего «дарджилинга».

Саку-сан в своей всегдашней белой рубахе с воротником-стойкой, Синдзё – в черной, с длинными закатанными рукавами. На смену сезонов они, видимо, внимания не обращают.

После шестидневного отсутствия я особенно остро чувствую, что в особняке веет прохладой – тонкий, свежий аромат с легкой горчинкой; и воздух будто специально очищали. Просто со временем я к этому привыкла и совсем перестала замечать. Зато приторно-сладкий аромат массажного масла из салона, куда мы ходили с Сацуки-тян, никак не желал выветриваться. До меня доходит, что по-настоящему хороший аромат не навязчив.

– О, Итика-тян! – машет рукой Синдзё, едва завидев меня. – Свари мне кофе, а то он отказывается.

– Сам себе свари. Я вообще кофе не люблю, – отвечает Саку-сан.

– Когда кто-то для тебя варит, вкуснее! И вообще, я Итику-тян увидел и сразу проголодался. Еще жара такая… Может, поедим чего-нибудь экзотического?

Саку-сан склоняет голову набок и смотрит на пакет с покупками у меня в руках.

– Это ты с утра свежую курицу купила?

Точь-в-точь как та собака в лесу.

– Да-да, – невольно смеюсь я.

– А ты откуда знаешь – мясо ведь в пленку запаковано? – спрашивает Синдзё.

– Пакуют теми же руками, что мясо берут, так что запах все равно остается. – Саку-сан выпрямляется, поудобнее садится на стуле и теперь смотрит на мое плечо. – Итика-сан, ты кого-то встретила по дороге?

– Да, тут мужчина с собакой гуляет – он со мной заговорил. Наверное, живет поблизости.

– А зовут его как?

– Не знаю.

– То есть он к тебе руки тянет, а сам даже не представился? Лучше держаться от него подальше.

Я вспоминаю тяжелую ладонь на своем плече и то, как до меня долетело тепло чужого дыхания.

– Чего? Извращенец, что ли? – восклицает Синдзё, но Саку-сан не обращает на него внимания.

– И еще. Ты пользовалась другим маслом для тела?

– Заметно, да? Я так и думала. Простите.

– Нет-нет, извиняться не за что. Просто кожа во время месячных становится более чувствительной, так что непривычных средств лучше избегать. Это фиговый лист, что ли? – Саку-сан хмурится, словно пытаясь что-то уловить. Непривычное зрелище. Видимо, за прошедшие дни аромат все-таки стал слабее.

– Опять ты про месячные… – Синдзё роняет голову на руки с видом великомученика.

– Я с подругой в салон красоты ходила. Там используют органические фрукты. Сказали, что это инжир.

– Это не инжир.

– Правда? – Я нюхаю пальцы, но, естественно, ничего уже не ощущаю.

– Настоящий инжир как ароматизатор очень токсичен, поэтому в косметике его не используют. Обычно реконструируют с помощью синтетических ароматов – зеленого и кокосового. Получается травяной запах с молочной ноткой, но этот слишком приторный.

– Значит, он не органический?

– Насколько я могу судить, нет. Натуральные ароматизаторы дорогие. Бывает, за них выдают синтетические. Кстати, природные вещества тоже не всегда полезны. Например, эфирное масло бергамота, да и инжировое тоже, фототоксичны, – вредны для кожи под воздействием ультрафиолета. Я считаю, если об этом сразу не рассказывают, салон работает недобросовестно.

– Так, слушай, я вообще-то есть хочу! – громко возмущается Синдзё.

– Не ной! – рявкает на него Саку-сан. – Сходи к Гэну-сан и возьми у него базилик и перец чили. Куриный фарш у нас уже есть, сделаем пад гапрао.

– Пад гапрао?

– Жареный рис с базиликом. Базилик снимает усталость, в самый раз для жаркого лета. И концентрацию улучшает – как раз то, что нужно Синдзё.

Тот цокает языком, но с места поднимается – видимо, голод не тетка.

– Стой, туда нельзя! Через кухню иди, – окликает его Саку-сан уже около парадной двери и вздыхает.

– А? – Синдзё оборачивается с сигаретой в зубах, и в этот момент раздается стук.

– Извините! Есть кто-нибудь дома? – спрашивает снаружи женский голос.

– Ну вот, опять… – Синдзё скребет в затылке. К первой девушке присоединяется вторая.

– Мы хотим духи, как у Оризы! – выкрикивают они одновременно.

