Я лежу с закрытыми глазами и слушаю шум дождя.

Ночной дождь мне скорее нравится: в нем тонут едва уловимые звуки из соседней комнаты.

Всю ночь в щель из-под двери сочится белый свет – раздается беспокойное шуршание, напоминающее возню ночных животных, – пальцы бегают по клавиатуре… Бесконечное, неотвязное, почти самодовольное клацанье клавиш.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не начать колотить в стену. Звуки с той стороны – единственное свидетельство, что мой брат жив; значит, они должны быть слышны. Я повторяю себе это всякий раз, пытаясь заснуть; порой дождь милосердно скрывает их своей пеленой.

Однако даже во сне я вдруг осознаю, что в соседней комнате тихо.

Ни единого звука. Только бесконечные капли дождя, а за ними – пустота и непроглядная тьма. Его больше нет. Моего брата больше нет. Нигде.

Ко мне бесшумно тянутся две тонкие тени.

Вздрогнув, я распахиваю глаза. Надо мной смутно белеет потолок. Сердце бешено колотится в груди.

Когда пульс немного успокаивается, до меня доходит, что я у себя в комнате – в собственной квартире, где живу одна. Не в том, прежнем доме. Здесь тихо, как на дне аквариума.

Я сажусь на постели и прикладываю ухо к стене. Квартира у меня угловая, так что за стеной, возле которой стоит кровать, только улица. Я слушаю дождь и ощущаю прохладную поверхность обоев.

Что я чувствую, проснувшись после такого сна? Облегчение? Страх? Трудно сказать. Кончики пальцев холодеют, когда я осознаю, что на самом деле мне не грустно и не одиноко.

Я делаю глубокий вдох и смотрю время на телефоне: предутренний час между ночью и рассветом. Нужно подремать еще немного.

«Хорошо высыпайтесь. Даже если уснуть не получается, выключите в комнате свет и просто полежите с закрытыми глазами», – так сказал мне мой новый работодатель своим глубоким темно-синим голосом.

Я укладываю голову во вмятину в подушке, заворачиваюсь в потрепанное, распушившееся одеяло, закрываю глаза и дышу. Вдох – выдох. Медленно.

Если можно слышать во сне звуки, то, наверное, и запахи можно чувствовать?

С этой мыслью я засыпаю – и мне не снится больше ничего.

* * *

Я поднимаюсь вверх по склону. Это приходится делать каждый день – и каждый день я задыхаюсь.

Из свертка, который я прижимаю к груди, доносится аромат свежего хлеба. В другой руке у меня тяжелый бумажный пакет из дорогого супермаркета. Оба места указал мне Саку-сан – сама я в подобных не бывала уже сто лет: маленькая пекарня, где пекут хлеб на заказ, и магазин, где продукты упаковывают не в полиэтиленовые пакеты, а в плотные бумажные. А ведь в собственной жизни я не столько выбираю еду, сколько просто довольствуюсь тем, что обнаружится под рукой.

Над дорогой после ночного дождя поднимается пар. Душно, как в бане, и одежда под рюкзаком промокла от пота. Я пытаюсь вызвать в уме ощущение прохлады, рассматривая яркие кусты гортензии на обочине.

Прохожу через рощу, быстро миную респектабельный спальный район и вхожу в лес. Слышится негромкий шорох, и какая-то птица проносится мимо, едва не задев мое ухо крылом.

Из ящика на поросших мхом деревянных воротах вытаскиваю почту и направляюсь дальше, к особняку, стуча каблуками по каменной дорожке. Один только вид этого внушительного здания всякий раз заставляет меня подтянуться.

Поднявшись на крыльцо, я останавливаюсь у входа. У меня есть ключ, но обычно здесь не заперто. Толкаю тяжелую арочную дверь плечом и протискиваюсь в образовавшуюся щель, не выпуская из рук пакетов. По коридору с отполированными до блеска полами спешу на кухню.

Там я достаю из высокого шкафа, который служит мне гардеробом, хлопковое платье-рубашку и фартук, после чего иду в туалет, где тщательно обтираю пот снятым с шеи полотенцем, переодеваюсь и подбираю волосы. Влажную одежду я подношу к носу, но снова ничего не чувствую. Зато стоит надеть униформу, которую выдал мне Саку-сан, и меня будто обдувает прохладным ветерком; быть может, это из-за витающих в доме запахов.

В просторной комнате, соединенной с кухней, помещается обширный обеденный стол со столешницей из цельного куска дерева. Окна выходят в сад, за которым ухаживает Гэн-сан, и когда я раздвигаю шторы, передо мной открывается буйство зелени, а комнату заливает солнечный свет. На столе, как обычно, записка от Саку-сан – вернее, не записка, а рецепт. Сегодняшний, написанный тонким мелким почерком, гласит: «Клубничный суп со свежей мятой». Ниже приписано: «И отварные яйца».

Через заднюю дверь я выхожу из кухни в сад и окликаю Гэна-сан, который уже возится на грядках:

– Доброе утро!

– Доброе утро, дочка. Что сегодня? – поворачивает он ко мне загорелое лицо и улыбается, отчего на душе становится спокойнее: я знаю, что меня услышали.

– Мне бы мяты.

– Мяты! Мята разная бывает. Перечная, колосистая, канадская, яблочная?

…В рецепте написано просто: «мята».

– Мне для клубничного супа.

– Для сладкого, значит? Тогда колосистая. Вон та, у которой листья светло-зеленые, с маленькими зубчиками.

Я осторожно пробираюсь сквозь заросли туда, куда указал Гэн-сан. Рыхлая земля пружинит под ногами. Присев рядом с кустиками мяты, срываю молодые листья, и воздух наполняется свежим сладковатым ароматом. Набрав еще немного мелиссы и поблагодарив Гэна-сан, я возвращаюсь на кухню.

Там я мою только что купленную клубнику и собранные травы, а на плиту ставлю кастрюлю с водой, куда кладу яйца и, пока вода не закипит, то и дело переворачиваю их палочками, чтобы проварились равномерно. Наливаю воду в стеклянный графин, добавляю много льда, тонко порезанный лимон и веточки мелиссы и вместе со стаканами уношу на обеденный стол.

