Девушка выглядит точь-в-точь как Мелани, только волосы другие – чудовищно белые, словно свежевыпавший снег. Мел успевает подумать, что это ей логичнее иметь белые волосы, поскольку она связана с Зимой, но тут девушка (ее сестра, наверняка это ее сестра, как иначе все объяснить) бросает на землю нож, хватает Мел за плечи и ударяет ее головой в лоб с такой силой, что перед глазами вспыхивают звезды. Потом почти сразу отбегает, пританцовывая, разворачивается и наотмашь бьет ногой прямо в корпус.
Мел успевает отпрянуть. Девушка снова замахивается ногой, но Мелани хватает ее за ступню и дергает, подтягивая к себе.
– Привет, – говорит она едва ли не веселым тоном. – Полагаю, нас друг другу не представили. Я твоя сестра. Меня зовут Мелани. А тебя?
– Авен, – рычит беловолосая и снова бросается на Мелани, скрючив пальцы, готовая хватать и рвать.
Она двигается как настоящая хищница, изящно и плавно, ее не терзают сомнения, непременно возникшие бы у любого, кто вырос в обычном обществе; ее никогда не учили, что нельзя кусаться, пинаться, царапаться. Она бьется насмерть.
Мелани с легкостью уклоняется, и, когда Авен по инерции проносится мимо, ударяет ей коленом в поясницу.
– Понимаешь, какое дело, – говорит она (на лбу наливается огромный лиловый синяк, яркий на фоне бледной кожи). – Я чирлидер. Знаешь, что это такое?
Повернувшись, Авен озадаченно смотрит на нее.
– Нет, – отвечает она наконец. – Не понимаю, какое это имеет значение.
Мелани наступает на брошенный нож, впечатывая лезвие в землю, и безмятежно улыбается девочке, которая должна была стать ее лучшей подругой, а не искореженным, искаженным отражением из кривого зеркала. Позже Мел еще это аукнется: и сейчас понятно, что она не отделается просто чудовищной головной болью, которая уже гнездится под черепом, ее ждет еще и приступ истерической паники, ведь она встретилась с невозможным и наконец-то поверила, что все те несуразные истории – правда.
Ее отец действительно был доктором Моро. Ее мать, почитаемый образ из детства, никогда не любила ее, ждала ее появления не как мать ждет появления ребенка, а как ученый ждет удачного окончания эксперимента. Мелани породила не любовь. Ее породили долг и гордыня, а сестра, которую она всю жизнь считала мертвой, не умерла, а превратилась в эту полудикую девочку: она начинает знакомство с удара, у нее на свитере непонятное пятно – может, кетчуп, может, малиновое варенье, а может, и что похуже. От этой девочки фонит Летом почти так же сильно, как от Гарри, кожа у нее горячая – Мелани будто коснулась недавно выключенной плиты. Не так горячо, чтобы обжечься. Но у обычных людей такой горячей кожи не бывает.
– Это имеет значение потому, что невозможно стать чирлидером и не научиться при этом падать, – тихо говорит Мел. – Ванна со льдом и арника – наши верные друзья.
«И ты должна была все это время жить со мной рядом, вставать в те же пирамиды, учить те же приемы».
– Может, ты и крутая, но тебе меня не победить, разве что ты готова сама убиться в процессе. Не смей больше трогать Гарри.
Мелани поднимает голову и смотрит на собравшихся вокруг претендентов, почти все они поглядывают то на нее, то на врата, лица у них отрешенные и сосредоточенные, какие бывают у покупателей, ожидающих открытия торгового центра в Черную пятницу. Их около десятка, и в этот момент Мелани безоговорочно их ненавидит. Они явились сюда забрать то, что она уже считает своим по праву. Явились, чтобы свести ее в могилу.
Что ж, она туда не собирается.
– Это касается всех вас, черт побери, – говорит она громко и отчетливо. – Только троньте его, мне плевать, хотите ли вы бросить вызов другому Лету и получить корону или хотите навалять Гарри, потому что он похож на мальчишку, который вас в школе обижал и отбирал деньги на обед. Мне плевать. Я вас убью.