Синдзё тяжело вздыхает.

– Я пока Оризе отказал. Но они, видимо, еще долго не успокоятся… – Он закуривает. – Вот уж реклама так реклама. Женщины на разговоры о красоте сразу ведутся.

– А ты ведешься на таких женщин!

– Как будто кто-то красавиц не любит!

– Я лично предпочитаю здоровых.

– Даже если они уродины? Знаешь, если такое женщинам говорить, ни одна, наверное, не обрадуется…

– …Так-таки ни одна? – бормочу я себе под нос, и они оба оборачиваются.

– А ты как думаешь? – мягко спрашивает Саку-сан.

– Мне кажется, одной красоты для успеха недостаточно.

– Так красота – это не средство, это цель и есть. Разве нет? – моментально возражает Синдзё. Может, конечно, он и прав – и стремление к красоте у женщин в крови…

– Но ведь стандарты красоты меняются! И потом, может ли запах сделать человека красивее?

– Ну Ориза же стала! Вон какая красотка! – Синдзё, нахмурившись, выпускает изо рта струю дыма и направляется к задней двери.

– Есть старое индийское предание… – начинает Саку-сан. – О раненой змее, которая обвилась вокруг сантала и смогла исцелиться.

– Сантала?

– Сандалового дерева.

Я припоминаю легкий аромат, навевающий мысли о лесе.

– Сантал – вечнозеленое дерево, с древности использовался в религиозных ритуалах. Считалось, что его запах имеет целительную силу. Приятные ароматы действительно могут успокаивать.

Со стороны прихожей вдруг раздаются сердитые крики Гэна-сан, после чего наступает тишина. Видимо, девушек он разогнал, но сам явно не в духе. Синдзё, который собирался в огород, обреченно поднимает глаза к потолку.

– Например, считается, что запах лаванды оказывает расслабляющий эффект на центральную нервную систему. Сейчас, кстати, как раз сезон лаванды. В Англии раньше делали с ней нюхательные соли для дам. Если считать, что красота – это здоровье, то аромат, который гармонизирует тело и психику, вполне может сделать человека красивее. Правда, восприятие запахов – дело индивидуальное. Это не лекарство, эффект зависит от того, какие воспоминания с ним связаны. У Итики-сан, например, аромат лаванды ассоциируется с прошлым – так ведь? И как – помогает он тебе успокоиться?

– Ни капельки, – признаюсь я, и Саку-сан кивает, будто этого и ожидал.

– Состояние здоровья тоже имеет значение…

– Ты к чему клонишь-то? – с недоумением глядит на него Синдзё, присевший за обеденный стол.

– Попроси Оризу-сан приехать после обеда.

– Ну, знаешь… она, конечно, любит твои парфюмы, но так сразу не примчится. Ты тут сидишь затворником и даже представить себе не можешь, какая она знаменитость.

– Не проблема, – улыбается Саку-сан. – Как только я скажу, что готов снова с ними работать, ее менеджер мгновенно прилетит.

Как и предсказывал Саку-сан, менеджер Оризы приезжает меньше чем через час после звонка. На нем свежая рубашка в полоску, заправленная в брюки; в качестве приветствия он глубоко кланяется, и правда напоминая серьезного школьного учителя.

Он почтительно вручает коробку со сладостями из знаменитой кондитерской, завернутую в традиционный японский платок-фуросики, – бог знает, как он успел ее раздобыть за такое короткое время. Синдзё радостно хватает ее первым, но, увидев, что внутри пастила из сладкой бобовой пасты, разочарованно морщится.

– Приношу глубочайшие извинения за доставленные неудобства. Ориза уверяет, что никому ничего не рассказывала, но каким-то образом про ее духи стало известно другим девушкам из агентства. Прошу прощения от ее имени.

Менеджер чуть не на полу перед нами простирается.

– Извинения от Оризы-сан мне не нужны, – тихо произносит Саку-сан, дождавшись, когда он поднимет голову.

– Но…

– В случившемся виноваты вы.

– Что?! – Синдзё давится кофе и забрызгивает все вокруг. Я протягиваю ему полотенце – пусть сам вытирает. Менеджер недоуменно улыбается.

– Боюсь, возникло недопонимание…

– Недопонимание возникло у вас, – резко обрывает его Саку-сан. – Вы, видно, привыкли работать с женщинами, которые только и думают, как стать красавицами. Ориза-сан не такая. Она не просила у меня парфюм, который поможет стать привлекательнее. Ей нужны были ароматы для ее ролей.