Клубнику я чищу от хвостиков и, как указано в рецепте, кладу в небольшой сотейник вместе с сахаром и водой. Когда смесь закипает, слегка разминаю ягоды и вливаю немного белого вина. Потом, когда клубника окрашивает отвар в яркий цвет, добавляю лимонный сок. Цвет становится еще более насыщенным – прозрачно-рубиновым, как драгоценный камень. Рву листья мяты, кидаю в сотейник и выключаю огонь, пока не появилась пенка.

– Да, сейчас в самый раз, – раздается голос у меня за спиной.

Меня это уже не удивляет. Саку-сан всегда появляется бесшумно, как кошка, спускаясь со второго этажа в своей всегдашней свободной белой рубахе – ровно в тот момент, когда готова еда.

– Пусть немного настоится, чтобы аромат впитался, – говорит он, прикрывая кастрюлю крышкой и держа в другой руке стакан. – Это называется «инфузия».

Я достаю хлебный нож и начинаю резать квадратную буханку – их Саку-сан, похоже, предпочитает батонам. Он берет себе два тонких ломтика, я – один потолще, подсушиваю на решетке до хрустящей корочки и тоже отношу в столовую, где мы садимся друг напротив друга и приступаем к нашему незамысловатому завтраку.

Саку-сан отламывает кончиками пальцев кусочек тоста и обмакивает его в клубничный суп. Листики мяты потемнели и сморщились. Я беру ложкой бледный кусочек ягоды и жую – между зубами лопаются семена, а горячая масса скользит мне в горло.

– Такой суп мне нравится больше, чем варенье. Попробуй макать в него хлеб, пока он еще горячий, – говорит Саку-сан.

– И кислинка осталась, – отмечаю я.

Саку-сан согласно кивает. Суп не слишком сладкий, хотя сахара в нем по рецепту много; аромат мяты и белого вина очень освежает. Я невольно вспоминаю сладкие до приторности булки, которые все время покупаю, – сколько же в таком случае сахара в них?

Раздается легкий стук: это Саку-сан надбил вареное яйцо и теперь осторожно перекатывает его в ладонях, чтобы скорлупа покрылась мелкими трещинами. Он легко снимает ее вместе с тонкой пленкой. Я наблюдаю за его белоснежными пальцами, он слегка наклоняет голову и искоса на меня смотрит.

– Я же правильно взяла мяту колосистую? – Я тоже стучу яйцом о край стола, но, поскольку не умею рассчитывать силу, ни одной трещины на поверхности скорлупы не появляется. Стучу снова. Получается шумно и некрасиво – совсем не то, что у Саку-сан с его грациозными движениями.

Сам он, впрочем, никакого внимания на мою суету не обращает и лишь кивает в ответ на вопрос. Верхушка вареного яйца исчезает меж его тонких губ. Ест он совершенно бесшумно – совсем как мой брат… Хотя, если подумать, брата за едой я почти не видела – обычно только убирала пустые тарелки, выставленные в коридор. Да и внешне они совсем не похожи – но почему-то, видя Саку-сан, я вновь и вновь вспоминаю брата.

– А чем отличается мята перечная от мяты колосистой? – опять спрашиваю я, и Саку-сан, прожевав, отвечает:

– Активные вещества совершенно разные. В мяте колосистой – в основном карвон и немного лимонена, который содержится в кожуре цитрусовых. А у перечной мяты главный компонент – ментол. Про «ментол» ты, наверное, слышала.

Я собираюсь ответить, но Саку-сан внезапно замолкает, а взгляд его становится рассеянным и невидящим.

– Вовремя приехал, – улыбается он в следующий момент.

Через несколько минут доносится приближающийся звук двигателя – и вот машина останавливается прямо перед особняком. Входная дверь резко распахивается, и по звуку шагов я понимаю, что это Синдзё.

– А вы тут, значит, завтракаете как аристократы! – восклицает он, входя в комнату.

На нем черная обтягивающая рубашка и кожаные туфли с острыми носами – Сацуки-тян наверняка нахмурилась бы и сказала, что такому плейбою доверять нельзя. Он с шумом придвигает стул, кидает на спинку пиджак, который небрежно нес в руке, и садится рядом с Саку-сан. От Синдзё немилосердно несет табаком.

– Доброе утро, Синдзё. Мой освежитель дыхания у тебя с собой?

– Чего? – морщится тот. Саку-сан, быстрым движением сунув руку во внутренний карман его пиджака, вытаскивает прозрачный флакон с распылителем и пшикает в потолок. Комнату мгновенно наполняет мятный запах.

– Ой, это как зубная паста… или гигиеническая помада… – говорю я.

– Верно. Это ментол. Его используют в таких спреях, в средствах против зуда и даже противокашлевых. Теперь понятно, чем отличаются разные виды мяты?

Я зачерпываю ложкой клубничный суп. В нем есть свежая нотка, но более сладкая.

– Да, разница чувствуется.

– Ну и что это значит? Всегда говорил просто «мятный спрей», а тут вдруг «освежитель дыхания»? – Синдзё сердито вырывает флакон из рук Саку-сан. – И вообще, твой спрей – наверняка не просто ментол.

– Еще бы. Там разные добавки, чтобы у тебя изо рта так не воняло, – спокойно отвечает Саку-сан, вставая из-за стола, и берет сегодняшнюю почту. – То, что ты просил, готово. – С этими словами он выходит из комнаты. На лестнице слышны шаги, которые постепенно затихают наверху. Кабинет и спальня Саку-сан на втором этаже. Там я пока не бывала.

– Что-то он сегодня в хорошем настроении, – бормочет Синдзё. – Обычно в дождливый сезон вечно на нервах. Видимо, дождя сегодня уже не будет…

Он кладет ногу на ногу и расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке. Я молча грызу свой тост и наблюдаю, как Синдзё качает носком туфли.

