Толстые, с мой большой палец, стебли спаржи лежат у меня в ладони, и я ощущаю их тяжесть. Даже когда промываю их в раковине, они будто не желают намокать: капли воды скатываются с побегов, прямых и упругих до самых кончиков. Я отламываю несколько сантиметров у основания, снимаю кожицу овощным ножом и срезаю буроватые чешуйки.

Подняв стебель к свету, я вижу в утренних лучах солнца чистейший беспримесный зеленый. Чешуйки, казавшиеся бурыми, на самом деле отливают лиловым.

– Не будем варить, лучше сразу обжарим, – говорит Саку-сан, складывая картонную коробку. Спаржу доставили с Хоккайдо, зеленую и белую, и теперь ее плотные пучки стоят в высоких стаканах по всей кухне, будто мы – специальный цветочный магазин, где продаются спаржевые букеты. – Обжаривать надо недолго, только чуть подрумянить.

Он повторяет это снова, и я понимаю, что ничего не ответила.

– Прошу прощения! – С этими словами я тянусь к полке над раковиной, чтобы достать чугунную сковороду, – и, взяв ее одной рукой, чуть не роняю, такая она тяжелая.

– Осторожно! – предостерегает Саку-сан, но – как обычно – даже не пытается до меня дотронуться. Убедившись, что сковорода благополучно оказалась на плите, он достает из холодильника графин с водой, куда добавлен лемонграсс, и относит на обеденный стол.

Меня вдруг пронзает мысль, будто чего-то не хватает, и я оборачиваюсь. Так и есть: забыла положить в графин дольки лимона.

Все сегодня идет не так. Крепко зажмурившись, я глубоко вдыхаю и стараюсь сосредоточиться на сковородке и огне под ней.

Я поджариваю для Саку-сан два тоненьких хрустящих тоста, кладу на подрумяненную спаржу яичницу-глазунью, добавляю помидоры-гриль с тимьяном. Перец каждый смелет и добавит сам. Все это я расставляю на столе, и мы вдвоем садимся за наш тихий завтрак с видом на сад, где как раз прекратился дождь.

– Простите, забыла добавить в воду, – говорю я, подавая Саку-сан блюдце с дольками лимона.

– Ничего страшного, так даже лучше. – Он сбрызгивает лимонным соком стебель спаржи и посыпает его крупной солью.

В первый раз, когда я пришла на собеседование, мне показалось, что Саку-сан – человек очень придирчивый. Я думала, что у него есть строгие правила, которые он соблюдает сам, требуя того же от всех вокруг. Вскоре, однако, стало ясно: да, он очень чувствителен, но одновременно – удивительно гибок.

Я снова вспоминаю своего брата. Тот никогда не менял привычек, предпочитая закрываться в собственном мирке. Еще ребенком он сам установил для себя распорядок, и любое непредвиденное событие ввергало его в панику. В еде он был ужасно привередлив, а кожа у него всегда была очень сухая и потрескавшаяся. Когда мы спали рядом, футон брата всегда выглядел куда опрятнее: одеяло и покрывало тщательно выровнены, подушка лежит точно по центру. Даже совсем маленьким он ни в какую не соглашался спать, если постель не была заправлена идеально. Одежду он тоже аккуратно складывал рядом с подушкой, увенчивая стопку своими очками, и стекла холодно поблескивали в лучах солнца, будто стараясь не пропустить ни одной погрешности.

– А тост ты не будешь? – спрашивает Саку-сан, и его мягкий голос возвращает меня в настоящее.

– Нет…

Он продолжает смотреть на меня выжидательно, поэтому я решаюсь на более распространенный ответ:

– Вы просили сегодня приготовить булочки-сконы. Я решила, что мы еще чай будем пить, – значит, сейчас много есть не буду.

– Я смотрю, от тебя ничего не скроешь, – смеется Саку-сан. – Сегодня придет необычная гостья, так что позволим себе чаепитие с размахом.

На самом деле я вру: мне просто не хочется есть. Но Саку-сан, который ненавидит ложь, в этот раз, кажется, ничего не замечает, спокойно намазывая масло на тост. Наверное, такой обман для него слишком незначителен. «Не то чтобы я пыталась его проверить», – мысленно оправдываюсь, отрезая кусочек спаржи. К моему удивлению, она оказывается мягкой и сочной, с насыщенным сладковатым вкусом.

– Говорят, при обжаривании лучше сохраняется вкус. Хотя, если варить, цвет получается ярче, – замечает Саку-сан.

– Очень вкусно. Я и не знала, что ее так можно есть.

До сих пор я воспринимала спаржу лишь как декоративный элемент в бэнто. Но стоило ее пожарить – и получилось полноценное главное блюдо. Я разрезаю желток и тщательно обмакиваю в него кончик побега.

– Кстати, некоторые говорят, что после спаржи у них меняется запах мочи.

– Правда?

