Границу с Алабамой они пересекли чуть больше часа назад, и теперь лабиринт очень близко – Гарри даже не уверен, что сможет нормально вести машину. Дорога впереди мерцает радужным светом, так ярко, что на нее едва можно смотреть. Мелани вообще больше не смотрит. Откинувшись на сиденье, она закрыла глаза и запрокинула лицо к потолку. Джек и Дженни сзади прижались друг к дружке.
– Нас захватила невероятная дорога, – тихонько говорит Джек.
– Мне от этого не легче, – огрызается Гарри.
– Теперь мы ни за что не потеряемся, – поясняет она. – Вряд ли это возможно.
– Все равно не легче, не смогу я погрузиться на самое дно детской книжки и при этом не потерять из виду всамделишную дорогу, а если я ее потеряю, вы оба умрете.
С мыслью о собственной смерти Гарри за последние два дня свыкся. Ситуацию облегчает то, что Мел тоже мертва и из-за этого не переживает. Гарри только и надо получить корону, тогда ему достанется все, чего он когда-либо желал. Вот оно, превосходное определение победы.
Гарри сумеет. Они сумеют. Машина едет все дальше, Мел притворяется спящей, впереди разматывается дорога, они въезжают в городок под названием Хантсвилл, и Гарри словно чувствует на коже статическое электричество, буквально чувствует, вот оно, рядом, пылает и полыхает. Лабиринт. Они почти добрались до лабиринта.
Гарри едет, больше не оглядываясь на карту и не спрашивая дорогу у Дженни – да и Дженни вряд ли бы сейчас подсказал. В его навигатор была забита Алабама, а не конкретный адрес, и с самой границы штата Миссисипи навигатор молчит. Гарри едет на зов лабиринта, горящего маяком на горизонте, звенящего неотвратимой песнью сирены. Лабиринт заполучил его. Сейчас Гарри не смог бы ускользнуть, даже пожелай он того, а он больше не желает.
И вот машина сворачивает на небольшую улочку с беленькими домиками (настоящий гимн американским пригородам), и вдруг лабиринт исчезает.
Гарри тут же ударяет по тормозам. Тормоза взвизгивают, и машина останавливается. Возмущенно замычав, Мелани выпрямляется, открывает глаза и моргает.
– Куда он делся? – спрашивает она.
– Не знаю, – отвечает Гарри. – Я ехал по следу, потом свернул на эту улочку, а тут ничего нет.
– Паркуйся, – резко командует Джек.
Гарри встречается с ней взглядом в зеркале заднего вида.
– Тебе что-то известно?
– Мне известно, что ты должен припарковаться: я уловила кое-что, чего не чувствовала уже давным-давно.
Пожав плечами, Гарри ставит машину возле тротуара перед белым домиком, ничем не отличающимся от остальных. На зеленой лужайке два надувных рождественских украшения: большой умильный мультяшный кролик и мультяшная же собака в автомобильчике в форме морковки, морковка едет к кролику. Гарри выключает зажигание, кладет ключи в карман и поворачивается к служителям.
У Дженни такое же выражение лица, как и у Джек. Недоумение мешается с желанием настолько сильным, что им можно ранить. Дверь дома открывается, и в светлом проеме появляется черный силуэт женщины. Она не выходит на лужайку, но манит их внутрь.
Джек пулей, не дожидаясь разрешения Мелани, вылетает из машины и мчится, не разбирая дороги. Зацепившись ногой за тросик, удерживающий надувную мультяшку, она растягивается ничком на траве. Бегущий следом Дженни помогает девочке подняться, и они несутся дальше, пока Гарри и Мел медленно выбираются из автомобиля.
Смех стоящей на пороге женщины похож на дымный бурбон: текучий, торфянистый, насыщенный, чуть дурманящий. Она смеется, когда к ней подбегает Джек, снова смеется ее словам, а потом обнимает девочку, Гарри понимает, даже глядя издалека, что ее объятия ласковы, как родимый дом. После Джек женщина обнимает и Дженни, и взмахом руки приглашает обоих служителей войти.