– Эй! – вдруг обращается он ко мне. Наверное, даже имени моего не помнит. Синдзё явно меня недолюбливает. На собеседовании все доказывал, что я не подхожу, потому что не умею пользоваться компьютером. На деле вся моя работа – это хлопоты по дому, и компьютер мне до сих пор не понадобился ни разу. – Не вздумай влюбиться в Саку.

– Почему же?

– Потому что придется тебя уволить.

Я впервые смотрю Синдзё прямо в лицо. Смуглая кожа, густая щетина на щеках, глаза с четкой линией складки на веках. Он, в свою очередь, испытующе глядит на меня.

– Не беспокойтесь. – Он хмыкает в ответ, усмехаясь уголком рта, – похоже, еще одна привычка. – Меня вся эта романтика не интересует.

– Ну, секса-то, наверное, и тебе хочется, – как будто в шутку бросает он и взъерошивает свои жесткие черные волосы. Это, интересно, уже харассмент? Вот бы Сацуки-тян взбесилась, будь она на моем месте. Я, впрочем, ничего не отвечаю, и Синдзё отводит взгляд.

– Как бы там ни было – не смотри на него как на мужчину. А то опять весь этот геморрой – искать кого-то на твое место… – Сказав это, он начинает с шумом принюхиваться: – Сегодня мята, да?

Саку-сан любит приправлять еду травами из собственного сада, каждый день разными, – традиция, видно, существовала и до моего прихода.

– Будете есть?

– Сладкого не хочу.

– Специально для тебя вечером пожарю баранину с мятным соусом, – вмешивается Саку-сан, который незаметно вернулся в комнату и успел усесться на свое место.

– Ты-то с детства сладкоежкой был, – отвечает Синдзё.

Ужинать с ними мне ни разу не доводилось – вечером я возвращаюсь домой.

Саку-сан передает Синдзё бумажный сверток. Я работаю здесь почти две недели, но до сих пор толком не понимаю, чем именно Саку-сан занимается. Мне известно только, что Синдзё – посредник между ним и клиентами. Почта приходит из самых разных мест: от частных лиц, из каких-то лабораторий, крупных корпораций, фешенебельных отелей, ресторанов с мишленовскими звездами, университетов – а иногда пакеты надписаны на иностранных языках, которые я не могу прочитать.

– Сэнсэй, – говорю я, привставая с места, – сделать вам еще тост?

Синдзё успел впиться зубами в тот, что Саку-сан оставил на тарелке. Кроме того, мне почему-то кажется, что лучше сейчас оставить их вдвоем.

– Спасибо, – отвечает Саку-сан, в то время как Синдзё покатывается со смеху:

– Ты что же теперь, велишь называть себя «сэнсэй»?

– Я сказал, что меня можно называть, как самой удобно, – спокойно возражает Саку-сан. Я стряхиваю крошки с платья – не очень красиво, но ведь убирать все равно мне! – и поспешно удаляюсь на кухню.

– Мне тоже тост – и яичницу с беконом! – кричит мне в спину Синдзё. Когда, завязывая в кухне фартук, я оборачиваюсь к ним, оба погружены в сосредоточенную беседу.

Быстро ставлю на огонь сковородку и достаю из холодильника бекон и яйца. Синдзё всегда нетерпелив.

Как я и думала, к тому моменту, когда возвращаюсь с тарелкой, они уже закончили разговор. Синдзё зажимает яичницу и бекон между двумя тостами и вгрызается в этот сэндвич, держа его одной рукой. Желток вытекает, и он подбирает его пальцем. Затем поднимается с места.

– Ладно, увидимся в четыре. Вдова прямо красотка, так что жду не дождусь, – произносит он на прощание с плотоядной ухмылкой. Саку-сан машет ему вслед рукой, потом намазывает свежеподжаренный тост маслом, тихонько скребя по хрустящей корочке ножом, и добавляет сверху щедрую порцию размятой клубники.

– Наполируйте, пожалуйста, мебель сегодня. И, если не трудно, приготовьте чай к четырем часам – у нас будет гостья, – говорит он, и я киваю. Мне знакома эта манера: если Саку-сан начал выражаться так вежливо – значит, мыслями он где-то далеко.

Не только мой шампунь, крем для рук и прочая косметика, но и вся бытовая химия в особняке – стиральный порошок, средство для мытья посуды, мыло – это дело рук Саку-сан. Кладовка на кухне набита этими запасами – сплошь в нейтральных минималистичных сосудах, прозрачных или светло-кремовых, с простыми надписями. Есть и жидкие средства, и твердые, с разными ароматами, но в основном растительными, с легкой горчинкой.

Работая в особняке и готовя каждое утро завтраки, я быстро замечаю, что все запахи – из растений в саду позади дома. Всякий раз, срывая покрытые росой листья, я вдыхаю тот или иной знакомый аромат, и очередной кусочек пазла встает на место: я понемногу начинаю различать, какие травы использовались для каждого средства. Впрочем, некоторые по-прежнему остаются для меня загадкой.

Есть в кладовке и немалый запас полироля для мебели. Саку-сан объяснял, что он сделан из пчелиного воска, льняного масла и экстрактов трав, которые действуют как репелленты – специально для использования в сезон дождей, когда насекомые становятся активнее.

Стоит открыть серебристую банку, как передо мной вдруг разливается море лилового – яркого, гораздо ярче, чем гортензия, – и я мгновенно узнаю запах.

В детстве я летала на самолете – мы всей семьей ездили к отцу, чье лицо уже изгладилось у меня из памяти. Мне вспоминается сухой воздух, бескрайние просторы, покрытые ковром зелени и лиловых цветов, витающий в воздухе аромат. «Отец» для меня – просто слово, пустое и ничем не окрашенное, но картины из прошлого встают перед глазами, словно сцены из фильма.

Я берусь за работу. Перила на лестнице, старинный буфет и стол, встроенные шкафы и оконные рамы – к полированному дереву постепенно возвращается глубокий благородный блеск, в то время как тряпка в моих руках становится все грязнее. В работу я вкладываю всю себя – лишь бы отвлечься от воспоминаний.