– Да. Причем одни западные авторы писали, что этот запах даже приятен, а другие наоборот – что похоже на тухлое яйцо или гнилой лук. – Про меня Саку-сан не спрашивает, поэтому я ничего не говорю, но совершенно уверена: я никогда не обращала внимания на то, как пахнет моча после спаржи. – Это из-за вещества, которое называется аспарагусовой кислотой. Когда организм ее перерабатывает, образуются сернистые соединения.

– А, вот почему тухлое яйцо напоминает! Вода в горячих источниках тоже так пахнет.

– Именно. Но этот запах чувствуют не все люди. Насколько я могу судить, большинство как раз не чувствует. Считается, что это генетическая особенность, у нее даже название есть – «аносмия спаржи».

– Значит, у меня тоже аносмия?

– Если не чувствуешь этого запаха – то да.

Саку-сан собирает кусочком тоста красный сок, вытекающий из размякшего печеного помидора. То есть мало того, что я говорю вслух о запахе своей мочи, так еще и выясняется, что у меня генетическое отклонение? Слышала бы это Сацуки-тян! Вот бы она взбесилась! А Саку-сан продолжает как ни в чем не бывало, будто рассуждая о погоде:

– Впрочем, ничего страшного, если нет. Это ни на что не влияет.

– Д-да, наверное… А запах, значит, неприятный?

– Один западный писатель говорил, что очень приятный – мол, содержимое ночного горшка можно использовать вместо духов.

– Выходит, это дело вкуса? – Я режу последний стебель спаржи на четыре кусочка и отправляю один из них в рот.

– Именно так. Химический состав можно проанализировать с помощью газовой хроматографии, но восприятие зависит от человека. Прошлый опыт тоже играет роль.

Моя рука вдруг замирает.

– Сэнсэй, а вы в моче не только запах спаржи чувствуете?

– Конечно. Самое очевидное – чеснок и кофе, – невозмутимо отвечает он. – Это из того, что человек употребляет. Но можно распознать и другие факторы – например, состояние здоровья. Наверное, и в своей тоже, но я в первую очередь реагирую на чужую мочу.

– Чужую? Даже если смыть?

– Частицы остаются в воздухе. Потому и придумали спреи-освежители.

В этот момент я даю себе зарок, что в туалет буду ходить только после Саку-сан.

– Думаю, если у кого тут и отклонение, так у меня, – усмехается он.

– Ваше отклонение в том, что вы за едой мочу обсуждаете! – раздается вдруг грубоватый голос: в дверях, прислонившись к косяку, стоит Синдзё – а я даже не видела, как он вошел. Интересно, когда заметил Саку-сан? Кончиками пальцев он отламывает кусочек от второго тоста.

– Все потому, что Итика-сан дом в порядке содержит. Дверные петли и полы больше не скрипят – и даже такой медведь, как ты, Синдзё, умудряется войти бесшумно.

– Вот. – Синдзе кладет на стол перед ним белую коробку, внутри которой плотно уложены красные розы – похожие на те, что растут у моей хозяйки, но чуть меньше и более малинового оттенка. Одни соцветия, без стеблей и листьев – такие яркие, что все вокруг как будто бледнеет. – Сегодня утром срезали, как ты хотел.

– Я чувствую, – Саку-сан довольно жмурится.

– Черт, всю ночь не спал. Меня мутит, – ворчит Синдзё, плюхаясь на стул. Голос хриплый. В табачном запахе, витающем вокруг него, ощущается отчетливая примесь перегара.

– Это тебе в наказание.

– Да-да, знаю. Эй, Итика-тян, воды можно?

Я встаю, чтобы принести еще один стакан.

– Съешь вот. Тимьян хорошо помогает от похмелья. – Саку-сан предлагает Синдзё половину печеного помидора.

– Еще в таких случаях советуют зеленый чай «бантя» и маринованные сливы на гриле. Хотите, сделаю? – предлагаю я.

– А если еще отвар тимьяна добавить, то будет два в одном: и японское лекарство, и западное! – подхватывает Саку-сан.

– Да хватит вам уже! – стонет Синдзё. С его появлением атмосфера становится куда более непринужденной. Я направляюсь на кухню с легким сердцем.

До меня доносятся обрывки их разговора:

– Просит, чтобы ты создал аромат юной девочки.

– Очень расплывчато. Сколько лет? Начальная школа? Средние классы? Месячные уже начались или нет?

– Вот вечно ты…

– Я просто хочу понять, что именно нужно клиенту.

Пока они разговаривают, я еще раз возвращаюсь в столовую, чтобы забрать свою тарелку. На ней осталась еда, которую я быстро проглатываю уже на кухне. Потом отношу Синдзё зеленый чай и начинаю готовить обед.

Я постепенно прихожу к мысли, что в занятия Саку-сан лучше слишком не вникать, а просто молча выполнять его поручения.

