После коронации Кэролин выходит вперед и хлопает в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание. Толпа затихает. Хотя, стоит признать, не очень-то громко она и шумела.
– Знаю, вам всем по нраву пришлись наш миленький лабиринт и жаркое гостеприимство, но сейчас я вынуждена попросить вас уйти, – говорит она. – Путь открыт: вы можете вернуться. Лабиринт закрыт.
И это почему-то два разных факта. Гарри испытывает некоторое облегчение, когда смысл ее слов не всплывает в его голове немедленно, направляемый Летом. За лабиринт отвечают промежуточные асценденты, и они будут так же прилежно следить за ним, прилежно возводить и ровнять его с землей каждый год вокруг границ Невозможного города, где бы тот ни появился.
Именно из-за Невозможного города в создании лабиринта не могут участвовать сезонные короли и королевы. Они ни за что не устояли бы перед соблазном и бросились бы на стены, пытаясь прорваться внутрь еще до того, как пришел их срок. Раз или два – конечно, но каждый год, всегда? Нет. Лучше доверить это дело более надежным исполнителям.
– Спасибо всем, что пришли, – продолжает Кэролин, будто у присутствующих вообще был выбор.
На ее лице ослепительная улыбка. Гарри чуть отстраненно думает: а не принимала ли Кэролин в детстве участие в конкурсах красоты? Может, состояла в каком-нибудь женском обществе вместе с ухоженными дамами вроде тех, что обычно стайками бродят по кампусу портлендского университета, в закрытом сестринстве, где еще внимательнее относятся к внешности участниц, чем в разлюбезной команде чирлидеров Мел.
– А теперь нам всем пора, после нашего ухода стены начнут разрушаться, – продолжает она. – Не рекомендую задерживаться здесь, когда путь исчезнет, до следующей коронации он больше не откроется даже для нас. То есть, называя вещи своими именами, ваш труп никто и никогда не найдет, – улыбка у Кэролин делается натянутой. – Спасибо за внимание, хорошего вам дня!
Быстро повернувшись, она протискивается между Гарри и Мел и шепчет им на ходу:
– За мной. Ни о чем не спрашивайте и не оглядывайтесь.
– К ней всегда стоит прислушиваться, – говорит Клиффорд.
Он тоже протиснулся между ними, и теперь они втроем шагают вслед за Кэролин, одной рукой Клифф обнимает за плечи Гарри, другой Мелани, словно весна соединяет собой Лето и Зиму.
Гарри гадает, перестанет ли у него когда-нибудь голова идти кругом, когда он думает о людях как об абстрактных понятиях, а если и когда перестанет, хорошо это будет или плохо. Но ответ на этот вопрос придет в свое время, поэтому он просто внимательно смотрит под ноги, когда они спускаются со сцены, а ступив на поле, наконец понимает, как же устал.
Лето в Гарри горит гораздо сильнее и ярче, чем до коронации – можно и не заметить, что оно уже больше так его не поддерживает. Миновал первый этап быстрого роста. Теперь предстоит медленно тянуться вверх и созревать, набираться силы и стойкости. Становиться не вьюнком, но дубом. Не одуванчиком, но секвойей.
Гарри разбирается в лесоводстве. И понимает, почему его охватила такая усталость. У остальных претендентов на Лето, наверное, она гораздо сильнее, ведь поддерживавший их сезон выдирается из них росток за ростком.
Думая о них, Гарри надеется, что это не больно. А думая об Авен, почти надеется, что больно. Он испытывает одновременно оба эти чувства – болезненное противоречие. Кто-то же должен. И лучше он, чем Мел.
К их маленькой процессии присоединяются Джек и Дженни, и вся компания идет по вновь появившемуся полю к кукурузной стене напротив исчезнувшего лабиринта. Впереди шагает Кэролин, и вслед за ней они подходят к просвету в кукурузе и снова оказываются в тоннеле, по которому и пришли сюда, – это путь пýгал.