Непонятно, послушаются ли ее претенденты на Лето, а претенденты на Зиму, скорее всего, будут нападать на нее саму. Но на это Мелани тоже плевать. Она просто грозно смотрит на Авен, безмолвно бросая сестре вызов: давай, попробуй еще раз, только подойди к Гарри, дай мне повод.
– Я думала, будет совсем по-другому, – голос у Авен едва ли не пристыженный, будто она и правда рассчитывала, что сначала убьет парня Мелани, а потом они раскроют друг другу сестринские объятия. – Ты мне снилась.
– Ну да, а я тебя похоронила. Так давно, что и не помню.
– Наш отец…
– Я все знаю, – огрызается Мелани.
Авен хватает наглости скорчить разочарованную гримаску, будто правда об их происхождении должна была их связать, объединить. Будто, узнав, что они не настоящие девочки, Мелани тут же перешла бы на ее сторону. Но Мел узнала об этом от кого-то другого, у нее было время осмыслить это грандиозное, громадное предательство… Этого не должно было случиться.
Авен делает шаг назад.
– Я убью его, – говорит она почти безмятежно. – В лабиринте. Я убью его, потому что мы с тобой – нам предназначено быть вместе. Неужели не чувствуешь? У нас могла бы получиться идеальная свадьба сезонов, какой мир еще не видывал. Если мы обе наденем короны, наше царствование будет длиться вечно.
Хуже всего то, что Мелани действительно это знает, где-то в глубине души; в присутствии Авен Зима внутри нее поет громче, чем в присутствии Гарри. Она могла бы бросить его и встать в параллель с сестрой, тогда грандиозный эксперимент Роланда и Ариадны Косгроув наконец завершился бы и перед глазами миллионов зрителей разыгралось бы невероятное представление. Частичка Мелани этого желает.
Но бóльшая ее часть знает, что Зима не принимает за нее решения – пока еще нет; если она расстанется с Гарри, то сделает это ради Зимы, чтобы сезон стал сильнее, а не ради Мелани. Ну и нахрен. Она позаботится об интересах Мелани, потому что Мелани все еще важна. Мелани всегда будет важна, даже когда позволит Зиме, засевшей в ее переломанном сердце, прорасти в остальное тело, даже когда окончательно перестанет быть человеком и станет чем-то совсем другим.
– Пошла на хрен, – приветливым тоном говорит Мелани, поднимает с земли нож, бегло осматривает, а потом складывает лезвие и кладет нож в карман джинсов. – Я тебе не сестра. Может, нас и создал один человек, но, если бы ты была мне сестрой, ты бы меня знала, а если бы ты меня знала, то не стала бы трогать моего парня.
Гарри ворочается на земле, кое-как приподнимается на локтях. Мелани садится возле него на корточки и протягивает ему руку, все еще не сводя глаз с Авен.
– Убирайся, маленькая Летняя девочка, – говорит она. – Если придется, я буду с тобой драться; может, одержу победу, а может, и нет, но мы в общем-то равны, и, чем бы дело ни кончилось, я тебя достаточно задержу, и мы обе вылетим из состязания. Ты же знаешь, что случается с претендентами, которые не получают корону?
– Конечно, знает, – говорит кто-то странно знакомым голосом.
Мелани поднимает взгляд, отшатывается и чуть не плюхается от удивления на землю. Ее удерживает только рука Гарри на запястье. Он садится, все еще цепляясь за нее, теперь они на одном уровне, и оба смотрят на идущего к ним человека, такого знакомого, которому здесь совсем не место и…
– Тревор? – вскрикивает Мелани. – А ты что тут делаешь?
– Если бы вы, воплощения, хоть иногда обращали внимание на служителей, а не просто ждали, что мы прибежим к вам по первому зову, вы бы уже давно поняли, что я Кукурузный Дженни, – холодно отвечает Тревор. – Но вы слишком зациклились на самих себе и не замечали, чтó творится вокруг, были слишком заняты своей жизнью и не видели, чтó происходит в моей.