Ставлю вариться жемчужную фасоль в бульоне из соленой грудинки, приготовленном вчера. Туда же кидаю мелко нарезанный бекон, который я отварила и откинула на дуршлаг, затем солю. Позднее добавляю пасту, а в самом конце – веточку розмарина для запаха. Все точно по рецепту Саку-сан. Какую пасту брать, он не написал, но я знаю, что он любит орекьетте – макароны в форме ушек. Пока я ищу их на полке, меня зовут:

– Итика-сан!

Обернувшись, вижу в столовой Синдзё – он прихлебывает чай, развалившись в кресле и положив ногу в остроносом ботинке на кресло рядом. Как и следовало ожидать, Саку-сан встает и хлопает его по ноге, чтобы убрал. Ага! Значит, к Синдзё он прикасаться в состоянии.

Саку-сан заходит на кухню с коробкой роз и начинает что-то высматривать на верхних полках:

– Там вроде где-то было большое решето?

Я, дотянувшись, достаю с полки, куда он показывает, несколько сит. Саку-сан сжимает обеими ладонями одну из роз и выкручивает сердцевину. Красные лепестки опадают дождем.

– Сделай так со всеми, пожалуйста, – говорит он, беря следующую. Крупный цветок рассыпается в его руках – будто кровь льется. Саку-сан улыбается.

В глубине сада – за всеми клумбами и грядками с лечебными и ароматическими растениями, среди высоких деревьев, которые ограждают особняк от посторонних глаз и которые Гэн-сан называет дендрарием, – притаился старый бревенчатый домик. Садовник использует его как кладовку и как место для отдыха. Здесь же стоит и громоздкое парфюмерное оборудование, принадлежащее Саку-сан.

Я сижу на широком деревянном крыльце и рисую цветными карандашами в скетчбуке. На бумаге появляются роскошная спаржа, тимьян, послуживший приправой к завтраку, только что собранный розмарин и малиновые розы, которые я по просьбе Саку-сан разобрала на лепестки.

– Красиво. Молодец! – Гэн-сан подкатил к сторожке свою тачку и теперь вытирает пот со лба тыльной стороной перчатки. В тени прохладно, но на солнце в саду уже по-летнему жарко.

Я останавливаюсь и смотрю на свои наброски.

– Само выходит.

– Разве не здорово, когда «само выходит» похоже на то, что видишь?

Я улыбаюсь без воодушевления. Когда-то в средних классах школы учительница сказала, что растения у меня получаются лучше, чем у всех остальных, – я не просто закрашиваю листья зеленым, а смешиваю цвета, подбирая оттенки. Я была на седьмом небе от счастья. Но позже, уже старшеклассницей, видя растущую пропасть между моими скромными умениями и навыками тех, кто готовился поступать в художественные вузы, я растеряла уверенность в себе и совсем забросила рисование.

Родители о моих способностях вообще не думали – они просто давали мне альбом с карандашами, чтобы я сидела тихо и не мешала. Для них существовал только мой брат.

– Да, но настоящий талант не в этом. Настоящий талант – это когда можешь изобразить не только то, что есть, но и то, чего не бывает. Наверное, только тогда получается искусство, которое трогает сердце… Как у сэнсэя.

– А что, Саку-сан тоже рисует?

– Нет, не рисует, но его ароматы ведь сердце трогают… поэтому он, видимо, гений. Хотя, может, это и слишком сильное слово…

– Да, верно. – Гэн-сан усаживается рядом со мной, снимает соломенную шляпу и энергично вытирает голову полотенцем, которое висит у него на шее. – Сам я в искусстве не разбираюсь, но Саку-сан и правда человек особенный. У тебя сейчас перерыв?

– Да, Саку-сан понадобилась кухня, и он отпустил меня передохнуть.

– Интересное дело. Чем же он там занимается?

– Варенье из роз готовит.

Гэн-сан хмыкает с озадаченным видом. Как мне объяснили, розы, которые принес Синдзё, – съедобный сорт под названием «Сахимэ». Гэн-сан снимает с пояса термос, наливает чай в стаканчик-крышку и протягивает мне.

– Спасибо. – Я принимаю угощение обеими руками. Это оказывается охлажденный чай «ходзитя» – зеленый обжаренный, со свойственным ему легким копченым ароматом.

– Из Киото. Моя покойная жена была оттуда. Мне раньше казалось, что он горелым пахнет, но потом я привык и уже без него не могу.

– Очень вкусно.

Гэн-сан – добрый старик, но не слишком разговорчивый. Повисает молчание. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, колеблются вместе с листьями, а там, где кончается тень, расстилается сад – хоть и безлюдный, он кажется в ясный полдень живым и подвижным: яркие краски, витающие в воздухе ароматы, шелест кустов на ветру.

– Интересно, у сэнсэя и правда такое острое обоняние? – тихонько бормочу я.

– Почему ты спрашиваешь?

– Он как будто не различает приятные и неприятные запахи. Например, от Синдзё-сан несет табаком, даже я чувствую, однако Саку-сан никогда об этом не упоминает, как будто не ощущает ничего. Зато говорит, что терпеть не может запах лжи, про который большинство людей и знать не знает. – Если уж на то пошло, похоже, на собеседовании меня как раз и проверяли: не солгу ли я. – Или он так привык к курению Синдзё-сан, что и не чувствует?