Никто из претендентов и служителей за ними не идет. Мел растерянно и удивленно смотрит на Клиффорда, и тот смеется:
– Они явились сюда другими путями. Вы единственные пришли к нам в дом. Кстати говоря, с тех пор как вы ступили в лабиринт, минуло три дня. Ваша машина на прежнем месте. Никто о ней не спрашивал, и нам не пришлось вызывать эвакуатор. Так что вернетесь туда, откуда приехали, после того как примете горячий душ, поедите и хорошенько выспитесь.
– У нас несколько гостевых спален, – поясняет Кэролин. – А мамочка восстала бы из гроба и отлупила бы меня, вздумай я выставить вас, не убедившись сначала, что вы в состоянии ехать.
– Это может быть опасно, – сомневается Гарри. – Если другие претенденты будут на нас охотиться…
– Если ты такой слабый Король, что тебя может прикончить проигравший претендент, при том, что начинается твой сезон, а их сезон их покинул, лучше пусть все случится побыстрее, пока лабиринт еще стоит и мир не приспособился к новому раскладу, – говорит Клиффорд. – Все будет хорошо. Дайте нам вас накормить и обиходить. А сами пока подумаете, что делать дальше.
Это разумно. Логично. Но Гарри все равно немножечко волнуется: а вдруг другие пострадают, впустив их к себе в дом. Но путь по кукурузному тоннелю неблизкий, и в конце глаза у него совсем слипаются. Гарри едва помнит, как Кэролин проводила их с Мелани в гостевую комнату, выдержанную в весьма резких фиолетовых тонах, вручила стопку полотенец и пожелала спокойной ночи.
Совсем не помнит, как разделся – кажется, он просто упал лицом на кровать и заснул, едва голова коснулась подушки.
Залитый солнцем луг ему знаком, но на этот раз никто его там не ждет, здесь нет его двойника. Бродя среди цветов, Гарри кое-что понимает. Во-первых, гора, которая раньше возвышалась на горизонте, исчезла, вместо нее можно увидеть очертания далекого великолепного города; во-вторых, на краю луга темнеет лес, где он когда-то встретил Зиму, его голые ветви тянутся к небу.
А третье Гарри понимает не сразу – только когда пробирается к этому лесу сквозь высокие травы. Его двойника здесь нет, потому что он и не нужен; потому что все это теперь принадлежит не ему.
А Гарри.
Он получил эту землю, надев корону, став Летним королем, и когда-нибудь ему предстоит встретиться с тем, кто придет после Мелани, расспросить этого человека и выяснить, есть ли у него право занять ее место. Будет больно, но после долгой службы, когда складываешь с себя бремя, всегда больно.
До самого конца своего правления Гарри будет приходить на этот луг раз в году, раз в году и не чаще, заснув глубоким смертным сном. Это он понимает тоже, и понимание прорастает тем глубже, чем ближе он подходит к лесу, там на земле снег, а на опушке голая земля. На самом краю чащи сквозь снег пробиваются подснежники и крокусы, но дальше все черно-белое, выделяются лишь ярко-алые ягоды на кустах падуба, застывших в тени молчаливыми часовыми. Переходное место.
И всегда таким было, но раньше они сами постоянно менялись, каждый год или даже каждый месяц становились другими людьми. Вырастали в тех, кем в конце концов должны были стать, тех, кому хватит сил дать пристанище целому сезону, и потому снова и снова бродили по границе Невозможного города, учились расти в его тени, проверяли, сумеют ли. Может, некоторые люди, в которых есть семена сезонов, не становятся асцендентами или претендентами, потому что не цветут на виду у Невозможного города и сезоны их не трогают.
Значит, Гарри нечасто предстоит здесь появляться, и Мелани нечасто будет бродить в зимнем лесу, они проживут свои сезоны в реальном мире, и раз в год, когда погрузятся в сон, закончатся, а потом начнутся сызнова, как всегда делают времена года, будут возвращаться в это привычное место и блуждать здесь в одиночестве. Не самый плохой вариант будущего.
Многие плохие варианты с ними чуть не случились.
Футах в десяти от леса Гарри останавливается и, приложив ладони ко рту, зовет Мел. Снова и снова, но она не выходит к нему. Когда он наконец опускает руки, то так и стоит один среди цветов.