А сама оглядывается через плечо:
– Ну что, идете? – голос у нее такой же, как и смех, со сладким алабамским выговором.
Мелани ускоряет шаг, Гарри торопится за ней.
Женщина ждет их на пороге, напомаженные губы улыбаются, в глазах веселое любопытство. Гарри она кажется очень милой, в духе «милая и по возрасту в матери мне годится»: стриженые темно-каштановые волосы до линии подбородка, глаза, как и смех, тоже напоминают виски, лицо хорошо слепленное, красивое и симметричное. На незнакомке черные лосины и черный свитер с V-образным вырезом, вид у нее спокойный, расслабленный, несмотря на внезапно нагрянувшую толпу.
Причина проясняется, когда женщина смотрит на Мелани. Шагнув вперед, она делает глубокий реверанс, торжественно, словно придворная дама перед королевой.
– Моя госпожа, – говорит она, распрямляясь и улыбаясь еще шире. Ее взгляд переходит с Мел на Гарри, как будто женщина только что его заметила. – Вот мой муженек обрадуется, когда увидит, что ты тоже добрался. Хороший знак – начинать с параллелью. Насколько вы связаны?
– Они оба одновременно рухнули замертво, – поясняет Джек. – В самом начале коронации.
– Ты присматривала за ней? – спрашивает женщина у Джек, и та кивает. – Ну что ж, поэтому, наверное, они и продвинулись так далеко. У них всегда лучше получается, когда есть кому присмотреть, во всяком случае, так я слыхала. Одна моя родственница сейчас в Англии, она помогала с последней коронацией – приглядывала за будущей Летней королевой во время испытаний.
– Извините, а вы Кукурузная Дженни? – спрашивает Гарри.
– Ой, вот уж нет, – улыбка на лице женщины напоминает огромный костер в ночь на середину июля, на котором жарят хот-доги и сморы. За такой улыбкой Гарри последовал бы на край света. Последовал бы куда угодно.
У него такое ощущение, что он последует за ней в лабиринт.
– Я Скупой Джек. Но вы можете звать меня Кэролин. Давайте уже пройдем в дом, чтобы не устраивать спектакль перед соседями.
Гарри берет Мел за руку, сжимает покрепче, и они заходят вслед за женщиной в дом, в теплую ярко освещенную прихожую.
Кэролин закрывает дверь.
– Клифф сейчас на работе, – сообщает она, снуя по гостиной, пока все рассаживаются на диванах и глядят на нее – кто с усталостью, кто с опаской, кто с обожанием. Кэролин вроде как ничего не замечает, а если и замечает, то не подает виду; она занята – разливает кофе, выкладывает на тарелку свежие сконы и печенье «Орео», ставит угощение на журнальный столик, церемонно, будто жрица – поднос с королевскими сокровищами.
Мелани берет себе скон и чашку кофе и, откинувшись на спинку, следит за Кэролин, по-прежнему хлопочущей вокруг них.
– Может, присядете и присоединитесь к нам? – спрашивает она.
– Моя госпожа, ты просишь меня присесть? – переспрашивает Кэролин. Вид у Мелани становится озадаченный, и хозяйка со вздохом поясняет: – Я бы с радостью, но вы мне тут грязи натрясли с ботинок, и, если прямо сейчас не убрать, останутся пятна. Подождете немного? А я выполню главнейшие хозяйские обязанности, да еще спасу свои полы.
– Э, конечно, – вид у Мелани делается сконфуженный.
Положив скон на колени и обхватив ладонями чашку, она продолжает следить за Кэролин, а та достает из шкафчика возле кухни швабру и начинает мыть пол.
Дома в Орегоне такое поведение сочли бы грубоватым: не дело предпочесть гостям швабру, пусть даже гости незваные. Но в этих краях грязь (Мел хорошо видит ее на своих ботинках) жуткого ржавого цвета и напоминает засохшую кровь. Она непоправимо испортит ковер. Щеки Мел заливает румянец, и, пристыженно опустив голову, она спрашивает:
– Может, нам ботинки снять?