– Кукурузный… Так это ты должен был подготовить Гарри? – Мелани встает, поднимая за собой Гарри, и с угрожающим видом делает шаг к Тревору. Про Авен она совершенно забыла, ведь теперь у нее гораздо более подходящий объект для ярости. – Ты должен был стать его служителем?
– Сюрприз, – самодовольно кивает Тревор.
Мелани гневно смотрит на него.
– Тревор, какого хрена? Ты его невзлюбил из-за какой-то глупой ссоры в шестом классе и потому наплевал на товарища из команды и переметнулся к моей мертвой сестре?
– Ты говорил, что мы друзья, – говорит Гарри. – Ты сказал: «Без обид». Я тебя специально спросил, и ты сказал: «Без обид».
– Ну да, но ты же не единственный врать умеешь, – огрызается Тревор. – И это было не в шестом классе. А в восьмом. Перед весенним балом. Вспомнили?
– Нет, – безо всякого выражения отвечает Мелани.
А вот Гарри глядит на Тревора, и до него медленно доходит, понимание почти сразу сменяется ужасом.
– Дружок, ты что, всерьез? Правда? Ты бросил меня неподготовленным во время коронации потому, что я сказал тебе, что собираюсь пригласить Мел на танцы? Да мы уже до того сто лет встречались. Все знали, что она моя девчонка! Даже учителя!
– Только потому, что ты первый вызвался домашку ей отнести, когда она болела. Если бы ты хоть малейший шанс дал всем остальным…
– То что? Ты убедил бы Зимнюю девочку, что подходишь ей лучше Летнего мальчика, в которого она с детства влюблена? Да ладно. Меня из-за тебя чуть не убили. Мел из-за тебя чуть не убили. Вот это уже никуда не годится.
– Я знал про Авен, – продолжает Тревор, не обращая на Гарри внимания. – Кукурузная Дженни, которая обучала меня, знала про эксперимент Косгроувов и велела не лезть в тот дом. «Мы ничего не можем поделать, пока она не проснется, а те Ледяные Джеки, которые заходили туда, пропали без вести». Так и сказала. Велела не волноваться: если спящая принцесса когда-нибудь откроет глаза, она с этим разберется, а мне пусть достанется золотой мальчик. Сказала, что так «решили» сезоны. Но я тебя не хотел, – по лицу Тревора медленно расплывается жестокая улыбка. – Не хотел оставаться в твоей тени, мистер Квотербек, хорошенький богатенький мальчик с хорошенькой жизнью, хорошенькой девушкой и всем прочим. Коронации не должно было случиться. И всю жизнь я так и проболтался бы твоим чокнутым убогим помощником.
Гарри разводит руками, очерчивая весь этот невозможный пейзаж: бесконечную стену, тень Невозможного города.
– Коронации не должно было случиться? Еще какие-нибудь сногсшибательные предсказания будут, Нострадамус ты наш?
– Надеюсь, тебе нравится получать по голове, – ухмыляется Тревор, и прямо в висок Гарри летит брошенный Авен камень, и Гарри снова падает на землю.
Мелани делает шаг вперед, воздух вокруг нее стремительно леденеет, рушится в арктический холод. Ее глаза покрываются изморозью, столько мороза она притягивает к себе, вытаскивая его… откуда-то, где живет Зима, когда не расхаживает по миру. Остальные претенденты, которые немного отстраненно наблюдали за этой драмой, как спортсмены наблюдают за соперниками перед первым матчем, отшатываются, а мальчик со снежинками на радужках бормочет себе под нос:
– А я так не умею, – голос у него обиженный, будто у малыша, который увидел самую модную нынче игрушку, но его тащит прочь жестокосердный родитель.
Мелани делает еще один шаг к Тревору, она не оглядывается и не останавливается, даже если осознает, что позади валяется на земле беззащитный Гарри. Прямо сейчас та часть ее, которой небезразличны другие люди, осталась где-то очень далеко. Мелани целиком сосредоточилась на объекте своей ярости, даже если не отдает себе в ней отчет. Та Мелани, которая понимает свои чувства и их причины, сейчас бессильна.