Но они победили. У них должен быть счастливый конец. Так уж все устроено, правильно? Они победили. И получат желаемое, навсегда. Победили.
Утром Гарри будит звонок в дверь, такой оглушительно громкий, словно дело происходит в замке семейки Аддамс. Со стоном оторвавшись от подушки, он трет заспанные глаза. Соседняя половина кровати в беспорядке, смята, но Мелани нет.
От этого Гарри моментально просыпается, как от удара. Садится в окружении мягких подушек и теплых одеял, сам он в одежде, но какой-то добрый человек (видимо, Мел) снял с него ботинки. Хорошо. Гарри не хочется даже думать, что бы сказала Кэролин, увидев грязь на своих простынях, он еще помнит, как она расстроилась из-за пятен на полу.
– Мел? – кричит он.
Наверное, в этой комнате хорошая шумоизоляция, потому что крик пропадает безо всякого эха, не отразившись от стен. Интересно, как он тогда услышал звонок в дверь, но об этом Гарри подумает позже.
– Мел? Ты тут?
Дверь напротив кровати открывается, за ней ванная (Гарри смутно припоминает, что Клиффорд что-то такое говорил накануне), на пороге стоит завернувшаяся в полотенце Мел и вытирает волосы вторым полотенцем. Она чистая, глаза сияют, и вид у нее настолько здоровый, что Гарри такого и не припомнит… А значит, Мел гораздо лучше, чем было уже очень давно.
Увидев ее такой, Гарри как никогда ясно понимает, насколько же плохо она себя чувствовала, но больше не будет. Соскользнув с кровати, он подходит к ней.
– Душ свободен, – говорит Мел, когда Гарри обнимает ее за талию и притягивает к себе. Он тянется ее поцеловать, но она кладет пальцы ему на губы, со спокойной улыбкой отстраняется на расстояние вытянутой руки и ласково возражает: – Только когда зубы почистишь. Я уже час назад встала, а до того мы проспали не меньше двенадцати часов. Все, что нужно, в ванной.
– Все, что нужно?
– Полагаю, Клиффорд залез в нашу машину. Он извинялся, когда я поднялась на второй этаж за кофе. Кстати, не вздумай пить кофе, если он сам предложит его заварить: Клифф устраивает настоящий религиозный обряд, который нужно справлять строго определенным образом, иначе оскорбишь чувства кофейных зерен. У Кэролин кофе гораздо более вменяемый.
Гарри озадаченно смотрит на нее:
– Серьезно?
– Да нет, – смеется Мелани. – Просто он что-то странное делает с френч-прессом, пропускает воду через вакуум-фильтр, и получается очень долго. Иди почисти зубы. Я оденусь, и пойдем наверх.
Гарри не хочется наверх. Впервые почти за месяц они наедине, и не нужно бояться за собственную жизнь, и Гарри хочется сделать кое-что такое, что совсем не одобряет отец Мелани и что не следует делать в компании. Но они в чужом доме, и ему не хочется расстраивать хозяев, поэтому он с улыбкой кивает, отпускает Мел и идет в ванную.
Когда Гарри выходит, на Мел, как ни печально, уже джинсы и ржаво-красная толстовка, мокрые волосы заплетены в косу.
– Это мне Кэролин одолжила, – поясняет Мел, дергая за рукав. – Ткань покрашена настоящей красной грязью. Помнишь, мы ее видели на улице. Чокнутые они тут в Алабаме, да?
– Это уж точно, – соглашается Гарри. В ванной он старательно пригладил волосы мокрыми руками. Одежда у него мятая, но, что удивительно, чистая, хоть он в ней и спал, – сойдет. – Ты что-то говорила про кофе.
– А еще кексы. Пошли, – Мелани ведет его вверх по лестнице прямо на кухню.
А там на столешнице и правда стоит блюдо со свеженькими, только из духовки яблочными кексами, а рядом кофейник. Гарри наливает себе кружку и топает вслед за Мел в гостиную, где вовсю идет беседа.