– Да поздно уже, милая, – со сладкой улыбкой отвечает Кэролин. – Грязь проникла в дом. Но все в порядке. Мамочка моя всегда говорила: если ты в здравом уме, то и полы у тебя будут такие, чтоб отмывались. А мне и так и эдак нужно было пошуровать шваброй.
– У вас во дворе кого-то убили, мэм? – спрашивает Джек, и в ее голосе слышится обожание.
– Нет, милая, в Алабаме такая грязь повсюду. Виноваты какие-то минералы в почве, а глина липнет к подошвам и попадает везде, куда бы вы ни пошли. Если такое пятно высохнет, хоть на дереве, хоть на ткани, его уж ничем не сведешь, вот я и убираю, пока не засохло. Почти как кровь, пусть никого и не убили.
– Прошу прощения, – чуть приосанившись, говорит Гарри, – но вы сказали, что вы Скупой Джек. Я знаю, это как наш Джек, только не для зимы, а для осени. Почему же мы еще ни разу не встречали Скупых Джеков? И почему у вас осталось обычное имя, и вы не откликаетесь только на «Джек», как, хм, наша Джек?
– Давай-ка я домою, а уж потом будете задавать мне важные вопросы об устройстве вселенной. Я послала сообщение Клиффу, надеюсь, он подойдет, когда я управлюсь с уборкой или около того, вот и поговорим. Мы вас ждали.
– Мы что, прибыли первыми? – спрашивает Дженни.
Почему-то совершенно не удивительно, что Кэролин снова смеется и качает головой.
– Бог мой, вот уж нет. Ваш брат, претенденты, уже много дней собираются, окрестности лабиринта наверняка усыпаны трупами. Никто не может попасть внутрь, пока не откроются врата, а они откроются, когда придет час, когда они сами решат, что пора; претенденты стягиваются туда и, вероятно, убивают друг дружку, чтобы скоротать время. Лабиринт сияет все ярче, он уже почти готов впустить их в себя, скоро вы сможете войти и приступить к испытаниям.
– Что… – начинает было Гарри, но Мелани кладет руку ему на колено. В ответ на его вопросительный взгляд она качает головой. И Гарри понимает.
Если они насядут и потребуют рассказать все прямо сейчас, пока эта славная сверхъестественная женщина убирается и ждет Клиффа, кем бы ни был этот Клифф, то, возможно, не получат исчерпывающих ответов, а может, не получат и вовсе никаких. Они в гостях. Нужно уважать ее границы.
– Что вы кладете в свои сконы? – чуть неуклюже переиначивает Гарри вопрос, надеясь, что хозяйка не заметит резкой смены темы. Он обнюхивает свой скон. Обычное сладкое тесто, но что-то такое туда добавили, Гарри откусывает кусочек и пытается угадать, что именно.
Закончив уборку, Кэролин снова ослепительно улыбается ему, опершись на швабру.
– Ваниль и маленькую щепотку розмарина. Тогда они получаются и сладкие, и пряные. Не угадаешь же, чтó вам придется по вкусу, мне ведь неизвестно, из какого далека вы прибыли.
– Мы начали свой путь в Портленде, в Орегоне, – подсказывает Джек все тем же чуточку восхищенным голосом.
– Долгая дорога. Полагаю, вы среди последних; может, поэтому лабиринт наконец заворочался, готовясь проснуться и впустить всех вас. Он хочет сделать все по-честному, если может, во всяком случае, так говорится в легендах; хочет, чтобы у всех, кто зашел настолько далеко, были равные шансы.
– А лабиринт живой? – Мелани внезапно охватывает беспокойство. Кажется, в последнее время все так и норовит ожить, начиная с концепций и заканчивая временами года. Ей вовсе не хочется лезть внутрь огромного неведомого чудовища, чтобы добыть корону, о которой она вообще-то никогда и не просила.