– Д-для ролей? – пучит глаза менеджер.

– Да. Каждый раз, когда она получала новую роль, я читал сценарий, выслушивал ее интерпретацию, и смешивал для нее аромат. Для проститутки – пряный запах на основе цветов табака и розового перца. Для школьницы – кисло-сладкий запах подросткового тела. Для драмы, действие которой происходило в восьмидесятые, во времена экономического бума, – гламурный, с оттенком декаданса аромат розового шампанского. В каждом случае целью было подстегнуть ее воображение и помочь лучше войти в роль. Все это ароматы вымышленных героинь. Ориза-сан не стремилась к привлекательности как таковой – она хотела, чтобы в ней видели не просто красавицу, но актрису.

Синдзё молча встает перед дверью гостиной, перекрывая выход. Менеджер, уже было поднявшийся с места, понуро опускает плечи, сдаваясь.

– Однако и вы искали в Оризе-сан не просто красоту, – продолжает Саку-сан. – Вы решили, что если распустить слухи, то я откажусь с ней работать и она растеряет популярность. Когда она впервые пришла сюда, вы двое были вместе, верно?

– Да, – почти неслышно подтверждает менеджер. – …Но когда она стала пользоваться вашими услугами, ее карьера резко пошла вверх. Она становилась все красивее…

– Это результат ее собственного труда, – твердо говорит Саку-сан, после чего достает из кармана очки в серебристой оправе и надевает их. – Между прочим, ее заказы были нашим с ней секретом. Раскрыв их, я нарушил договор о конфиденциальности. Остается заключить тайную сделку с вами.

На лице менеджера отражается замешательство, но Саку-сан все тем же спокойным тоном предлагает чай, а не дождавшись ответа, убирает чашку с остывшим напитком и наливает из чайника свежий.

– Честно говоря, я не очень понимаю, что такое красота. Внешность внешностью, но запах портит все, если по нему понятно, что образ жизни у человека нездоровый. Больные меня не привлекают. Кроме того, красота – понятие абстрактное, и представления о ней у каждого свои. Зато безобразие – вещь куда более определенная.

– …Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что могу сделать аромат, который лишит ее красоты. Это несложно. Достаточно, чтобы духи или крем, которыми она регулярно пользуется, стимулировали симпатическую нервную систему. Парасимпатическая система активироваться перестанет, начнется бессонница. Это очень скоро отразится и на коже, и на душевном состоянии. Слышали когда-нибудь термин «ольфакторное загрязнение»? Даже приятный запах вызывает стресс, если слишком навязчив. Стресс нарушает работу организма. Вот тогда ваша мечта сбудется, да? Ориза-сан станет непривлекательной и не будет нужна никому, кроме вас. Хотите заказать такой аромат?

В комнате повисает тишина. Ни менеджер, ни Синдзё не произносят ни слова, лишь за окном однообразно звенят цикады. Саку-сан – единственный из присутствующих, кто улыбается, в то время как его дымчатые глаза устремлены в пространство.

– Ну, что будем делать? – произносит он своим темно-синим голосом.

* * *

Когда я заканчиваю мыть посуду, Саку-сан заходит на кухню со списком покупок на завтрашнее утро. Синдзё только что ушёл. Видимо, пора и мне. Солнце еще только клонится к закату, но Саку-сан иногда отпускает меня раньше, если собирается погрузиться в работу над непростым заказом.

– Поздравляю с разрешением проблемы, – говорю я, но он лишь коротко бросает:

– Спасибо! – и тут же отворачивается.

А я-то хотела расспросить про менеджера Оризы-сан…

Выслушав предложение Саку-сан, он долго сидел неподвижно, положив руки на колени и, кажется, даже не мигая, – будто превратился в статую, – а затем качнул головой, один раз, влево-вправо.

– Не могу, – проговорил он, опустив глаза.

Он еще несколько раз извинился и ушел – обратно к актрисе, своей бывшей возлюбленной.

Саку-сан обещал, что продолжит делать ароматы для Оризы-сан, как раньше. Больше ничего сказано не было. Саку-сан как будто успокоился, но при этом потерял интерес.

Сама я точно выдохнула с облегчением, услышав отказ. Не потому, что беспокоилась за менеджера или Оризу, – просто мне не хотелось, чтобы Саку-сан брал заказы, которые пойдут кому-то во вред.