На пороге он удивленно останавливается. В гостиной не только их хозяева и служители, но еще пятерка из Беркли – стоят с чашками кофе и кексами в руках и болтают. Первым Гарри и Мелани замечает Роджер. Он поворачивается к ним с улыбкой, ну точь-в-точь добродушный учитель английского языка из старшей школы, который так рад, что любимые ученики победили в конкурсе дискуссионного клуба.
– Надеюсь, вы не против, что мы к вам заскочили по дороге домой, – голос такой же добродушный, как и улыбка. – Просто хотели проверить напоследок, не нужно ли вам чего.
– Нам до Беркли не меньше двух часов, – у Доджер вид до жути радостный. – Хотелось бы оказаться дома до захода солнца.
Гарри удивленно моргает. Они из Калифорнии в Алабаму добирались несколько дней, да, пусть не особенно торопились, но не пешком же шли. Никак невозможно за два часа доставить этих людей и их нелепый фургон домой. С другой стороны, у этой женщины в саду в буквальном смысле лето, потому что ее брату захотелось цветочков.
Роджер сердито смотрит на Доджер:
– Некоторые более уважительно относятся к линейным расстояниям.
– Некоторым неплохо бы знать, что мили – это просто циферки на карте, а с цифрами вполне можно договориться, – Доджер кусает свой кекс.
– Вот видите, она совершенно не понимает, что обычные люди не могут за полдня проехать всю страну, как ляпнет что-нибудь эдакое – все думают, будто ее по голове стукнули, – вмешивается Эрин и, обойдя близнецов, протягивает Мел руку. – Мои поздравления.
– Э, спасибо, – Мел пожимает протянутую ладонь. – Я заметила вас на коронации. Но не ожидала увидеть здесь.
– А мы не ожидали, что в коронации будет замешан Невозможный город, – объясняет Доджер. – Поэтому и думали, что вам придется возвращаться, чтоб все нам рассказать.
– Мы всегда знаем, когда кто-то входит в Невозможный город, – говорит Роджер. – В определенном смысле мы его часть, связаны с ним. Предполагалось, что само наше существование заставит его проявиться; может, в некотором роде так оно и вышло. Не знаю. Я спрашивал европейскую Летнюю королеву, видела ли она Невозможный город до своей коронации, а она в ответ поинтересовалась, видел ли я чудеса Калоса. Издевалась, видимо, – тон у Роджера одновременно обиженный и восхищенный, будто ему трудно поверить, что кто-то может над ним издеваться, по крайней мере, в открытую.
У него за спиной Ким и Тим с жутковатой синхронностью закатывают глаза.
– Да в Калосе просто происходит действие последней приличной игры про покемонов, – поясняет Ким.
Роджер хмыкает.
– Век живи, век учись, – он отхлебывает кофе. – Вот, кстати, пока мы еще не уехали, просветите меня: что вы сделали с этим кофе? Он просто превосходный.
Клиффорд раздувается от гордости.
– В молотый нужно положить немножко соли, – объясняет он. – Так вкус зерен лучше раскрывается. Ну и, конечно, самое важное – сами зерна.
– Конечно, – соглашается Роджер.
– И ты прими мои поздравления, – Эрин протягивает руку Гарри. – Рада, что у вас обоих все получилось. Вряд ли кому-нибудь из вас понравилось бы править одному.
– А что это вообще значит – «править»? – спрашивает Гарри. – Я знаю, мы теперь как будто королевские особы и все такое, но какая у нас работа? Что нам нужно делать?
– Просто живите, – отвечает Эрин. – Живите, как обычные люди, и дайте своим сезонам что-то такое, что послужит им якорем и будет напоминать, что люди должны жить в этом мире и разбираться с последствиями своих решений. Найдите работу, заведите детей (наверное, вам двоим это проще сделать, чем обычным сезонным владыкам, ведь вы и так уже парочка, но мало ли) и живите. Пока на вас короны, вы не будете стареть, не умрете от естественных причин.
– А какие бывают неестественные причины? – с сомнением спрашивает Гарри.