Закончив с оконной рамой в гостиной, я слезаю со стремянки.

– Ты очень старательна, – произносит глубокий голос рядом, и мягкий, спокойный синий цвет заставляет лиловое облако рассеяться. Саку-сан сидит на диване, в мягком солнечном свете, и словно бы дремлет, как никогда напоминая кошку.

Интересно, давно он здесь? Наверное, специально меня не окликал, пока стояла на стремянке, чтобы я не свалилась.

– Может, пообедаем?

Бросаю взгляд на старинные напольные часы – оказывается, уже полдень. Часы тоже деревянные – значит, нужно начистить и их. Но они покрыты резными завитушками, на которые наверняка уйдет куча времени.

– Необязательно делать все за раз, – улыбается Саку-сан, словно прочитав мои мысли. – Можешь не торопиться. – За этой фразой как будто угадывается другая: «Времени у нас много». В тихом особняке оно течет необычайно медленно.

– Скажите, пожалуйста… а что это за запах? – спрашиваю я. Саку-сан обводит комнату взглядом – словно пытается увидеть аромат глазами.

– В основе – лаванда. Она не любит жару и высокую влажность, поэтому здесь мы ее не выращиваем. – Дымчатые глаза устремляются на меня. – У тебя с ним что-то связано?

– Я совсем забыла – до нынешнего момента. Давным-давно… кажется, мы ездили на Хоккайдо, в Фурано. – В памяти всплывает ощущение маленьких влажных ладошек, держащихся друг за друга. – Но это было сто лет назад, когда я была совсем маленькой. – Сама удивляюсь, почему вдруг вспомнила об этом сейчас.

– Это все потому… – прищуривается Саку-сан, – …что запахи воспринимаются напрямую гиппокампом, и информация о них сохраняется навечно.

– Навечно?

Саку-сан кивает. Слово кажется мне слишком громким и возвышенным. Для меня за ним ничего не стоит – я по большому счету не знаю, что значит «вечно».

– Представь, что человек чувствует запах эфирного масла пачули и вспоминает, как в детстве ловил жуков-носорогов. Хотя сам при этом считает, что ненавидит насекомых.

– Пачули?

– Растение такое, пахнет как влажная земля или китайская тушь. Собирать лучше всего в сезон дождей.

Я вдруг осознаю, что есть запахи, которые я могу воссоздать в своей голове, а есть те, с которыми так не получится.

– «Навечно» – значит, до конца жизни, да, сэнсэй?

– Да, пока существует воспринимаемый тобой мир, Итика-сан. В этом смысле каждый носит вечность в себе, хотя мало кто это осознает. По крайней мере, пока не ощутит запах, который отомкнет дверь в воспоминания, – произнося это, Саку-сан отчего-то грустно улыбается. – Ты не хотела туда попадать? – Он поднимается с дивана.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Правда не знаю. Я вроде бы вспоминаю прошлое, но оно никак не связано для меня с настоящим.

– Вижу.

Саку-сан пересекает комнату, чтобы сложить стремянку.

– Верну ее Гэну-сан, – говорит он, направляясь к двери. Я, глядя ему вслед, тихонько повторяю про себя слово «навечно».

Тщательно закручиваю крышку на банке с полиролем. Стоит открыть окна, проветрить комнату, и через несколько дней запах изгладится из памяти – воспоминания растворятся в самом дальнем уголке сознания. Но Саку-сан устроен по-другому: он свободно открывает двери в своих мысленных чертогах и ясно видит все, что там есть. Именно поэтому он знает, что значит «навечно».

Мне пока трудно это даже вообразить.

На обед я готовлю зеленый салат и ризотто с грибами, которые Гэн-сан собрал на горе за домом. Обедаем мы втроем – Саку-сан пригласил и садовника. Я думала, что старик предпочитает японскую кухню, но он берет в руки вилку как ни в чем не бывало. На протяжении трапезы они с Саку-сан говорят о растениях в саду.

После обеда я отправляюсь помогать Гэн-сан. Дождя нет, как и обещал Синдзё.

– Саку-сан предсказывает погоду лучше, чем телевизор, – говорит Гэн-сан.

Ровно в четыре часа раздается звонок в дверь, и я осторожно, стараясь не поскользнуться на свеженатертых полах, иду открывать.

Помня, что посетительница – вдова, я ожидаю увидеть пожилую женщину, но на пороге стоит красавица, которой на вид лет двадцать пять – тридцать. На ней светло-голубое платье без рукавов, на плечи наброшен легкий кардиган. Волосы аккуратно уложены, макияж продуманно неброский, маникюр – это понятно сразу – делал профессионал.

– Фудзисаки, – представляется она, слегка поклонившись, высоким мелодичным голосом.

– Вас ожидают, – коротко говорю я в ответ и приглашаю ее в приемную – ту самую, где со мной проводили собеседование. Стоит гостье, аккуратно сдвинув колени, присесть на диван, как комната мгновенно становится похожа на лобби или лаунж-бар в фешенебельном отеле.

Я подаю чай и собираюсь уже уйти, но Саку-сан делает условный жест, прося меня остаться. Убираю поднос и ровно, поставив пятки вместе, встаю сбоку у стены. Мне видны гладкая кожа незнакомки и изгиб ее икр от щиколоток до колен.

– Огава, – вежливо представляется Саку-сан, и женщина по имени Фудзисаки одаряет его ослепительной улыбкой.

– Я много слышала о вас от Синдзё-сан. Вы ведь занимаетесь парфюмерией haute couture? Со знаменитостями работаете?

Она упоминает имя одного всемирно известного музыканта. Глаза блестят. Саку-сан лишь улыбается в ответ, ничего не подтверждая и не отрицая.

– Мне еще говорили, что вы можете воссоздать любой аромат.

– Да, если неважно, на какой он основе.

– Как это? – На ее лице появилось озадаченное выражение.

– Натуральных компонентов для создания ароматов всего около шестисот, и многие очень дорого стоят или их трудно достать. В последнее время нередко говорят и о том, что они могут быть аллергенными. Зато искусственных ароматизаторов уже больше трех тысяч, так что с современными анализаторами теоретически можно синтезировать какие угодно запахи.