Гарри со стоном откатывается; туда, где только что была его голова, с размаху опускается нога Авен. Он смотрит на нее снизу вверх, а она ухмыляется, глядя на него сверху вниз, но тут он хватает ее за ногу и дергает, и она тоже падает. Пока Авен копошится в грязи, нащупывая свой камень, Гарри со всей силы ударяет кулаком прямо ей в солнечное сплетение, вышибая из нее дух.
Всю оставшуюся жизнь этот образ будет являться ему в кошмарах, возможно, даже дольше, чем другие сцены – с тем безымянным мальчишкой из мотеля, с Мисти и ее кусачим дымом, с Мел посреди сотворенной ею самой метели – все это не так ужасно, как искаженное всепоглощающей ненавистью лицо девочки, которая выглядит в точности как та, кого он любит больше всего на свете. Она его ненавидит. Не знает, но ненавидит, потому что в ее глазах он вор, похитивший Мелани.
Не отца, умудрившегося сохранить ей жизнь и державшего в заточении все эти годы, вдали от людей, которые должны были стать ее семьей и опорой. Не Тревора, который привел ее сюда и забил ей голову неведомым бредом о сестре и ее Летнем мальчике, бросающем ей вызов самим своим существованием. Гарри. Почему-то она ненавидит только его. Может, в ее глазах он уже бросил ей вызов и победил, потому что украл любовь Мелани.
Будто Мел вообще могла принадлежать сестре, которую считала мертвой еще до встречи с ним. Еще до встречи с самой собой.
Авен снова бросается на Гарри. Он поднимает колено, и это колено врезается прямо ей в живот, Авен отлетает в сторону. Похлопав рукой за головой, Гарри нащупывает тот самый камень. «Прости меня, Мел», – с этой мыслью он швыряет камень Авен в лоб, со всей силой и точностью, которые развил за четыре года футбольных тренировок в старшей школе и семь лет футбольных тренировок в юношеской лиге до того. Камень ударяет ее ровно промеж глаз, глаза съезжают к переносице, будто она пытается разглядеть собственный нос. А потом Авен шмякается на землю, и Гарри отползает от нее подальше.
Пока идет эта схватка, Мелани продолжает надвигаться на Тревора, и ему хватает ума отступить, вскинув руки. Мел тоже поднимает руки, готовясь ударить, и эти руки оставляют в воздухе ледяной след, Гарри понимает, что их прикосновение сожжет мальчишку, с которым он учился в одном классе, мальчишку, который в конце-то концов всего лишь Летний асцендент, а не воплощение.
Тревор его ненавидит. Сильнее, чем Гарри осознавал. Злость на то, что он «потерял» Мел, хотя она никогда ему и не принадлежала, проросла и дала ядовитые плоды, ее корни уходят далеко вглубь. Но все это не имеет значения, потому что они до сих пор товарищи по команде, нельзя допускать, чтобы товарищ погиб от обморожения. Гарри резко вскакивает и едва не теряет сознание – так кружится раненая голова, но вот он восстанавливает равновесие и бросается к Мел, широко расставив руки, чтобы обнять ее, вернуть.
Когда он касается ее, руки прошибает холодом – по пальцам и дальше вверх до самых плеч. Мел рычит и бьется в его объятиях, словно дикая.
– Мел, тихо, Мел, – шепчет Гарри ей на ухо и крепко прижимает к груди. – Мел, это я.
Она все еще бьется, не сводя глаз с Тревора. Гарри целует ее в макушку, и губы на мгновение немеют от холода, а потом тоже смотрит на Тревора, с прищуром.
– Дружок, теперь уже не без обид, – говорит он. – Все могло сложиться гораздо проще, но ты решил все усложнить лишь потому, что Мел не захотела идти с тобой на глупые танцы?