– Ну нет. С человеком, который понимает, что такое привычка, это не сработает, – уверенно отвечает Гэн-сан и объясняет, что если часто сталкиваешься с одним и тем же запахом, то чувствительность действительно притупляется, но профессиональным парфюмерам вроде Саку-сан этот эффект хорошо известен и они умеют с этим бороться. – Скорее, наверное, он не делит запахи на хорошие и плохие, относится к ним беспристрастно. И когда говорит про чей-то запах при первой встрече, то не осуждает – просто подмечает, что есть. От Синдзё несет табаком – так это неотъемлемое свойство Синдзё. Вот если перестанет – тогда Саку-сан наверняка что-нибудь скажет.

– Ну да, сегодня он заметил, что у Синдзё-сан похмелье…

– Обоняние крепко замешано на рефлексах. Саку-сан в этом смысле как дикое животное. Если для него ложь воняет – так, видимо, потому, что он в прошлом пострадал от обмана. Представь, что ты в поле среди цветов, они чудесно пахнут – и тут тебя жалит пчела. Наверняка в следующий раз тебе этот запах особо приятным не покажется. Обычные люди быстро все забывают, но у человека с такой чувствительностью, как у Саку-сан, воспоминания остаются. Вот тебе табачный дух не нравится, а для него, может, это просто безобидная особенность старого друга, которого он знает сто лет.

Я вспоминаю, как Саку-сан однажды сказал: «Запахи запоминаются навечно».

– Значит, плохое он тоже никогда не забывает?

– Наверное. Хотя откуда мне знать… Если тебя что-то тревожит, ты лучше прямо спроси.

Гэн-сан, похоже, устал от разговора, потому что надолго замолкает, попивая свой чай.

Тревожит меня многое.

Я никак не могу забыть лицо арестованной Фудзисаки-сан. Почему Саку-сан создал для нее аромат, зная, что это может свести ее с ума? С тех самых пор, когда Синдзё приносит странные заказы, я уже не хочу знать, чем все закончится. Что движет Саку-сан, когда он так скрупулезно воссоздает заказанные ароматы? Желание заработать? Любопытство? И неужели он не испытывает угрызений совести, если его труды приводят к несчастью?

Последние несколько ночей мне снится один и тот же сон.

В темноте я вижу раскрытую ладонь. Она тянется ко мне все ближе – бескровная, словно восковая. Мне она знакома – форма ногтей, линии, но лица не видно во мраке. «Выбирай», – как бы говорит ладонь. Внезапно на ней оказывается стеклянный флакон – тот самый, который без колебаний схватила Фудзисаки-сан. Но выбрать не могу – тогда пришлось бы взять на себя ответственность, которой мне не вынести. И все-таки я знаю: даже если откажусь от выбора, трагедия все равно случится. За моей спиной что-то качается. Две тонкие тени ложатся у ног. Я не оглядываюсь, но мне известно, что это.

Делаю глубокий вдох, и запах влажной земли и деревьев возвращает меня в реальность. Дыхание понемногу успокаивается.

– Я просто работница. Мало ли что я думаю. На мою работу это не влияет.

– Это тебе так кажется, – резко отвечает Гэн-сан, и я морщусь, задетая. – Не знаю, что тебя грызет, но человек он хороший. – Старик оборачивается ко мне, уже было напрягшейся, и улыбается, так что вокруг глаз собираются морщинки. – Меня он тоже ошарашил, когда мы только познакомились. Сказал, что мне осталось полгода, да и то не наверняка, нужно срочно в больницу… мол, сам решай, верить моим словам или нет. У меня печень совсем плохая оказалась, он это определил по запаху изо рта. Хотя, честно говоря, пахло так, что любой бы заметил. Но мне никто ничего не сказал, потому что я тогда ни с кем толком не разговаривал. Зато Саку-сан времени даром терять не стал, так без обиняков и выложил. Как ни крути, а душа у него добрая. – Гэн-сан похлопывает меня по плечу, желая ободрить. Потом вдруг смотрит на свою руку. – Хорошо, что я перчатки снял! А то совсем заработался, – и громко хохочет.

В этот момент неподалеку слышится хруст ветки. Среди деревьев показывается маленькая светлая фигурка.

В нашу сторону идет пожилая женщина в белом кружевном платье, на которое наброшен длинный кардиган с блеском; на голове, словно у кинозвезды, широкополая шляпа набекрень.

Мне кажется, что я встречаюсь с ней взглядом, но она с отсутствующим видом смотрит сквозь меня – наподобие того, как это иногда делает Саку-сан.

Гэн-сан быстро поднимается на ноги, поправляя полотенце на шее – что совсем на него не похоже. Обычно он к незваным гостям суров.

– Давно не виделись, Гэн-сан. А ты, похоже, в хорошем настроении, – хрипловатым голосом говорит женщина.