– То есть можете – любой? – Фудзисаки, явно обрадованная, снова широко улыбается и отпивает чай.

Среди клиентов Саку-сан встречались женщины неуравновешенные, и в таких случаях мне полагалось присутствовать на встрече, не оставляя его с ними наедине. Но эта посетительница кажется милой и вполне нормальной – разве что немного инфантильной и слишком гоняющейся за модой. Я смотрю на Саку-сан, но он не спешит меня отпускать.

– Скажите… – Фудзисаки опускает глаза и почти шепчет: – А можно воссоздать запах конкретного человека?

– Запах тела? – переспрашивает Саку-сан без малейшего колебания.

– Да, – смущенно кивает гостья и бросает быстрый взгляд на меня. – Два года назад я потеряла мужа и не могу его забыть… Не то что не могу – не хочу. Детей у нас не было, и меня все убеждают, что нужно просто начать жизнь заново – но тогда получится, словно бы его и вовсе никогда не существовало. Я его очень любила! Он был старше меня, красавчик, всем нравился… А теперь я чувствую, что не могу больше вспомнить его запах. Это так больно – будто я снова его теряю…

Она говорит, запинаясь, словно ее душат рыдания. В глазах стоят слезы, плечи вздрагивают. Во всем чувствуется горе, такое глубокое и чистое, что при виде его невольно перехватывает дыхание.

И все-таки в моей душе ничто не шевелится – ни жалость, ни сочувствие. Только слова «словно бы его и вовсе никогда не существовало» отдаются в груди болью.

– Какой-то конкретной части тела? – неожиданно спрашивает Саку-сан.

– Что? – Женщина удивленно распахивает глаза. Саку-сан достает из нагрудного кармана очки в серебряной оправе и решительно водружает на нос.

– Какой запах вы хотите? Голова, загривок, подбородок, подмышки, пах, ладони… Или, быть может, общий запах – как на постельном белье остается?

Очки бликуют на солнце, так что выражение его лица разобрать невозможно. Говорит Саку-сан ровно, без выражения, будто зачитывает инструкцию к бытовой технике.

Взгляд Фудзисаки-сан меняется: теперь в нем читается явное недоумение и даже отвращение. Ничего удивительного. В комнате повисает неловкое молчание, нарушаемое лишь совершенно неуместным в этот момент щебетом птиц за окном.

– Вы принесли что-то из вещей супруга? – так же бесстрастно, как автомат, продолжает Саку-сан.

– А… да… – Фудзисаки, совсем потерявшись, передает ему бумажный пакет, внутри которого виднеется другой, полиэтиленовый, с какой-то одеждой. – Это нижнее белье, которое было на нем в последний день перед аварией, и костюм, в котором он ходил на работу.

– Носки тоже есть?

– Н-нет…

– Прошу прислать их тоже, хотя бы стиранные. На поверхности ступни множество потовых желез, через которые выделяются самые разные вещества. Также мне понадобятся его полотенце для лица и наволочка – там мог остаться запах кожного сала и волосяных луковиц.

Саку-сан переходит к уточняющим вопросам: про средства для укладки и кремы для бритья, которыми пользовался покойный, про его пищевые привычки, хронические болезни, место рождения и место работы, на чем и как долго он добирался до работы, какие имел хобби – и даже как часто они с женой занимались сексом. Все это он подробно и с величайшим тщанием записывает в тетрадь. Вопросы сыплются один за другим – словно на допросе, – не оставляя Фудзисаки-сан времени расчувствоваться, и она раз за разом машинально отвечает, в то время как с лица у нее не сходит ошеломленное выражение.

– Понятно, – наконец заключает Саку-сан, закрывая тетрадь. – Одежду я пока оставлю у себя. Мы с вами свяжемся.

Он тянется к давно остывшей чашке чая и подносит ее к губам – таков условный знак, и я почтительно напоминаю:

– Вам пора, сэнсэй.

– Прошу простить.

Саку-сан поднимается с места. Гостья, повинуясь этому сигналу, встает тоже и неверными шагами идет прочь – лишь у самой двери, будто опомнившись, кланяется.

– Заранее вам благодарна.

Я провожаю ее до выхода. Она украдкой кидает на меня беспокойные взгляды, но я упорно отвожу глаза: ни на какие вопросы все равно ответить не смогу – слишком мало знаю про Саку-сан. Что до сочувствия – вижу, она расстроена, но кто я такая, чтобы ее жалеть?

Когда я возвращаюсь в приемную, у Саку-сан в руках телефон.

– Твое упущение, Синдзё, – резко говорит он. – А еще частным детективом себя называешь. Хотя бы проверил клиентку, прежде чем сюда ее приводить.

Значит, частный детектив? Как ни странно, это кажется вполне логичным. Стараясь не шуметь, я убираю со стола чашки.

– Ладно, до завтра.

Положив трубку, Саку-сан встает и широко распахивает по очереди все окна в комнате, после чего, опершись руками о подоконник, вздыхает:

– Ложью пахнет.

На следующий день льет дождь.

Саку-сан велел прийти в особняк с утра, и я направляюсь туда сразу после завтрака – на три часа раньше обычного. Когда я проснулась, на улице еще не рассвело.

На этот раз мне не нужно ничего покупать по пути – впрочем, в такой час, кроме круглосуточных магазинов, все равно ничего не работает. Борясь с накатывающей в тяжелом влажном воздухе сонливостью, я кое-как добираюсь до особняка. Саку-сан уже на кухне – кипятит воду в металлическом чайнике на голубом огне газовой конфорки. В холодные дни или когда неголоден, он частенько просит дать ему простого кипятка.

– Вы плохо себя чувствуете? – спрашиваю я, но он, опершись на раковину, качает головой.

– На пустой желудок обоняние острее.

Он сообщает, что переодеваться не нужно – сегодня мы поедем по делам.