И умирать ей тоже не хочется. Каким-то образом они оказались в той точке, где невозможно сделать правильный выбор, ей, Мел, это совсем не по душе.
– Полагаю, тут можно ответить и «да», и «нет», и еще добавить небольшую щепотку «возможно», – отвечает Кэролин. – Он живой, когда пожелает, и неживой, когда не желает, решает только он сам.
Гарри не очень понимает, как что-то неживое вообще может что-то решать. С другой стороны, он сам сейчас жив только потому, что так решило Лето, и это он тоже не очень понимает. Иногда, чтобы получить нужные ответы, остается лишь не спрашивать.
Сполоснув швабру, Кэролин ставит ее обратно в шкафчик, берет себе чашку кофе, присаживается на большой пуфик и делает глоток.
– Скон хотите? – спрашивает Джек, явно готовая вскочить и начать обихаживать их собственную хозяйку.
Честно говоря, это стремление объяснимо. Ситуация получается немножечко неловкая и неудобная, будто тебя внезапно посадили болтать с дальней родственницей, с которой ты не виделся с самого детства.
Кэролин качает головой.
– Нет, заинька, просто сиди себе спокойно. Мне глютен нельзя. Для суставов плохо.
Наверное, это самая нормальная фраза, которую Гарри слышал за последнее время. Он удивленно моргает, позабыв про зажатый в руке скон.
– Но вы же… Вы же не… – он беспомощно машет другой рукой, не понимая толком, что именно пытается сказать, понимая лишь, что выходит не очень внятно.
Хорошо бы устраивали такие специальные мастер-классы: что делать, когда, проехав через всю страну, оказываешься в гостиной милой южной дамы, которая в матери тебе годится и улыбается так, будто знает какую-то тайну, и сама, может, живая, а может, и нет. Родители исправно учили Гарри хорошим манерам, чтобы не забывал говорить «пожалуйста» и «спасибо» и спрашивал разрешения, и он всегда вел себя как можно вежливее с теми взрослыми, которые не приходились ему родней. Но вот это – все это – неизведанная территория, и он понятия не имеет, что делать. Мелани, кажется, тоже не по себе, и кофе в ее чашке покрывается корочкой льда. Гарри не знает, заметила ли она.
Джек и Дженни все еще с восхищением смотрят на Кэролин, словно восторженные детишки, повстречавшие живую диснеевскую принцессу. И что-то есть в этой женщине от мультяшной принцессы – какая-то нереальная приторность. Гарри бы охотно поверил, скажи она вдруг, что каждое утро ей помогают причесываться лесные зверюшки, к тому же он ведь встречается с Мелани, а Мел практически Белоснежка, только в джинсах. Может, и женщина не всамделишная. Может, все происходит понарошку, а они на самом деле сидят в «Уоффл-хаусе» и ждут, когда нерасторопная официантка принесет яичницу с тостами. Сейчас уже так сложно отличить одно от другого.
– Я не мертва, если ты про это хотел спросить, – отвечает Кэролин. – Служители не мертвые. Мы живые люди, только внутри у нас слишком много сезона, поэтому мы не можем жить обычной жизнью, но мы живы, и нам приходится заниматься всем тем, чем занимаются живые люди. У нас работа, ипотека, дети (если повезет), аллергия и иногда непереносимость глютена. У меня она, слава богу, не такая сильная, так что я сама еще пеку. Знавала я таких, кто ни крошки в доме не потерпит – сразу худо становится, а я совсем не уверена, что смогла бы поставить на первое место физическое здоровье, наплевав на психическое, даже если б захотела.
Гарри снова удивленно моргает. Потом поворачивается, утыкается лицом в плечо Мел и закрывает глаза.
– А можно, чтобы все опять стало логичным? – жалобно спрашивает он. – Пусть будет не очень логичным. Пусть просто чуточку логичным. Ну хотя бы немножечко – было бы неплохо для разнообразия.