Так что же на самом деле в душе у менеджера? Действительно ли он раскаялся или сделал вид? Это известно одному Саку-сан. Мы не узнаем, хорош был исход или плох, если только он не пожелает открыть правду. Может, потому Синдзё держался так отстраненно, когда уходил.

Погруженная в эти мысли, я иду через лес. Лучи вечернего солнца, по-прежнему яркие, пробиваются сквозь кроны, обжигая щеки. Обидно будет сгореть вечером. Я решаю сойти с тропы в тень и ступаю на ковер из жухлых листьев. В лесу кажется, будто ночь поднимается снизу, с земли.

Собачий лай раздается внезапно. Рыжий пес с блестящей шерстью, которого я видела утром, изо всех сил виляет хвостом. Мужчина рядом с ним стоит против света, так что лица не видно. Только слышится тяжелое дыхание.

– И домой рано идешь, – говорит он, вслед за мной сходя с дорожки, – но, ступив на мягкий перегной, теряет равновесие. Качнувшись всей своей плотной фигурой, он в последний момент все-таки удерживается на ногах и, выпрямившись, бросает мне с обидой: – Могла бы и руку подать!

Я быстро извиняюсь, чтобы не продолжать разговор. Иду дальше, но он движется параллельно, выглядывая из-за деревьев.

– Давай лучше сюда!

– Нет, спасибо, – отказываюсь я.

Он гладит собаку по голове.

– Между прочим, Линд у меня ведь охотничья собака! – В его голосе звучит неприятная нотка, заставляющая меня остановиться. – Будешь прятаться – возьму да натравлю на тебя! – Он громко ржет, хотя шутка вовсе не смешная. Собака, ни о чем не подозревая, вываливает язык. При каждом вдохе в пасти сверкают белые зубы, и по спине у меня пробегает дрожь. – Вот жара, да? Может, пивка вместе выпьем? Иди-ка сюда!

Он манит меня толстым пальцем. В висках холодеет. Мне страшно. Я понимаю, что перечить ему не стоит – вдруг разозлится? Если мы выйдем из леса в жилой район, там будут люди, и он ничего не сможет мне сделать. Надо заболтать его и увести туда.

Я делаю шаг к дорожке, как вдруг собака поднимает голову. К нам бегом приближается фигура в белой одежде.

– Саку-сан! – кричу я. Собака заходится лаем. Мужчина, глупо хихикнув, тянет поводок.

– Ну, до встречи, – бросает он мне.

– Нет уж, подождите, – останавливает его подбежавший Саку-сан. Выровняв дыхание, он смотрит мужчине прямо в глаза. – Вам от нее что-то нужно?

– Да просто поговорить хотел!

– Вы ее напугали.

Мужчина деланно пожимает плечами.

– Не понимаю, о чем речь. Так, поболтали немножко.

– Поболтали, пока вы на нее слюни пускали? Удобно! – спокойно произносит Саку-сан.

– Чего?! – Мужчину перекашивает от злости.

– А вы думаете, это не заметно? От вас несет похотью. Решили, что нашли себе жертву? Это моя сотрудница. Не смейте к ней лезть своими грязными лапами. Каждое утро ждете, когда она на работу пойдет, да? Не знаю, откуда вы за ней наблюдаете, но если не прекратите, я вас в полицию сдам!

Мужчина багровеет, потом мрачнеет, как туча.

– Это клевета! Я сам на тебя в суд подам! – выкрикивает он, брызжа слюной.

– Ваше право. Но здесь частная территория, куда вы незаконно проникли, – невозмутимо замечает Саку-сан. – И у нас есть записи с камер наблюдения. – При этих словах с лица мужчины сползает вся краска. – После того, как она уходила, вы…

– Ладно, ладно! Я все понял! – визжит, перебивая его, мужчина. – Я сюда больше ни ногой! Я не знал! Извините! Честное слово, это последний раз!

Он медленно отступает назад, но Саку-сан протягивает к нему руку.

– Визитку оставьте, пожалуйста.

Тот с выражением отчаяния лезет в задний карман и, достав бумажник, вытаскивает оттуда одну карточку. Взяв ее в руки, Саку-сан негромко смеется.

– До вас все никак не дойдет, да? Это же не ваша.

В закатном солнце короткие каштановые волосы Саку-сан отливают золотом. Лицо в профиль кажется грозным, как у разгневанного божества. Мужчина, сдаваясь, протягивает визитку – теперь собственную.