Старик замирает на месте, бормоча себе под нос:

– Не по душе мне эта бабка.

– Неужто убегаешь? – весело смеется та, хотя явно еще слишком далеко, чтобы его расслышать. – Все такой же робкий. А девушка тоже здесь работает?

– Да. – Я встаю с места. – Сейчас позову сэнсэя.

– Благодарю за заботу. Но он, кажется, уже в курсе.

Оглянувшись, я вижу, как через огород идет Саку-сан. Старушка, однако, в его сторону не смотрит. Я перевожу взгляд на ее руки – в одной белая трость. А еще, несмотря на бьющее в глаза солнце, она даже не щурится.

И тут я понимаю.

Она не видит.

– Мицуко-сан, – дружелюбно, как старую знакомую, окликает ее Саку-сан. – Хотите еще немного побыть на воздухе?

– Тебя невозможно застать врасплох. Когда заметил?

– Как только вы пришли. Хотел дать вам погулять по саду, сколько пожелаете. Теперь мой желудок подсказывает, что пора перекусить. Обед у нас самый простой, но я буду рад, если вы присоединитесь.

– С радостью. Я ужасно проголодалась.

Старушка, которую называют Мицуко-сан, разворачивается и, постукивая по дорожке белой тростью, направляется в сторону особняка. Саку-сан не предлагает ей руку, поэтому и я лишь молча следую за ними. Она без труда поднимается на каменное крыльцо, проходит в дом и, извинившись, скрывается в гостевой уборной.

– Очень бодрая дама, – невольно замечаю я в изумлении.

– Настоящая «ямато-надэсико» былых времен, – весело шепчет мне на ухо Саку-сан, намекая на то, что «ямато-надэсико» – японскими гвоздиками – прежде называли благовоспитанных японских красавиц.

Я отношу обед Гэну-сан: яичницу с ломтиками грудинки, маринованные огурцы и баклажаны, а также его любимые сио-мусуби – соленые рисовые колобки. Пока я готовлю салат с грудинкой и пасту с белой фасолью, в столовой, где сидят Саку-сан и Мицуко-сан, не смолкают разговоры и смех.

Во время еды гостья обходится без посторонней помощи. Ей достаточно один раз провести рукой по сервировочной салфетке, чтобы запомнить расположение приборов, после чего она с аппетитом приступает к трапезе и наслаждается белым вином, которое наливает ей Саку-сан. Я по сравнению с ней ем куда более шумно и неуклюже.

Мицуко-сан и Саку-сан удивительно похожи: отточенные, изящные движения, ироничный тон и рассеянный взгляд, будто устремленный в пространство.

– Скажите, пожалуйста, Мицуко-сан, а как пишется ваше имя? – в какой-то момент неожиданно для самой себя спрашиваю я.

Она усмехается и кивает в сторону Саку-сан.

– Латиницей, наверное?

Волосы у нее белоснежные, без тени прежнего цвета, красиво уложенные. Они с Саку-сан схожи и в этом – отсутствии в облике ярких красок.

– Это название знаменитых духов, – отвечает Саку-сан, подливая ей вина. – Великолепный парфюм, созданный около ста лет назад. Сложный, загадочный запах для истинной леди – аромат восточной женщины, как ее представляли себе французы. Когда мы впервые встретились, она носила именно его. Поэтому я и называю ее Мицуко-сан.

– Я уже давно от него отказалась, – с лукавой улыбкой отзывается гостья.

– Потому что вам все быстро надоедает, – преувеличенно сокрушается Саку-сан.

– Так ведь тебе это и нравится. Что бы он ни говорил, именно я его обнаружила, а не наоборот. Поняла, что никогда не встречала человека с таким ароматом, и решила с ним познакомиться. Он ужаcно удивился: сказал, мол, самому случалось замечать людей, которые необычно пахнут, но чтобы заметили его – такого не бывало. Никогда больше я не видела у Огавы-сан настолько удивленного лица!

– Мицуко-сан, вы ведь ничего не видите, правда? – спрашивает Саку-сан с шокирующей прямотой.

– Ты действительно так думаешь? Принеси-ка мне поскорее новые духи, раз все доел.

Тарелка Саку-сан и правда успела опустеть. Но как это поняла Мицуко-сан? По звуку столовых приборов? А ведь сама она болтала без умолку. Мне становится не по себе. Такое ощущение, что стоит расслабиться, и от нее не скроешь вообще ничего. Пожалуй, это главное сходство между ними: и Саку-сан, и Мицуко-сан обитают в мире, который моим органам чувств недоступен.

– Вас, Мицуко-сан, не проведешь, – замечает Саку-сан как ни в чем не бывало, вставая из-за стола и направляясь на второй этаж.

Повисает молчание.

– Не волнуйся так, я тебя не съем, – произносит своим хрипловатым голосом Мицуко-сан и смеется.

– Ой, извините… – Я с громким звоном роняю вилку, и мне становится очень неловко.