Мел легонько хлопает его по плечу.
– Все в порядке, солнышко. Эта милая дама представляет осень. Я чувствую ее, хоть и не очень сильно, и, кажется, она не хочет нам навредить.
Кэролин моргает, наклоняет голову к плечу так, что темно-каштановые волосы обнимают щеку.
– Поразительно, – она оглядывается на Джек и Дженни. – Ваших рук дело?
– Они были такими, когда я их нашел, – отвечает Дженни. – Гарри не первый мой претендент.
– Мел у меня первая, – поясняет Джек. – Но, когда я их нашла, они тоже уже были такими. Параллелили задолго до начала коронации. Она… – Джек запинается, будто не зная, разумно ли продолжать. А потом, сглотнув, заканчивает: – Она – Зимняя девочка Косгроува.
– Роланда Косгроува? – вскидывается Кэролин. – Алхимика?
Гарри, услышав ее вопрос, тоже вскидывается и отстраняется от Мел. Тон Кэролин ему совсем не нравится. Будто она больше им не рада, будто она только что обнаружила какую-то дрянь, вылезшую из канализации. Гарри чуть сдвигается, готовясь в случае необходимости заслонить Мел.
– Он был моим отцом, мэм, – говорит Мелани. – Я знаю, что он сотворил из меня идеальный сосуд для Зимы, хотя до сих пор не до конца понимаю, что это значит.
– Он не просто сотворил из тебя идеальный сосуд для Зимы, если верить тому, что я слыхала; он вообще целиком и полностью тебя сотворил, из обрезков и обрывков, совершенно неестественным путем. Алхимический проект, как в былые времена, а алхимикам только дай рецептик из прошлого – тут же кинутся менять настоящее. Раньше они делали сосуды для Лета из роз и солнечного света, а для Зимы – из совиных перьев и снега. В тех созданиях не было ничего человеческого, они были жестоки. Правили, не подчиняясь смертным, и от этого ничего хорошего миру не приключалось.
Гарри пристально смотрит на Кэролин, у него внезапно возникает подозрение, что она бы с радостью подсыпала Мел яду в кофе, если бы знала, кто она такая, когда его готовила. В ее взгляде стальная неумолимость.
– Мел такой же человек, как и любой другой, – говорит он. – Она любит меня, а чтобы кого-то любить, нужно быть человеком.
– Владелец собаки с тобой бы поспорил, – отвечает Кэролин. – Много чего есть на свете, что испытывает чувства, со стороны похожие на любовь. И невозможно узнать, что это на самом деле за чувства, если только мысли не умеешь читать, а люди в основном, к счастью, не умеют. Этот жуткий фокус лучше оставить богам.
– Я люблю его, – возражает Мелани. – Любила всю жизнь. Я знаю, что чувствую, и знаю, что я настоящий человек. Даже если не предполагалось, что я им стану, что-то пошло наперекосяк, когда я появилась на свет, и я в гораздо большей степени человек, чем вы хотите признать.
– Готова поспорить, пес тоже сказал бы, что любит хозяина, если б умел говорить.
– Готова поспорить, что нет никакой разницы, даже если бы он ошибся, – огрызается Мел. – Если пес говорит, что любит, и это чувство заставляет его вести себя так, будто он любит, заставляет защищать хозяина и заботиться о нем, быть ближе к тому, кому отдал сердце, важно ли при этом, что пес чувствует не совсем то же самое, что человек назвал бы любовью? В определенных обстоятельствах видимость и реальность важны почти в равной степени.
На мгновение воцаряется напряженная тишина. Потом Кэролин смеется.
– А ты мне нравишься, – говорит она. – Не знаю уж, есть ли в тебе то, что нужно для победы (полагаю, лабиринт даст нам ответ), но кроме вас я пока встречала только одну пару параллелей, и вы уж точно гораздо прочнее укоренились в сезонах. Вы у нас первый полный набор.