Тогда в средней школе на весеннем балу никто даже свидания не устраивал по-настоящему, хотя им очень хотелось, ведь только-только забурлили гормоны и ощущения были яркие, а сравнить пока не с чем. Просто хороший повод чуть принарядиться (не очень-то завлекательно для ребенка) и вместе потусить в столовой, когда столики сдвинули к стенам, будто их и нет. Гарри и Мелани встречались – очень по-детски, наивно, задолго до тех танцев, и, будь Гарри чуть более агрессивным ребенком, он, вероятно, еще тогда дал бы Тревору хороший повод себя возненавидеть. Но он никогда не стремился решать проблемы кулаками и не хочет становиться таким сейчас.
Это нечестно.
Мелани снова трепыхается в его руках, и Тревор делает еще шаг назад.
– У тебя было все, – обвиняющим тоном говорит он. – Деньги, футбольная команда, даже девушка, которая для тебя слишком хороша. А потом Лето выбрало меня, и та Кукурузная Дженни меня разыскала и рассказала, что это значит. Пообещала, что, когда я встречу свое Лето, то сразу его узнаю, смогу ему служить. Смогу сделать что-то важное и грандиозное, даже если не будет коронации. Воплощения служат своим сезонам, даже если те так никогда и не проявляются, и я должен был помогать своему Лету. И вот в один прекрасный день выясняется, что мое Лето – это ты.
Губы Тревора искривляются в гримасе. На лице такое отвращение, что Гарри едва не отшатывается и на мгновение чуть ослабляет хватку. Но Мелани не вырывается, только ежится и прижимается к нему, видимо, ей больше не хочется сбежать. Уже что-то. Гарри ее не потеряет.
– Вы с Мелани сидели вдвоем возле качелей, и я видел, как тебе не терпится побегать, но ты не бегал, потому что она не могла. Просто сидел там на траве и смотрел на нее, словно она пирожное, которое хочется слопать, и одновременно таракан, которого хочется раздавить, – Тревор выплевывает слово за словом, яростно, зло. Все это он носил в себе уже давным-давно. – Она вызывала у тебя омерзение. Такая чýдная, красивая, заботилась о тебе, даже когда ты, как обычно, идиотничал, а ты считал ее мерзкой из-за ее болезни. И мучил еще сильнее, потому что не мог из-за нее делать что вздумается.
– Я помню это совсем иначе, – осторожно отвечает Гарри. Мелани уже не бьется, но по-прежнему прижимается к нему, со стороны все выглядит так, будто он до сих пор ее удерживает. – Я помню только один раз, когда мы сидели возле качелей, это было после ее первой операции на открытом сердце. Ее разрезали, копались у нее внутри, и ее отец меня потом к ней не пускал. Сказал, я еще не дорос, чтобы видеть Мел такой, не дорос и не пойму, как важно выполнять все предписания докторов, даже если они мне не нравятся. Если уж кто и вызывал у меня омерзение, так это ее отец, доктора, все, кто не давал нам видеться.
Мелани доросла, чтобы ей делали операцию на открытом сердце. Значит, и Гарри дорос, чтобы его пустили к ней, когда она одна, перепуганная в незнакомом месте, когда ей больно.
И он сидел тогда рядом с Мел, потому что она наконец-то вернулась в школу, и Гарри одурел от радости, он снова был рядом и помыслить не мог, чтобы встать и уйти куда-то. Обычно на перемене он всегда носился как угорелый, и Мелани, когда хорошо себя чувствовала, от него не отставала. Пусть они привязались к друг другу гораздо раньше и сильнее, чем это считается нормальным, но все-таки оставались детьми. И оба знали про вшивых девчонок и дураков-мальчишек – про все мелкие предубеждения и гендерные стереотипы, бытующие на детских площадках, но их так тянуло друг к другу, что они всегда друг к другу возвращались. Гарри тогда сидел рядом потому, что до того они пробыли в разлуке невыносимо долго, если он и ненавидел кого-то, то взрослых, которые изо всех сил пытались их разлучить, а не Мел, которая ничего дурного не сделала.
– Я остался тогда с ней, потому что любил ее, – говорит Гарри, и все именно так, все правда, именно поэтому он так и поступил. – И сейчас люблю, именно поэтому я сейчас с ней и не даю ей тебя, придурка, прикончить. Мы оба смирились с тем, что придется сражаться с другими претендентами – выбора нет, а даже если б и был… Кости брошены, судьба предрешена. А вот служители… Ты все еще можешь уйти. У тебя еще может быть нормальная жизнь. Ты можешь отсюда выбраться. Она никогда себя не простит, если убьет тебя.