– Ты еще совсем молодая, но в тебе чувствуется какая-то непростая история.

– Д-да?

Мицуко-сан закрывает глаза, и ее изборожденное морщинами лицо кажется невинным, будто у юной девушки.

– От тебя пахнет тайной. Вот почему ты понравилась Огаве-сан. Когда я говорю «пахнет», то не имею в виду запах как таковой – у меня не настолько острое обоняние, как у Огавы-сан. Это скорее ощущение. Ароматы, которые он создает, тоже связаны с тайнами. Он ради этого живет – чтобы смешивать запахи, единственные в своем роде, понятные только тем, кто их носит.

В голове у меня всплывает картина: Фудзисаки-сан оседает на землю, прижимая к груди стеклянный флакон. Тонкие губы Мицуко-сан изгибаются в усмешке.

– Не бойся. Старушку вроде меня нечего бояться. А что до Огавы-сан, он упадет в обморок, стоит поднести ему к носу аммиак. Бояться себя – естественно. Но бояться того, что перед тобой, – заранее, не разобравшись, – глупо… Когда я была маленькой, шла война. Взрослые причитали: «Стране конец, на нас идут дьяволы». А пришли американские солдаты – и угостили меня сластями с незнакомым запахом. Я была счастлива, ведь новое всегда интересно.

– Первым ее заказом был аромат жевательной резинки, которую раздавали американцы, – усмехается вернувшийся в комнату Саку-сан.

– Заказать лучшему в мире парфюмеру запах дешевых сластей! Вот я тогда повеселилась!

– Пройдемте в гостиную, Мицуко-сан. Там вы сможете попробовать новый аромат.

Она поднимается с места и благодарит за угощение.

– Извините… А можно мне с вами? – не удержавшись, выпаливаю я.

Я ожидаю, что Саку-сан велит мне убрать со стола, но он всматривается мне в лицо и кивает без всяких возражений.

– По такому случаю приготовим чай. Мицуко-сан, располагайтесь пока и подождите немного, – говорит он и, добавив: – Я помогу, – относит посуду на кухню.

– Спасибо, – слегка кланяюсь я. Мне хочется извиниться за свое нахальство, но почему-то кажется, что это будет неуместно.

Я завариваю крепкий чай «ассам», выкладываю на тарелку сконы с топлеными сливками и рубиново-алым вареньем из розовых лепестков, которое приготовил Саку-сан.

Тележку с чаем и сконами я оставляю у двери, в то время как Саку-сан опускается на одно колено перед сидящей на диване гостьей. Он набирает пипеткой немного прозрачной жидкости и наносит каплю на бумажную полоску-тестер. Подождав, пока выветрится спирт, он передает тестер Мицуко-сан, и та, поднеся его к носу, слегка встряхивает тонким запястьем.

Я вижу, как смягчается выражение ее лица, – поразительно, насколько непосредственной может быть реакция, когда человек знакомится с новым ароматом.

– Невероятно изысканно! Однажды попробовав, отказаться уже невозможно, – выдыхает Мицуко-сан. В том, как она наслаждается, проскальзывает что-то чувственное.

– В знак уважения к вашему пытливому уму я использовал фиалковый корень – самый отборный, какой можно найти.

– Фиалковый корень?

– Я об ирисах. Лиловые и белые ирисы – частый мотив в западном искусстве, изображаются на картинах и ювелирных украшениях. Но в парфюмерии используют не цветы и не стебли, а ризомы – зрелые корневища, которые выдерживают в течение шести лет перед дистилляцией. Процесс очень трудоемкий, все делается вручную, но результат того стоит. Настоящие цветы ириса – не те, что видны, а те, что находятся глубоко под землей.

– Действительно, – задумчиво шепчет Мицуко-сан. – Цветы – скрытые глубоко-глубоко. Изысканный аромат – с теплой, земной ноткой и одновременно ностальгический.

Саку-сан улыбается с довольным видом.

– Я также добавил запах свежего тростника – игуса, из которого плетут татами. Вы упоминали, что в вашем доме их меняли каждый год в начале лета, чтобы подготовиться к празднику Обон.

– Ах… Да, это запах настоящих татами. Сейчас они все чаще поддельные – синтетические. – В горле у Мицуко-сан рождается какой-то звук. Потом она смеется: – Я в том возрасте, когда скучаешь по прошлому. Спасибо, мне очень нравится.

– Тогда позвольте… – Саку-сан поднимается с колен и, взяв прислоненную к дивану трость, выходит из комнаты.

– Хочет пропитать ароматом ее ручку, – объясняет Мицуко-сан, откинувшись на спинку дивана. Я спешу налить чай и расставить тарелки со сконами. – Так я всегда буду следовать за чудесным запахом, – шепчет она, будто в трансе.

Саку-сан нанес на тестер единственную каплю парфюма, но изысканный аромат до сих пор витает в комнате, будто облако тончайшей пудры. Гостья, удобно расположившаяся на диване, выглядит, будто благородная принцесса, спящая в глубине лесной чащи.