– А… А куда именно? – спрашиваю я, на что он лишь коротко отвечает:

– Выслеживать. – И добавляет с легкой улыбкой: – …Если с нами будет женщина, меньше риска, что нас заметят.

Мне хочется спросить про Фудзисаки-сан, но Саку-сан, похоже, не расположен разговаривать, поэтому я лишь молча потягиваю кипяток рядом с ним, безуспешно пытаясь подавить зевоту. Мы как раз допиваем, когда снаружи раздается сигнал автомобиля.

Под струями дождя бегом преодолеваем расстояние до машины Синдзё. Саку-сан усаживается на переднее сиденье, я – сзади. В облаке водяных брызг машина съезжает по склону холма и поворачивает на скоростную трассу. Мы направляемся в центр города.

Сперва меня раздражает табачный запах в салоне, но спустя полчаса я перестаю его замечать. Удивительно только, что Саку-сан с его чувствительностью курение Синдзё никак не комментирует. Более того, сегодня оба друг с другом не разговаривают, отчего атмосфера в машине довольно тягостная. Время от времени Синдзё открывает окно и достает очередную сигарету. Несколько раз звонит телефон, но трубку он не берет.

– Эй, сколько там тебе лет, ты говорила? – спрашивает он, глядя на меня через зеркало заднего вида.

– Меня, между прочим, зовут Вакамия, – напоминаю я.

– А, ну да, Вакамия… – После этого он ко мне так и обращается, без всякого уважительного «-сан». Впрочем, я тоже мысленно называю его просто Синдзё.

– Итика-сан, – вдруг произносит Саку-сан, и Синдзё моментально замолкает, – почему ты решила называть меня «сэнсэй»? – Саку-сан не отрывает глаз от дождевых капель на стекле.

Я отвечаю не сразу – потому что подбираю слова. Сперва хочу сказать, что так удобнее, но вместо этого выходит:

– Потому что слово «сэнсэй» не имеет цвета… Для меня не имеет, – прибавляю я.

Глубокий, спокойный голос Саку-сан я всегда вижу темно-синим, но мне не хочется, чтобы в обращение вплетались какие-то эмоции.

– Понятно, – себе под нос произносит он. – Разделяю желание сохранять нейтральность.

Синдзё сегодня воздерживается от шуточек в мой адрес.

Наконец по обеим сторонам дороги вырастают серые высотные здания, и Саку-сан надевает медицинскую маску. Машина сворачивает с трассы и, лавируя в тесноте улиц, въезжает на многоуровневую парковку.

Оттуда мы, пройдя несколько минут пешком, садимся в метро. Саку-сан не произносит ни слова после того, как вышел из машины; зажатый между мной и Синдзё, он покачивается в утренней толчее, подернутый серой дымкой взгляд остается рассеянным. В какой-то момент он вдруг выпрямляется и, схватив меня за рюкзак, тянет в соседний вагон. Ко мне самой Саку-сан никогда не прикасается.

– Там был один… возбужденный… – шепотом поясняет он подошедшему Синдзё.

– Извини, что втянул тебя во все это, – наконец извиняется тот, пожимая плечами.

– Будешь мне должен, – отвечает Саку-сан. Глаза его смеются. Похоже, эти двое наконец помирились.

На станции, название которой почему-то кажется знакомым, Саку-сан первым выходит из вагона. Пробираясь за ним сквозь толпу, я вдруг понимаю, что это та самая, которую вчера называла Фудзисаки-сан, – сюда, в деловой район, ее муж ездил на работу.

– Здание компании, кажется, соединено с вокзалом, как бывает у больших корпораций, – сообщает Синдзё.

Они быстро шагают, пока не доходят до турникета, где Саку-сан останавливается и снимает маску.

– Отсюда получится? – хмурится Синдзё.

– В метро запахи концентрированней.

Саку-сан замирает лицом к турникету, прикрыв глаза. Мимо струится непрерывный поток офисных работников в строгих деловых костюмах. Наша троица, одетая более неформально, сильно выделяется на общем фоне, но никто не обращает на нас внимания. Все молча, опустив глаза, шагают в свои конторы.

Саку-сан стоит неподвижно, полностью сосредоточенный – а внутри него, кажется, с бешеной скоростью совершается какая-то работа. Он сейчас напоминает мощный компьютер.

– Вот он. – Выдохнув, Саку-сан надевает очки в серебристой оправе. Взгляд его теперь сфокусирован на единственном человеке – хорошо сложенном мужчине под пятьдесят, который проходит через турникет размеренными шагами, в отличие от суетливых клерков, приветствующих его поклонами. – Вот ее «покойный» муж.

Рядом с мужчиной возникает черная тень – Синдзё. Он действует очень быстро, обходя намеченный объект и преграждая ему путь, хотя тот и пытается его проигнорировать. Синдзё показывает что-то на экране телефона, и мужчина нервно морщится, а потом, оглянувшись, обхватывает Синдзё за плечи и отводит в сторону.

Я смотрю на Саку-сан: он уже вновь надел маску и закрыл глаза, подняв лицо к низкому потолку станции. Здесь, в своей безупречно белой рубашке, он выглядит до странности уязвимым.

Когда мы возвращаемся в особняк, Саку-сан сразу поднимается на второй этаж. Я иду на кухню, чтобы заварить чай, и застаю там опередившего меня Синдзё, который копается в холодильнике.

– Душ принимает, – сообщает он. – Смывает все запахи, которых нахватался. Знаешь, почему он так коротко стрижется? Потому что волосы сильней всего впитывают запахи. Совсем наголо бриться ему не идет, так что как сейчас – это, наверное, предел. – На удивление воздержавшись от того, чтобы хлопнуть дверцей холодильника, Синдзё добавляет: – Сегодня можешь домой идти. Он уже не спустится.

– Что это вообще было? Что произошло?

Весь обратный путь в машине Саку-сан провел, свернувшись на заднем сиденье, поэтому расспросить его мне не удалось.