– Полный набор? – нервно уточняет Гарри, гадая, не очередной ли это термин, который он не может понять из-за отсутствия знаний.
– Оба сезона и их служители, все сразу.
– Я думал, вы тоже служитель.
– Так и есть, глупыш. Но я никому не принадлежу, – Кэролин морщит нос, словно эта идея кажется ей совершенно нелепой, и оглядывается через плечо, заслышав знакомый звук поднимающейся двери гаража. – Это наверняка Клифф. Хорошо. Мы со всем разберемся.
– Да, мэм, – говорит Мелани.
Никто в гостиной не встает. Хлопает дверь, и из кухни выходит мужчина (видимо, воспользовался черным входом через гараж). И в комнате тут же становится… свежее, будто подул приятный резкий ветерок, очистивший воздух. Глядя на этого человека, сложно ему не доверять. И еще сложнее не проникнуться к нему симпатией, так что Гарри даже не пытается сопротивляться.
Незнакомец высок, широк в плечах – такая фигура обычно бывает у кряжистых от природы людей, а не у качающихся футболистов, на нем сине-зеленый медицинский халат. Еще бы стетоскоп на шею – и получился бы добродушный доктор прямиком из голливудского фильма. У него приятное дружелюбное лицо и совершенно лысая, будто отполированная блестящая макушка. Может, и правда отполированная. Гарри гадает: раз уж по утрам не надо расчесываться, не натирают ли вместо этого лысые мужчины свои плеши до блеска?
При виде них человек останавливается и широко улыбается.
– Привет вам всем, – алабамский выговор у него еще более явственный, чем у Кэролин. – Кэр, а сконы еще остались?
– На кухне, – отвечает Кэролин. – Налей себе чашечку кофе и приходи к нам. Я как раз собиралась объяснить этим милым детишкам, как добраться до лабиринта.
– Такое нельзя пропустить, – соглашается мужчина. – Посидите немножко, сейчас выдадим вам инструкции, – он возвращается на кухню.
А Кэролин снова с безмятежной улыбкой смотрит на гостей.
– Клифф без кофе не может, – поясняет она. – Чтобы у него больше одной мысли в голове уместилось, нужен кофеин. Такой вот он у меня лабрадор, возомнивший себя педиатром.
– Не вы ли сейчас пытались нас убедить, что собаки не способны любить, как люди? – язвительно спрашивает Мел.
Улыбка у Кэролин становится не такой дружелюбной.
– Да, может, что-то такое я и сказала. Но ты очень ловко парировала; а с гостями спорить невежливо.
– Вы двое женаты, мэм? – быстро спрашивает Гарри, пока Мел не превратила внезапное напряжение в ситуацию, оскорбительную для хозяйки, про способности которой они по-прежнему мало знают, но которая, несомненно, связана с лабиринтом, а им нужно его пройти, если они хотят пережить зиму.
– В этом октябре будет двенадцать лет, – в голосе у Кэролин гордость. – Встретились, когда Клифф выпустился из колледжа и еще не успел поступить на медицинский. Он тогда только пробудился для силы живой весны, ничегошеньки не понимал, бедный ягненочек. Не уверена, что справился бы, не повстречай тогда меня, а уж я сумела его привязать. А может, я обманываюсь, и с ним и так было бы все в порядке. Удивительный человек мой муж. Умеет выбивать людей из колеи.
– И это тоже, а еще говорю, как боженька, – добавляет Клифф, выходя из кухни со сконом в одной руке и чашкой кофе в другой. Он плюхается на пуфик рядом с Кэролин и улыбается так широко, словно ничего замечательнее у него дома никогда не приключалось, словно он ждет не дождется, что же будет дальше. – Добро пожаловать. Меня зовут Клиффорд. Так вы, ребята, ищете лабиринт? И что думаете делать, когда туда доберетесь? Готов поспорить, вокруг уже не протолкнуться. До середины не дойдете – затопчут.