– Аромат вам очень идет, – говорю я, подавая чай, и она, гордо вздернув подбородок, отвечает:

– Еще бы, – а потом усмехается: – Пусть когда-нибудь он и для тебя составит твой лучший парфюм.

Она протягивает мне руку, которую я осторожно беру в свою. Суставы пальцев узловатые, ладонь прохладная и удивительно мягкая. Она служит этой женщине глазами.

Едва пожатие становится чуть крепче, Мицуко-сан другой рукой хлопает меня по тыльной стороне кисти:

– Больно!

Мы обе смеемся, а потом принимаемся за сконы. Откусив от намазанной рубиново-красным вареньем булочки, она улыбается:

– Сколько же цветов ушло на это у Огавы-сан? Думаю, целое поле!

Вскоре Мицуко-сан забирают на машине, а Саку-сан остается в гостиной и неподвижно сидит в кресле, погруженный в раздумья.

Я по-прежнему стою возле сервировочной тележки, не зная, что делать. На ладони, которой недавно пожимала руку Мицуко-сан, все еще остается тень благородного аромата, и я осторожно вдыхаю его, как вдруг раздается голос Саку-сан:

– Можно еще чашку чая?

– Минутку, сейчас заварю свежий.

– Не надо, достаточно этого. Просто добавь молока.

Я наливаю две чашки чая с молоком и сажусь напротив – там, где только что сидела гостья. Опустившись на диван, я чувствую, что проваливаюсь в мягкие подушки, – значит, пожилая женщина была совсем легкой и миниатюрной.

Саку-сан кладет в бежевую жидкость два кусочка сахара, аккуратно размешивает серебряной ложечкой, медленными глотками выпивает половину чашки – и наконец, поставив ее обратно на блюдце, сцепляет ладони.

– Мицуко-сан приезжает раз в полгода или чуть реже. Так повелось с давних пор. Но сегодняшний визит, скорее всего, был последним. – Я не знаю, что на это ответить, поэтому просто киваю. – В смысле, ей осталось жить не больше трех месяцев. – Произнесенные вслух, слова веют ужасной безысходностью.

– Поэтому вы использовали самые лучшие ингредиенты?

– Я не хотел говорить об этом словами. Это было бы слишком грубо.

– Но, мне кажется, она все поняла.

– Да, ты права. – Саку-сан медленно выдыхает. – Когда надежды и желания неисполнимы, мои органы чувств предупреждают меня прежде, чем это сделает кто-то другой. Поэтому я всегда быстрее остальных принимаю неизбежное. Думаю, она тоже, – произносит он, словно бы пытаясь в чем-то себя убедить. Мне как будто надо что-то сказать, и я открываю рот, но так и не нахожу нужных слов. Я думаю о животных, которые чувствуют приближение смерти и уходят подальше, чтобы их никто не видел. Наверное, все, что можно сделать, – это просто быть рядом.

Молчание длится довольно долго. Наконец, допив совсем остывший чай, Саку-сан поднимает голову, и его дымчатые глаза встречаются с моими.

– Итика-сан, а ты в школе была тихоней?

– Что?

– Всегда слушалась учителей? – Сбитая с толку неожиданным вопросом, я все же киваю.

– Наверное. Я была не из тех, кто создает проблемы, – что в средних классах, что в старших.

…А в начальной школе хорошо рисовала, меня часто хвалили, и я не боялась быть в центре внимания.

– И ко мне ты обращаешься «сэнсэй», потому что тоже хочешь просто следовать правилам, ни о чем особенно не задумываясь?

Вопрос бьет прямо в точку, так что я теряю дар речи. А вдруг он прав? Похоже на то. Когда я называю Саку-сан сэнсэем, мне как будто становится спокойнее… Это потому, что я так стремлюсь снять с себя ответственность?

– Получается, так? – отвечаю я невпопад.

– Следовать правилам проще, да?

Я на мгновение задумываюсь.

– Наверное, я привыкла.

– Не думай, я тебя не осуждаю. Лишь хочу, чтобы тебе было здесь удобно. – На лице Саку-сан редкое для него озадаченное выражение. В следующий момент, однако, он прищуривается и начинает смеяться.

– Ты меня боишься?

Сердце в груди на мгновение замирает: похоже, Саку-сан видит меня насквозь. В гостиной очень тихо: окна плотно закрыты, и шум с улицы сюда совсем не проникает. Когда я сглатываю, звук посреди этой непроницаемой тишины кажется очень громким.

– …Я бы хотела кое о чем у вас спросить.

– О чем? – интересуется он спокойно, как если бы просил принести еще чаю или тостов.

– Почему вы все-таки сделали аромат, который заказывала Фудзисаки-сан? Вы ведь сначала отказались.