– Вы можете убить друг друга. Можно броситься под взлетающий самолет. Бывали случаи, когда кого-то лишали головы или сжигали в чрезвычайных обстоятельствах. До меня доходили слухи, что монарха можно и утопить, но вроде никто не знал наверняка, так что я списала это на досужие сплетни. Вас может убить любое воплощение. Учитывая вашу позицию в алхимической пищевой цепи, готова поспорить, что ваши служители могут вас убить, если того пожелают.
Джек бледнеет. Мел смотрит на нее, вопросительно подняв брови.
– Ни о чем не хочешь нам рассказать? – спрашивает она.
– Нет. Нет, мэм, – быстро отвечает Джек. – Мы помогали вам добраться до лабиринта, потому что желали вашей победы. Какой смысл убивать вас теперь? Сами мы получить короны не сможем, а подготовить другого претендента времени не хватит.
– А что было бы, если бы следующая коронация началась прямо сейчас? – спрашивает Мел у Кэролин. – В смысле, сию секунду. Не завтра, не в следующем месяце, а прямо сейчас.
– В смысле, если бы я отравила ваши кексы или учинила еще какое-нибудь варварство? – уточняет Кэролин. – Ну, меня тогда сочли бы плохой хозяйкой, и тут я снова напомню вам про свою мамочку, которая восстала бы из гроба и явилась учить меня уму-разуму. Почему вы никак не хотите оставить в покое мою мамочку?
– Нет, если бы нас убили не вы, – отмахивается Мелани. – Если бы меня Эрин задушила или еще что-нибудь такое. Она же воплощение, значит, может меня убить.
– А, – Кэролин несколько раз моргает. – По правде говоря, я не знаю. Вряд ли такое когда-нибудь бывало. Но, наверное, бывало хотя бы раз, ведь, согласно нашим таинствам, нужно побыстрее увести новоиспеченных владык в безопасное место, пока остальные претенденты не оправились от потрясения. Значит, если их быстро не увести, может возникнуть проблема.
– Давайте спросим мистера Википедию, – Доджер добродушно пихает Роджера локтем в бок. – Эй, всезнайка, что это за таинства такие, о которых говорит госпожа Осень?
– Священные таинства существуют почти во всех религиях и верованиях, – пускается в объяснения Роджер. – Обычно их трудно растолковать непосвященным, им они кажутся бессмысленными; вряд ли можно счесть верованиями всю эту канитель: «Я в буквальном смысле живое воплощение сезона, спросите меня о чем угодно», но все же логично, что некоторые связанные с этим понятия трудно объяснить тем, кто не вхож в мир алхимии.
– Ладно. Можно в этом твоем непомерном мозгу откопать ответ на вопрос: почему нужно так быстро увести победителей подальше от проигравших? Проигравшие что – начинают швыряться тухлыми помидорами?
– Когда претенденты оказываются отрезанными от сезонов, они умирают, но не сразу, – говорит Роджер. – Они увянут и погибнут, словно отсеченные от дерева ветки. Но если ветку отделить от дерева, она проживет еще некоторое время, именно поэтому деревьям часто делают прививки, можно, например, вылечить дерево, если его покалечило во время урагана. Почти всегда растения умирают гораздо медленнее, чем животные, и… – он умолкает под суровым взглядом Доджер. – И ты не об этом спрашивала, извини. Иногда я отвлекаюсь.
– Роджер не знает всего, – замечает Эрин. – Он в некотором роде может ответить на любой вопрос, но иногда ответ появляется, только когда спросишь. Роджер, почему нужно так быстро увести победителей от проигравших, если победители несут в себе свои сезоны, а проигравшие от них отрезаны? Если этого не сделать, какая возникнет угроза?
– А, все просто – древесная прививка, – говорит Роджер.
Все удивленно таращатся на него – все, кроме Гарри, который с самого детства изучал деревья, потому что собирался занять место в Виде-на-замок. Он молча в ужасе смотрит на Роджера, а тот улыбается, радуясь, что Гарри понял, и объясняет:
– Если на коронации на владык возложили короны, а потом кто-то из проигравших достаточно быстро убил одного из победителей, то он сможет забрать корону, даже если не получил благословение сезона. Так уже бывало: в Африке в тысяча восемьсот двенадцатом, в Австралии в тысяча семьсот четвертом, в Европе около одиннадцати раз в девятом веке и два раза в четырнадцатом. В Северной Америке вообще никто никого не убивал, пока в результате колонизации здешние коронации не начали напоминать европейские, а поскольку с тех времен это лишь вторая коронация, на этом континенте подобного пока не случалось.
