Дверь открывается, но за ней нет ни лужайки с надувными зверюшками, ни припаркованной рядом машины Гарри. Нет, за ней начинается длинный тоннель с утоптанным, усыпанным соломой земляным полом, по которому явно не так давно ходили – стебельки глубоко вдавлены в грязь. Стены тоннеля состоят из кукурузных стеблей, высоких и зеленых, в самом расцвете, на каждом торчат толстенькие початки с золотистыми макушками, и пахнет так сладко, что у Гарри слюнки текут. В этом тоннеле можно было бы пировать вечно – просто садись на землю и объедайся сырой кукурузой, пока не лопнешь.
Гарри оглядывается на идущую рядом Кэролин и вздрагивает: ее наряд успел поменяться – вместо обычной одежды на ней теперь платье из красных, коричневых и желтых листьев, они не топорщатся – колыхаются на ходу, точно как ткань, хотя отчетливо видно каждый листик, а еще шуршат. Поймав его взгляд, Кэролин вяло улыбается и склоняет голову.
– Пока у тебя еще нет титула, но я не особенно удивлюсь, если вскоре назову тебя «мой господин».
Гарри хмыкает.
Он уже получил много доказательств того, что мир алхимии и мир магии – одно и то же, просто увиденное под разными углами, получил достаточно подтверждений, чтобы поверить: все происходит на самом деле, это не какая-нибудь дикая ролевая игра, в которой он путешествует на машине вместе со своей больной девушкой и парой автостопщиков, но почему-то невозможное платье Кэролин для Гарри уже чересчур. Он останавливается:
– Нет уж.
Дженни, который отвлекся на кукурузу, врезается в него и ойкает.
– Начальник, что стряслось?
– Не бывает так, чтоб одежда поменялась, когда выходишь за дверь, – Гарри дрожащим пальцем указывает на Кэролин.
Та, наклонив голову к плечу, насмешливо смотрит на него. Теперь уже все остановились – небольшая кучка людей перегородила тоннель, закрыв путь любому, кому вздумается здесь пройти.
Но постойте-ка, если кому-нибудь действительно вздумается здесь пройти, этот кто-то, по всей вероятности, ринется убивать всех, кто под руку подвернется, а значит, не так уж и плохо, что путь перекрыт.
Мелани не изменилась. Джек и Дженни тоже. А вот одежда Клиффорда выглядит иначе: на нем наряд из зеленых дубовых листьев, ярких и свежих. А на голове корона из сплетенных ветвей. Он криво улыбается Гарри и едва заметно кланяется.
– Точно как она и сказала, – говорит он. – Все происходит как дóлжно.
– Мне это не нравится, – возражает Гарри. – Это ненормально. Не… неправильно.
Так не должно быть. Он еще может стерпеть, когда сердце снова начинает биться само по себе, когда клубника мгновенно вырастает в саду посреди зимы, когда женщина кутается в радужную вуаль и даже когда кое-кто устраивает маленькую вьюгу, но вот это слишком невозможно, слишком вопиюще, слишком чересчур.
– Так ты сейчас решил упереться рогом? – негодует Джек. – Нет, ну правда?
Вокруг совершенно тихо, если не считать их голосов, и даже это неправильно: должны быть какие-то звуки, хотя бы шелест кукурузы. Должны стрекотать сверчки, чирикать птицы в сумерках. Не должно быть так… тихо. Дорога впереди освещена ярко, будто проход в супермаркете, но небо над головой темное, на нем поблескивают далекие серебристые звезды. И все бы ничего, если бы можно было определить источник света, но его нет, Гарри его не видит. Разве что светится сама кукуруза.
Он ненавидит абсолютно все вокруг, абсолютно все вокруг неправильно, нечестно, невозможно.
– Правда, – говорит он. – Всего этого на самом деле нет, я возвращаюсь.
Клиффорд с торжественным видом смотрит на него:
– Не забывай, у тебя есть выход.
– Нету у него выхода, – огрызается Джек.
Клиффорд поворачивается к ней:
– Он может отречься от короны. Претенденты всегда могут отречься.
– Они с Мел параллельны, – возражает Джек. – Он не может.
– А я не могу, потому что, если отрекусь, то сразу умру, – добавляет Мелани. – Когда Зима перетащила меня через край, мое сердце остановилось. Я больше не человек. Я то, как Зима представляет себе человека, не самый лучший вариант, но другого у меня нет, и я не хочу от него отказываться.