– Я думаю войти в лабиринт, получить наши короны и занять престол, – говорит Мел нарочито вежливым голосом. – Более того, я думаю, что, если вы Джек в зеленом, который уравновешивает вот эту Скупую Джек, вы двое будете нам помогать, а значит, было бы очень мило, если бы вы бросили свои замашки а-ля «хороший полицейский и очень вежливый полицейский, который чересчур печется о приличиях» и рассказали то, что нам следует знать.
Клиффорд удивленно приподнимает бровь, еще мгновение с его лица не сходит нелепая улыбка, а потом он серьезнеет, поворачивается к жене и говорит уже гораздо более естественным голосом:
– А они мне нравятся.
– Прямо к дверям явились, – кивает Кэролин. – Просто… взяли и подъехали к дому, будто им ничего не стоило нас найти. Грязью наследили, но извинились, когда я им попеняла, и, кажется мне, они слегка расстроены.
Гарри и Мел дружно таращатся на нее, не говоря ни слова – они не знают, что тут сказать. Как ни странно, первым справляется с собой Дженни.
– Погодите, так это все что – обычная процедура? Разве это не ваша работа – нас приветствовать?
– О да, – голос Кэролин тоже изменился, в нем по-прежнему чувствуется тепло, но уже чуть меньше искусственности. Она расслабилась. – Мы создали этот лабиринт.
– Мы построили шесть лабиринтов из последних восьми, – хвастается Клифф. – Довольно сложно совместить это со всем тем, что нам еще приходится делать, но уж куда деваться. Как только этим лабиринтом воспользуются, мы сожжем остатки, а потом другая команда возведет следующий. Надеюсь, что его не придется использовать, а еще через год мы опять построим новый.
– Почему вы надеетесь, что его не придется использовать? – спрашивает Гарри.
– Лабиринтами пользуются только во время коронации, – отвечает Джек. – Они строят их каждый год, всегда, потому что именно этим и занимаются Весна и Осень, но все эти лабиринты не будут использоваться, пока не умрете вы двое.
Гарри бледнеет.
– А, тогда лучше не будем умирать.
– Да, не будем, – говорит Мелани. – Знаю, вам всем очень нравится рассказывать новичкам про свой странный секретный алхимический мир, я уважаю это желание: если бы у меня была своя реальность, которую почти никто не видит и не чувствует, я бы тоже не прочь была о ней поболтать. Может, лет через пять, когда обживусь в роли Зимней королевы, стану такой же. Но прямо сейчас мы торопимся, и нам нужно узнать то, о чем вам нужно нам рассказать.
– А ты у нас девчушка прямолинейная, да? – спрашивает Клиффорд, потягивая кофе.
– Это девочка Косгроува, – поясняет Кэролин.
– Что? Да неужели? – опустив чашку, Клиффорд внимательно вглядывается в Мелани. – Вот уж не думал, что этот научный проект так далеко зайдет. Ты уверена?
– Да, уверена, разве что буквально все встречные, включая дух Зимы, мне наврали, – холодно отвечает Мел. – Да, мой отец был алхимиком, он создал меня, а когда пытался спасти свой эксперимент, убил мою маму, и да, предполагалось, что я стану идеальным сосудом для Зимы; судя по тому, что она успела мне сказать, эта часть эксперимента удалась, но все полетит коту под хвост, если только я первая не надену корону.
– Девочка Косгроува, – вздыхает Клифф. – Помню, мне рассказывала про тебя Джек в зеленом, которая раньше работала в той больнице. Говорила, они пытались пробиться к тебе и твоей сестре, чтобы помочь по медицинской части, но твой отец не пустил. Он хотел создать идеальные сосуды, а они хотели, чтобы эти сосуды выросли под присмотром сезонов, готовые к тем обязательствам и обожествлению, которые в один прекрасный день могли на них свалиться. Он всех прогнал, а кое-кто из наших после этого бесследно исчез.
– Джеки в зеленом представляют весну, и обычно их привлекает работа, связанная с ростом и пестованием, – поясняет Джек. – Многие становятся медсестрами. Или докторами. Часто учителями.