– Она меня не убьет, – огрызается Тревор.
– Дружок, – безо всякого выражения говорит Гарри. – Я ее едва держу, она жутко холодная, а ведь я воплощение. А ты просто асцендент. Стоит ей тебя коснуться, и ты разлетишься, словно снежок об стену. Не хочу вешать это на нее.
Мелани отстраняется, и на этот раз Гарри ее отпускает. Мел широко распахнутыми глазами смотрит на свои руки. Они до сих пор такие ледяные, что исходят паром, ногти почернели и покрылись изморозью. Она оглядывается на Гарри:
– Правда?
– Правда, – отвечает он. – Ну, может, и нет. Меня там не было, когда ты убила того претендента. Но, думаю, правда. В духе этой чертовой системы.
Мелани оглядывается на неподвижно лежащую на земле сестру. На лбу у Авен в том месте, куда ударил камень, кровь, густая и темная, она уже подсохла, но рана отчетливо видна на бледной-бледной коже.
– Она мертва? – тихонько спрашивает Мел.
– Технически мы все мертвы, – Гарри с трудом подавляет смешок, который в нынешних обстоятельствах явно прозвучал бы неуместно. – Но она дышит, думаю, с ней все будет в порядке.
Он так сильно получил по голове, что должен бы по идее отбиваться от маленьких зеленых человечков с Марса и блевать, но чувствует себя совершенно нормально. И даже лучше. Будто только что проснулся, сладко проспав всю ночь, будто готов пробежать марафон, сдать экзамен и еще перед ужином сыграть футбольный матч. Вероятно, во всем виновата близость Невозможного города. Гарри вообще чувствовал себя гораздо лучше, чем должен был, с самого начала этой истории; так почему бы эффекту не усилиться, когда они подобрались настолько близко к месту, видимо, и дарующему им всем силы?
– Спасибо, – Мелани касается его щеки почерневшими пальцами. Гарри пробирает легкий озноб, но он не отшатывается, ее прикосновение не обжигает. Они уравновешивают друг друга. Мел не может ему навредить. – Знаю, мы оба с ней не знакомы, и она хотела тебе навредить, но… Спасибо, – на ее губах мелькает мимолетная улыбка. – Она все-таки моя сестра.
– Пока да, – соглашается Гарри. – Но я не отрекусь от короны ради нее.
Довольно жестоко говорить об этом вот так в лоб. Но Гарри кажется, что это нужно сделать как можно скорее, ведь когда они в конце концов получат короны и займут престол, Мелани поймет, что это значит. Поймет, что выбор был между ним и Авен, и Гарри выбрал себя.
По идее, извиняться перед своей девушкой за то, что придется убить ее сестру, должно быть гораздо тяжелее, но при учете всего остального Гарри кажется, что и так достаточно тяжко.
– Я знаю, – отвечает Мелани и тянется его поцеловать.
Гарри отвечает на поцелуй, и на мгновение мир будто озаряется светом. Но потом Гарри понимает, что все происходит на самом деле, а не у него в голове – свет отчетливо виден даже сквозь закрытые веки. Он открывает глаза и поворачивается.
Стена вокруг лабиринта озарилась, словно бульвар в Лас-Вегасе, и сияет ослепительно-белым обжигающим светом на фоне темноты. Остальные претенденты уже бегут к закрытым вратам, все, кроме неподвижно валяющейся на земле Авен. Мелани отстраняется и вкладывает свою руку в его.
– Думаю, почти пора.
– Мне тоже так кажется, – соглашается Гарри.
Ветви на вратах начинают расходиться в стороны, одна за другой, словно распутывается огромный морской узел. Все происходит медленно, неторопливо, они успевают подойти и смешаться с толпой, а лишившийся дара речи Тревор так и остается стоять посреди поля.
И вот последние побеги расходятся, ворот больше нет, лабиринт открыт, и претенденты входят в него.