– Все претенденты умирают, если отрекаются, – говорит Гарри. Кэролин и Клиффорд украдкой переглядываются, и он качает головой. – Мне Лето сказал. Все претенденты умирают, потому что еще раньше им приходится вытолкнуть что-то из себя, чтобы освободить место для сезона. Просто обычно мы не сразу… сходим на нет, наверно, это самые подходящие слова. Как только отказываешься от короны, превращаешься в ходячего мертвеца. Мы с Мел просто в чуть более затруднительном положении, чем остальные. Не надо предлагать мне отречься с таким видом, будто это разумное решение.
– Тогда чего ты хочешь? – спрашивает Кэролин. – Не можем же мы тут вечно торчать. В конце концов тебе придется войти в лабиринт.
– В смысле, это не?.. – Гарри взмахивает обеими руками, очерчивая высокие кукурузные стены.
– Вовсе нет, – отвечает Клиффорд. – Это путь пýгал. Одна прямая дорога. А лабиринт по определению – это много разных дорог, которые изгибаются и перекрещиваются, большой такой запутанный клубок. Как подземелья в «D&D».
Кэролин бросает на него сердитый взгляд:
– Эй ты, цыц.
– Нет уж. Не заткнешь, – вид у Клиффа на мгновение становится довольным. – Как бы то ни было, лабиринт впереди. А дом позади, так что либо иди вперед, либо отрекайся.
Гарри смотрит на Мел, а она смотрит на него с мольбой в глазах. Он понимает, что, отказавшись от короны, обречет и ее, и себя. Ему придется ее бросить, и хотя бы раз он сделает что-то по собственному почину. Может, это глупо. Может, это по-детски. Но Гарри все равно так не поступит ни с ней, ни с собой. Даже после стольких лет он не может оставить ее одну.
– Я не отрекусь, – говорит он едва ли не со злостью и идет дальше.
Мел торопится следом и вкладывает свою ладонь в его. Остальные идут за ними.
Кукуруза наблюдает.
Тоннель заканчивается так же внезапно, как и начался, – он выводит их на большое треугольное поле, где под ногами топорщится жнивье, будто тут только что завершилась жатва. Не очень-то логично, ведь кукурузный тоннель – штука весенняя, а здесь царит самое что ни на есть урожайное время, когда осень соскальзывает в зиму. Гарри останавливается и удивленно моргает, Мел останавливается вместе с ним.
Далеко впереди стена, серая, кирпичная, она тянется влево и вправо, на сколько хватает глаз. На поле ждут люди, некоторые отдыхают на земле или на стогах, некоторые, сбившись в кучки, беседуют. Совсем не похоже на смертоубийство, которым их пугали. Кто-то дрожит на осеннем ветерке. А кто-то, судя по виду, чувствует себя превосходно, как будто погодка самая подходящая. Значит, это Джеки и Дженни, их легко можно определить по сезону.
Смертоубийства, может, и нет, но есть трупы: почти все они свалены возле огибающих поле зарослей кукурузы, с глаз долой. Сломанные шеи, перерезанные глотки, прерванные жизни. Этих устранили из состязания.
В стене только один вход – закрытые ворота из прихотливо переплетенных ветвей, будто выкованных из железа. У ворот толпится еще сколько-то народу, хотя слово «толпиться» тут не совсем подходит. Они сторонятся друг друга, выдерживая дистанцию в пять-десять футов, никто не приближается к соседям на расстояние удара. Вид у всех такой, будто они прямиком с войны: синяки, грязная изодранная одежда, кровь на лицах.
– Другие претенденты, – поясняет Джек, подтверждая догадку Гарри.
Она делает шаг вперед и становится рядом с Мелани. А Дженни точно так же становится рядом с Гарри, они выстроились в прямую линию, сплотились перед лицом грядущего. Гарри даже не обязательно оглядываться – он уже и так понял, что двое других служителей исчезли, а вместе с ними исчез и выход. Перед ними лабиринт.
Начиная с этого момента все будет происходить так, как и должно, и никто из них больше ничего не сможет изменить.
Мелани сжимает руку Гарри ледяными пальцами, а потом идет вперед. Гарри идет рядом с ней, они шагают в ногу. Джек и Дженни чуть отстали, пропустив вперед воплощения. У Гарри такое чувство, будто он играет в пьесе, которую раньше никогда не видел, и четко понимает, куда ставить ногу и что сказать. Такое чувство, что все, что произошло с того дня на футбольном поле, – это часть представления, все предопределено, предназначено.