– Значит, потерпевший неудачу претендент на Лето мог бы убить Мел и получить Зиму? – спрашивает Джек.
– Именно, – соглашается Роджер.
Гарри и Мел сердито смотрят на Кэролин и Клиффорда, хотя вид у тех такой же изумленный, как и у остальных.
– Неплохо было бы нас хоть как-то предупредить, – пеняет им Мел.
– Мы и сами не знали, – оправдывается Кэролин.
– Вы знали, что нас нужно поскорее оттуда увести.
– Согласно таинствам, новоиспеченных короля и королеву нужно увести от лабиринта в безопасное место, чтобы они могли спокойно поспать и в тишине и покое сродниться со своими сезонами, – поясняет Кэролин. – Там не сказано, что их могут убить, если бросить их ночевать на улице!
– Ужасно глупая система, – возмущается Мел. – Зачем мы вообще старались, проходили лабиринт и получали благословение сезонов – могли бы просто сидеть в «Уоффл-хаусе», попивая кофе, пока все не закончится, а потом кокнуть кого-нибудь и ограбить. Глупо и нечестно.
– Так уж все устроено, – говорит Роджер.
– А мне не нравится, – огрызается Мелани.
– Нам нельзя возвращаться домой, – вмешивается Гарри. – Авен не входила в лабиринт. Если уж кто-нибудь и захочет найти нас и убить, пока в нем еще теплится жизнь, так это точно Авен. Домой нельзя. Далеко отсюда до Висконсина?
– Можно за день доехать, если не очень часто останавливаться по дороге, – говорит Клиффорд. – Тут почти по прямой.
– Значит, поедем в Висконсин, – решительно заявляет Гарри.
– А что в Висконсине? – спрашивает Доджер.
Гарри смотрит на нее с таким видом, будто она задала глупейший на свете вопрос.
– Мой семейный замок, что ж еще.
– Что ж еще, – повторяет Доджер. – Что ж еще может быть у странного мальчишки с Летней короной и мертвой подружкой, если не семейный замок в Висконсине. Где ж еще строить замок? Логичнее некуда.
– Именно, – соглашается Гарри.
Он не говорит им, какие длинные в Висконсине зимы: там до сих пор должно быть достаточно холодно, чтобы Мелани не соскользнула слишком далеко в Весну, хотя бы еще чуть-чуть. И нужно посмотреть, что там у них с колледжами – лишь бы Мел большую часть года бодрствовала. И еще нужно, чтобы Гарри хватило времени на семейное дело.
В семье Марчей и раньше бывали разные заболевания, так что Гарри уверен, что все сумеет устроить. Может, на несколько лет раньше, чем он изначально планировал, но ведь он всегда это и собирался сделать, так или иначе.
– Мы не можем вернуться в Портленд, – благоразумно замечает он. – Авен не умерла в лабиринте, и, если служители не знали о… об этой штуке с прививкой… которую могут устроить потерпевшие поражение претенденты, значит, она, наверное, и на поле не погибла. Из всех оставшихся претендентов на Лето по нашу душу явится, вероятнее всего, именно она.
– Думаешь, она бы тебя убила?
– Думаю, она бы нас обоих убила, – пожимает плечами Гарри. – Мел отвергла ее. А я «украл» у нее сестру. Не похоже, что она легко воспринимает отказы.
– Если она почти всю жизнь провела в алхимической коме, то, наверно, так и не научилась справляться с эмоциями, – медленно говорит Джек, лицо у нее испуганное. – Поэтому, когда Мел отказалась разорвать свою параллель, Авен почувствовала себя отверженной. Вопрос только в том, на кого из вас она больше зла.
– Решено, – говорит Гарри. – Едем в Вид-на-замок. Всего день пути.
– В общем-то, с этим мы можем помочь, – предлагает Доджер.