– Что произошло – с этим я как раз сейчас буду разбираться. – Синдзё отводит взгляд и чешет в затылке. – В общем, эта Фудзисаки меня обвела вокруг пальца. Мужик, как ты видела, живехонек. К тому же она ему даже не жена, а так, бывшая любовница, у него своя семья есть.

– Он сам в этом признался?

Образ Фудзисаки-сан, похожей на нежный экзотический цветок, совершенно не вяжется у меня со словом «любовница».

– Насколько я понял, жена этого мужика уже обо всем знает. Фудзисаки, когда они расстались, совсем свихнулась и начала его донимать и преследовать. Он уже чуть ли не в суд на нее подавал, но у нее богатые родители, они замяли дело. Может, она так до сих пор и не верит, что он ее бросил.

Синдзё поворачивается ко мне спиной и направляется к задней двери, но я окликаю:

– Постойте! Как сэнсэй понял, что она лжет?

– По запаху. – Синдзё указывает пальцем на мой нос. – Хочешь – верь, хочешь – не верь, но он клянется, что у лжи есть свой запах. – Он вздыхает, как бы отказываясь это комментировать, и продолжает: – Говорит, от клиентки разило враньем. И одежда, которую она принесла, пахла другим стиральным порошком и кондиционером – не теми, что у самой Фудзисаки. А еще на штанинах и манжетах костюма остался запах маленького ребенка. Она-то говорила, что детей у них нет.

– И что же – неужели мужчину в метро он тоже нашел по запаху?

Синдзё ухмыляется, кривя уголки губ:

– Кто бы мог подумать, да? Прямо как собака-ищейка.

Он отпихивает меня с дороги и, открыв заднюю дверь, присаживается на корточки возле москитной сетки, чтобы закурить. Белесый дымок неспешно поднимается в воздух. Кухню заполняет шум дождя.

Рассказанное не то что удивительно – в это почти невозможно поверить. Тем не менее я видела все собственными глазами. Саку-сан указал на мужчину без всяких колебаний.

– Но из-за того, что у него такой чуткий нос, информации из запахов он получает во много раз больше, чем обычные люди. Объем колоссальный. Все силы на ее обработку уходят, и физические, и умственные. Вот через ту станцую, например, сколько людей прошло? А ведь это метро, там все запахи смешиваются, человека искать в толпе – все равно что в море нырять во время шторма… Я, конечно, понятия не имею, на что это похоже. Даже представить не могу. – Последние слова он буквально выплевывает со злостью и смотрит на меня, как бы говоря: «И никто другой тоже не может, так что отстаньте все». Выглядит Синдзё при этом каким-то беспомощным – может, потому что весь съежился на корточках и смотрит на меня снизу вверх.

– Хотите, омлет с рисом вам приготовлю? – предлагаю я.

– Я что, ребенок? – хрипло смеется он. Но отказываться не спешит.

Расследование, проведенное Синдзё, версию мужчины подтвердило. Бывший любовник больше не собирался встречаться с Фудзисаки-сан и хотел забыть все, что между ними произошло: в его глазах она была теперь навязчивой истеричкой, от которой нужно держаться подальше. Он готов был на любую откровенность, чтобы только избежать дальнейших неприятностей.

Поэтому, когда от Фудзисаки-сан пришла посылка с обещанными носками, полотенцем и наволочкой, все это, как и полученная ранее одежда, отправилось обратно – вместе с вежливым отказом.

– За этот заказ мы не возьмемся, – сказал Саку-сан.

Продолжая каждый день понемногу полировать мебель, я размышляю, зачем ей понадобился запах. Чтобы перенестись в счастливое прошлое? Или, может, для нее мужчина теперь действительно был мертв? При встрече она держалась как милая наивная девочка – это что же, именно так выглядят люди, которые живут в своих фантазиях? Насколько велика разница между образом, который видела я, и сущностью, которую уловил своим обонянием Саку-сан?

Пугать она меня не пугает. Скорее меня завораживает способность так сильно к чему-то привязываться.

Все происходит, когда я возвращаюсь в особняк с почты, куда ходила за марками. Уже на выходе из леса вижу, как перед воротами останавливается такси, а оттуда выпархивает женщина, похожая на весенний цветок, в бледно-розовой летящей юбке. Я сразу понимаю, что это Фудзисаки-сан. Она, тоже мгновенно узнав, бросается ко мне и хватает за руку.

– Это же вы? Вы из того особняка, да? Правильно? – Запястье у нее тоньше моего, но хватка неожиданно крепкая. – Прошу, помогите мне. Я не могу без его запаха. Огава-сан ведь может его сделать? Умоляю! Я готова на все! – Она снова и снова повторяет это своим сладким голоском: – Умоляю!

Я пытаюсь высвободиться, но женщина буквально вонзает в меня ногти – ужасно твердые, наманикюренные, все в мелких стразах.

– Невозможно! – мотаю я головой. – Ничего не могу сделать!

Слова как будто не доходят до ее сознания. Обеими руками вцепившись мне в предплечье и не переставая улыбаться, она пытается тащить меня в направлении особняка. С дерева срывается птица. «Неужели от нас сейчас пахнет чем-то, что пугает живых существ?» – думаю я.

– Это дело жизни и смерти! – настаивает Фудзисаки-сан, заглядывая мне в лицо. Красивые черты, тщательно нанесенный макияж. Большие глаза в обрамлении густо накрашенных ресниц – кажется, накладных. Я четко вижу в них каждый волосок. – Вы же меня понимаете?

Понимаю – потому, что я женщина? Под ее взглядом пытаюсь вспомнить, когда что-то было для меня делом жизни и смерти – и не могу. Я всегда сдаюсь раньше.

– Простите, – произношу я, но это пустые слова. Я тоже сейчас лгу, ведь в душе уверена: ее желание никогда не исполнится.

– За что?

Она по-прежнему улыбается. Маленькие белые зубы, идеально ровные и ослепительно белые. Улыбка все шире – зато когти вонзаются мне в кожу глубже и глубже. Это мучительно – и физически, и морально. Сопротивляться – всегда больно, это я хорошо знаю. Когда у меня уже почти иссякают силы, краем глаза замечаю что-то белое.