Дождавшись, когда незваный гость удалится, Саку-сан отводит меня обратно в особняк, где усаживает у обеденного стола, пока сам поднимается на второй этаж и возвращается с бутылкой. На ней этикетка с надписью – как будто бы от руки.

– Ты пьешь алкоголь?

– Немного могу выпить…

– Это чтобы успокоиться. – Он наливает в бокал густую жидкость нежно-розового цвета и добавляет содовой.

В бокале, похожем на старинный, с тонким кружевным узором, весело лопаются мелкие пузырьки. Напиток сладкий, с цветочным ароматом, который я немедленно начинаю чувствовать даже в собственном выдохе. Перед глазами у меня разливается персиковый цвет.

– На вкус как цветочный нектар.

– Этот ликер делают в Германии уже триста лет – только из растительных компонентов, без ароматизаторов и красителей.

Разговор не клеится. Наконец Саку-сан, словно извиняясь, произносит:

– Когда почувствуешь себя лучше, я вызову такси.

– Не стоит. Но знаете, Саку-сан, вы тоже иногда лжете.

Я заметила, что с момента, когда он прибежал в лес, обращаюсь к нему «Саку-сан», а не «сэнсэй», но решила не исправляться.

– Ты про камеры наблюдения?

– Да. Он сразу изменился в лице, как только вы про них сказали. Чем он занимался в лесу?

– Мастурбировал. После разговоров с тобой. Я решил не произносить этого вслух, чтобы он окончательно не взбесился.

Я пытаюсь подобрать слова, но, так и не найдя их, лишь выдавливаю:

– Вот, значит, как…

– …Конечно, раз он тебя захотел – это знак, что ты выглядишь как здоровая женщина, способная к продолжению рода. Хотя утешение, наверное, так себе.

– Да уж…

Жаль, что рядом нет Синдзё с его комментариями, чтобы разрядить обстановку. Я делаю еще глоток цветочного напитка и стараюсь забыть о замечании Саку-сан.

– С завтрашнего дня можешь ездить на работу на автобусе. Он, правда, идет только до подножия холма, но так все равно удобнее.

– Потому что я пришла в форму?

– Именно так, – кивает Саку-сан. – Говорят, собаки, нюхая метки сородичей, понимают про них все: пол, возраст, состояние здоровья, чем питаются – период течки тоже. Запах – это информация, и животные ее не прячут, – продолжает он, глядя в пространство. – Почему же люди так стараются скрыть правду? Даже самим себе готовы врать…

Кого он имеет в виду? Менеджера Оризы-сан? Мужчину из леса? Или обоих?

– Мне кажется, человеческая душа – как лесная чаща, – тихонько говорю я. – Когда хочешь что-то спрятать подальше, в конце концов легко заблудиться самому.

Саку-сан смотрит на меня недоверчиво. Быть может, в его лесу нет никаких «плохо» и «хорошо», и все маршруты ясны, потому что обоняние ведет его безошибочно.

– Было бы здорово, если бы мы принимали себя и свои желания такими, как есть. Но каждый гонится за идеалом – вот и приходится врать, – добавляю я.

– За идеалом? Например, за красотой?

– Да.

– По-моему, за красотой гнаться совсем необязательно, – говорит он, наливая себе еще ликера, который потягивает неразбавленным.

Я бросаю взгляд в окно. Закатное небо, в зените еще голубое, с бледно-лиловыми облаками, над садом уже окрасилось в ярко-розовый. Пейзаж выглядит как сцена из сна.

– Смотрите, Саку-сан, какой розовый!

– И правда. Как розовое вино. – Он прищуривается, глядя в окно. – Вот странно. Розы ведь чаще всего ярко-красные – как возле твоего дома, но розовым почему-то называется именно такой цвет.

– Да, и правда. И потом, есть розы разных цветов. С лимонами то же самое: они и зеленые бывают, но когда говорят «лимонного цвета», все представляют себе желтый.

– Наверняка и с человеческой красотой так же, – задумчиво произносит он. – В голове есть некий образ, и мы подгоняем все под него.

Образ… У меня были отец и старший брат, но за их образами не стояло ничего, кроме моих собственных надежд. Которые в конце концов пошли прахом, так и не сбывшись.

Никогда прежде я не чувствовала себя так спокойно рядом с мужчиной. Это странное ощущение: мягкое и теплое, будто грудная клетка наполнилась ватой. Может быть, все дело в цветочном ликере.

Погружаясь в приятную дрему, я молча смотрю на розовый закат.