– Захотелось попробовать, – отвечает он недрогнувшим голосом. – Я не моралист. Если меня спрашивают, могу ли я создать некий запах, мне становится интересно. О чем бы ни шла речь. Наверное, с точки зрения заботы о клиенте передавать человеку неуравновешенному такой аромат не следовало. Но я не так хорошо ее знаю, чтобы решать, что для нее лучше, и к тому же я предоставил ей право самой сделать выбор. – Он излагает это все тем же тоном, каким объясняет состав ароматов.

У Саку-сан нет злого умысла. Его рассуждения вполне логичны. И все же я понимаю, что мне самой такая позиция вне морали кажется жестокой. Саку-сан не стремится быть правым или милосердным. Не испытывает ни сожалений, ни чувства вины – просто идет своим путем, делая то, что больше никому не под силу; таких, как он, называют гениями. И он совсем не похож на меня.

– Простите. Мне было трудно это принять.

– Не за что извиняться, – улыбается он.

– Еще один вопрос. Почему вы выбрали меня? – Я пользуюсь моментом и спрашиваю обо всем, что давно меня интересует.

– В запахе твоего резюме не было посторонних нот.

– Только из-за этого?

– Ты не пользовалась духами. И собственный запах не слишком навязчивый. Наверное, потому, что у тебя нет сильных эмоциональных перепадов. Уж не знаю, от природы или по другой причине. – Саку-сан скрещивает ноги, диван под ним слегка скрипит. Он прижимает ладонь к виску. – Единственное, чего я совершенно не выношу, – это запах лжи. Когда рядом люди, которые что-то скрывают или замышляют тайком, это очень отвлекает.

– Но ведь я тоже лгу.

– В мелочах – да. Так все делают. А вот большая ложь требует много энергии.

– Энергии?

– Да. Врать себе или другим – огромный стресс для организма. В определенном смысле лжецы – люди очень выносливые. Есть, конечно, патологические обманщики, которые врут как дышат. Вот их ложь я порой распознать не могу.

Я вспоминаю Сацуки-тян, которая неизменно ко мне добра. Даже ей я говорю далеко не все.

– Я обманываю друзей. Не рассказываю им правды.

Такое ощущение, что я на исповеди. Отвожу глаза и лишь по очередному скрипу дивана понимаю, что Саку-сан пошевелился. В голову отчего-то лезут нелепые мысли – вроде того, как правильно ухаживать за диванными пружинами.

– Итика-сан, – обращается ко мне глубокий, темно-синий голос. – Ты просто держишь непроницаемый фасад. Быть может, позволяешь людям думать, что хотят. Полагаю, у тебя сейчас мало сил, и ты не в состоянии разбираться с чужими словами и мыслями, решая, какие принять, а какие отвергнуть. Поэтому ты от них просто закрываешься и подавляешь эмоции. Это совсем не то же самое, что ложь.

Опускаю взгляд на руки. Когда я успела так крепко сцепить их на коленях?

– …Но ведь получается, что я… убегаю?

– Не слушай тех, кто рассказывает, будто убегать нельзя. Это мораль, которая способна убить, – решительно говорит Саку-сан. Я смотрю на него, и, хотя он снова мягко мне улыбается, в глубине его глаз вместо обычной отрешенности я вижу отблеск яростного пламени. – Если тебе вдруг станет в тягость здесь находиться, уходи не задумываясь. – Это напутствие вполне согласуется с тем, что Саку-сан говорил про уважение к чужому выбору. И все же мне невольно становится грустно – хотя вслух я об этом не заикаюсь.

– А, кстати! – произносит он уже другим тоном. – Тот заказчик, про которого утром рассказывал Синдзё, – тот, что хотел аромат маленькой девочки, – оказался мастером-кукольником. Мечтает сделать своих кукол еще совершеннее. У него их много, так что я собираюсь сам к нему съездить…

– Кто только к вам не обращается!

– Что, интересно становится? – усмехается Саку-сан.

– Ну, как сказать… – честно отвечаю я. Как бы то ни было, боюсь я его все меньше и меньше.

Он встает, чтобы открыть окно, и фиксирует раму креплениями. Снаружи слышно, как по дорожке из гравия катится тачка. Подождав, пока этот звук замрет вдали, Саку-сан говорит:

– И все же… То, что ты способна грустить из-за смерти человека, которого впервые в жизни увидела… Возможно, твои представления о должном способны помочь и мне.

– Не только в этом дело! – Я привстаю с места, прежде чем успеваю подумать. – Сэнсэй, мне кажется, если Мицуко-сан не будет на свете, не останется ни одного человека, который вас понимает…

У Саку-сан делается такое лицо, что я разом умолкаю. Это не его обычная улыбка, но что-то неуловимое, непонятное. То ли ирония, то ли смирение. А подернутые серой дымкой глаза, которые на протяжении нашего разговора были устремлены на меня, снова глядят куда-то вдаль.

– У меня никого и нет, – произносит он совершенно спокойно. Потом прикрывает глаза, глядя в окно, и добавляет: – Тебе пора домой.

Будто в ответ ему раздается низкий звон – это начинают бить старинные напольные часы.

На дне моей чашки остается коричневое пятно чая.