– Отпустите ее, – говорит Саку-сан. Он в домашних тапочках и очень бледен.

– Огава-сан!

Фудзисаки, мгновенно обернувшись, бросается к нему, но он плавно отступает, так что ее пальцы хватают лишь пустоту.

– Умоляю! Умоляю! Пожалуйста! – звенит пронзительный крик. – Я на все готова! Заплачу сколько угодно! Только сделайте мне этот запах! Пожалуйста!

Будто ребенок закатил истерику, выпрашивая игрушку.

– Фудзисаки-сан, – негромко останавливает ее Саку-сан. – Я не могу взяться за ваш заказ. Вы нарушили слово. Синдзё, конечно, охоч до женщин и мог поддаться вашим чарам, но об одном условии он точно не умолчал бы. Лгать у нас нельзя. Будь вы честны с самого начала, я мог бы согласиться на любую вашу просьбу. Мы здесь именно этим и занимаемся.

– Хорошо, я вам все расскажу. Все до капельки! Без обмана! Да, я его хочу. Я знаю, что он не вернется. Так пусть хотя бы запах… Если у меня будет запах, я смогу жить дальше. Даже без него. Клянусь, больше мне ничего не нужно, преследовать его я не стану. Я хочу начать новую жизнь. Но пусть у меня останется что-то на память! Хоть что-то, самая малость, какое-то доказательство, что он был в моей жизни! Чтобы помнить и дорожить! Мое, только мое! – выкрикивает она наконец. Волосы у нее совсем растрепались.

Ответ Саку-сан звучит холодно и совершенно бесстрастно:

– Не советую.

– Но это единственный способ! Иначе я не смогу остановиться!

– Что же, раз так… – выдыхает Саку-сан и протягивает ей ладонь, на которой лежит крошечный флакон из прозрачного стекла. – Берите. Если это поможет вам избавиться от любовной зависимости…

Фудзисаки-сан хватает добычу так, словно боится, что сейчас ее заберут, тут же вытаскивает пробку и подносит к своему точеному носику. Короткий вдох – и она, прижимая флакон к груди, опускается прямо на раскисшую после дождя землю.

– Идем, – говорит мне Саку-сан – и под серым пасмурным небом мы шагаем в сторону особняка.

Когда я останавливаюсь, он, не оборачиваясь, произносит – тихо, но твердо:

– Это ее выбор.

Я оглядываюсь только раз. Женщина по-прежнему не двигается, припав к земле, будто подстреленная птица.

Проходит несколько дней. Фудзисаки-сан больше не появляется, и ничто не нарушает привычного ритма жизни в особняке. Я готовлю и убираюсь. Саку-сан ни разу не упоминает про нашу гостью, и я тоже ничего о ней не спрашиваю. С неба по-прежнему накрапывает мелкий серый дождь, радуя только грядки в саду, которые сияют свежей зеленью.

Однажды утром в почтовом ящике обнаруживается скрученная в трубку газета – вчерашняя, судя по дате. Принес, очевидно, Синдзё – только он мог так грубо запихать ее в ящик. После дождливой ночи отсыревшая бумага слегка разбухла и отяжелела.

Я кладу ее на стол вместе с остальной почтой, и, пока готовлю завтрак, Саку-сан, спустившись вниз, пролистывает газету, касаясь страниц одними лишь кончиками пальцев. На одной из страниц он останавливается и убирает руку.

Ставя на стол графин с водой и стаканы, я кидаю быстрый взгляд на газетный лист.

Фотографию узнаю сразу. В глаза бросаются слова: «Любовная драма», «Преступление», «Покушение на убийство», «К чему привела измена». В этом мрачном обрамлении – сияющая Фудзисаки-сан под руку с мужчиной, чье лицо на снимке не видно.

Рядом с подписью «Фудзисаки Мисаки, подозреваемая» в скобках указаны цифры – 35, и до меня лишь через несколько секунд доходит, что это ее возраст. Выглядела она гораздо моложе. В статье говорится, что преступница подстерегла бывшего любовника после работы и напала на него с ножом для фруктов. Мужчина легко ранен – лечение, как ожидается, займет примерно месяц; женщину задержали прохожие. Она заявила, что хотела умереть вместе с возлюбленным.

– Но почему?.. – не выдерживаю я. – Она что, опять обманывала?

– Нет, в последний раз не обманывала. – В стакане Саку-сан слышен стук льда. Он наливает воды и залпом выпивает полстакана.

– Тогда почему?

– Чем отчетливее чувствуешь запах, тем сильнее эффект. Яркие воспоминания способны свести человека с ума. Она не была готова к тому, чтобы носить такой секрет.

…Все равно как запах пирога для голодного ребенка. Если поставить этот пирог перед ним – разве он сможет сдержаться? Разве ему хватит силы воли?

Саку-сан говорит об этом совершено спокойно, как ни в чем не бывало.

– Потому я и сказал, что не советую, – негромко заключает он и вдруг, вздернув подбородок, выходит из комнаты.

Я остаюсь на месте, ошеломленная. В ушах у меня звучит ее нежный голос: «Мое, только мое!» Перед глазами – картина: маленькая фигурка скорчилась, будто сломанный цветок, прижимая к груди флакон. Догадывался ли Саку-сан, что все закончится именно так?

Если да, то зачем же он воссоздал запах ее возлюбленного? И зачем Синдзё принес газету? Сообщать финал истории было совсем необязательно.

Нет, думаю я, Саку-сан хотел об этом узнать. Хотел увидеть, какой эффект произвел его аромат, какие вызвал последствия. Невинное любопытство, почти детское.

«Это ее выбор», – сказал он.

Лед в стакане тает, вновь издавая чуть слышный шорох. По спине пробегает холодок – и как будто проникает до самой сердцевины этого спокойного дня.

Выглянув в окно, я вижу Саку-сан – он стоит под раскрытым зонтом у кустов гардении. Сквозь пелену дождя заметно, что белые цветы гардении начинают распускаться, и мне кажется, я могу уловить дуновение их густого сладкого аромата.