Не очень приятное чувство. Ведь выходит, все, что он когда-либо делал, было абсолютно бессмысленно, Гарри в любом случае должен был попасть сюда, что бы ни совершил, что бы ни сказал, как бы ни старался. И если все это предопределено, действительно ли он влюбился в Мелани, когда они были еще детьми? Или зациклился на ней исключительно потому, что Лето в его душе так велело, указало ему, что делать, кого любить, кем быть? Внезапно свобода воли кажется волшебной сказочкой, такой же невероятной, как это поле, как эта стена, как городские шпили, едва угадывающиеся вдалеке за ней…
«Мы стоим в тени Невозможного города», – думает Гарри, и никогда прежде он не был так близок к истине, и никогда прежде он так не боялся.
Мелани снова сжимает его руку. Гарри оглядывается на нее. Встретив его взгляд, она улыбается, и Гарри сразу легче дышать, тугой узел в груди чуть ослабляется. Может, все и было предопределено с самого начала, а может, и нет; может, все должно было случиться именно так, а может, происходит, как происходит все на свете – по шажочку за раз, и одно действие приводит к другому. В конце концов, это неважно. Прямо сейчас они здесь. И с этим придется жить. Это мгновение – результат их действий.
И Гарри все равно любил бы Мел, несмотря ни на что. Будь она обыкновенной девочкой и при этом Мелани, будь он обыкновенным мальчиком и при этом Гарри, он полюбил бы ее. Им не нужны были сезоны, чтобы быть вместе. Просто нужно было, чтобы мир позволил им встретиться, и они ни за что не смогли бы не влюбиться, поняв, что могут это сделать.
Мелани создана для него, и, судя по ее улыбке, одновременно сладкой, теплой и приветливой, он создан для нее.
В толпе возле ворот слышится шепот, когда там замечают новоприбывших, на Гарри и Мелани смотрят с опаской. Они еще свеженькие, тогда как остальные вымотаны и разбиты, и пусть другие претенденты им не рады, они уже достаточно изранены и не полезут в драку без особой нужды. Джек и Дженни отходят и присоединяются к группке служителей возле стога, и Гарри и Мелани подходят к воротам одни, рука об руку. Гарри замечает, что другие за руки не держатся, близко друг к другу не подходят. Мэттью в толпе не видно.
Может, он сюда и не добрался. Может, разозленная и разгневанная, но все еще живая Мисти решила: раз уж ей не достался Гарри, можно покромсать на кусочки собственного братца, и он выбыл из состязания, так и не уехав из Калифорнии. С некоторым удивлением Гарри понимает, что ему все равно. Мэттью чуть его не убил и напугал Мелани. Если он погиб, поделом ему.
Краем глаза Гарри замечает что-то белое. Но не поворачивает головы. Он слишком занят – вглядывается во врата, ждет, когда лабиринт наконец перестанет тянуть время и впустит их. Игра в гляделки в любой момент может превратиться в догонялки, а у того, кто столько играл в футбол, обязательно есть хотя бы небольшая тяга к соревнованию. Гарри хочет победить.
Хочет получить Летнюю корону, остаться с Мел и понять, что значит «нормальная жизнь», когда три месяца в году ты мертв. В колледжах есть летние программы. Если все правильно рассчитать, он сможет получить образование; не обязательно радикально менять жизнь, если он не захочет. Вот только все изменится, потому что Мел останется с ним навсегда, и они будут счастливы. Им мешают лишь другие претенденты, но теперь Гарри знает, что они все уже мертвы, и ему гораздо проще представлять, как он на них набросится.
Если придется «убить» их, чтобы расчистить себе путь, он, наверное, сможет это сделать. Ведь сперва их убили сезоны; он просто поможет им понять то, о чем уже подозревают их тела. И тогда в конце концов его собственная полужизнь продолжится.
Гарри достаточно молод и потому отчасти верит в свое бессмертие, знает в глубине души, что мир зародился тогда, когда он сам появился на свет, и закончится с его гибелью; разубедить его в этом не смогло ничто из того, что он пережил за последние несколько недель; поэтому он крепко держит Мел за руку и делает шаг к вратам, и все хорошо, все правильно, точно так, как и должно быть; все как нужно…
На затылок обрушивается удар, и Гарри падает на землю, выдернув руку из ладони Мел. Он слышит ее полный страха и негодования крик, а потом уже не слышит ничего, вокруг смыкается темнота.
Мелани хватает человека, который только что ударил Гарри, оттаскивает, пока он не успел… навредить… лежащему на земле.
– Руки прочь от него! – рычит она. А потом замирает, глядя на девушку, которую схватила.
На Мел смотрит она сама.