– Если каждому сезону полагается своя профессия, то какую получила ты, став Ледяным Джеком? – удивляется Гарри. – Прогульщицей заделалась?
– Ха-ха-ха, как смешно.
– Вы оба отвлекаетесь, – одергивает их Мел. – В каком смысле они хотели помочь по медицинской части мне и моей сестре? Сестра родилась мертвой. Некому было помогать. Нельзя оказать медицинскую помощь мертвецу. Отец поддерживал ее при помощи алхимии, а не медицины.
– Но и ты мертва, – возражает Кэролин. – И, глядя на тебя, я бы предположила, что уже после рождения ты умирала несколько десятков раз, но твой отец, твой создатель, мыслит как алхимик, а значит, мыслит как человек, а значит, полагает, что лучше по возможности оставаться живым. Вот он и изыскивал все новые способы тебя вернуть. Для тебя это хорошо, и, возможно, для нас тоже, если ты так подходишь своему сезону, как кажется со стороны; даже коронации не под силу было бы тебя вернуть, если бы ты перешла границу Зимы. Ты и раньше умирала, и прямо сейчас мертва. Почему ты думаешь, что твоей Летней сестрице это не под силу? Просто глупо.
Мел удивленно моргает и тихонько откидывается на спинку дивана. Гарри забирает у нее чашку, чтобы не пролила кофе. Если уж Кэролин так переполошилась из-за грязных полов, то неизвестно, как она отреагирует на кофейное пятно на своем диване.
– Что нам теперь делать? – спрашивает Гарри, не отводя взгляда от Клиффорда. – Как добраться до лабиринта и что делать, когда мы туда доберемся?
– Лабиринт так близко, что вы окажетесь на пути пýгал, едва ступив за порог, – говорит Клифф, став гораздо серьезнее. – Вам только и нужно что двигаться вперед. Остальные претенденты там, их служители тоже; вероятно, они попытаются вас убить, но вы сумеете друг друга защитить, пока не откроются врата. А еще можете поохотиться на соперников, сами решайте. Как только двери откроются, вы сможете войти и отправиться к центру. Кто первый туда дойдет, тот и заявит права на корону. Всех непригодных отсеяли задолго до этого момента.
– Так нам предстоит бег наперегонки, только с убийствами? – уточняет Гарри.
– Вот теперь ты уловил суть, – говорит Клиффорд. – И нет, мы не знаем, когда откроется лабиринт. Он сам решает, когда пора.
– Как только войдем, попадем в алхимическое время, – поясняет Джек. – Так уж это устроено.
Гарри сердито смотрит на нее.
– Я маленько устал от всех этих «так уж это устроено», когда нужно объяснить что-то совершенно нелогичное. Просто чтоб ты знала.
– Соберись, тряпка, – отвечает Джек чуть веселее, чем следует. Сделав еще один глоток, она ставит чашку на столик. – Что ж, почти добрались. Наверное, пора нам двигать.
Кэролин пристально смотрит на нее и откашливается. Джек недоумевает.
– Подставка, – подсказывает Кэролин.
Джек с пристыженным видом переставляет чашку на подставку и поднимается.
– Спасибо вам за гостеприимство. Мы знаем, что вы не обязаны были, и мы благодарны.
– Не за что, и, если от этого есть хоть какая-то польза, я думаю, у вас весьма неплохой шанс добраться до конца. Косгроув потрудился на славу, и ваша пара связана с сезонами теснее всех, кого мы пока видели.
– Очень… приятно слышать, – неуверенно отвечает Гарри, встает и протягивает руку Мел. Она ставит чашку (на подставку, заслужив одобрительный кивок Кэролин) и тоже встает, держась поближе к нему. – Если, переступив через порог, мы окажемся в лабиринте, можно ли оставить здесь машину?
– Ты на улице припарковался? – уточняет Кэролин.
Гарри кивает.
– Неделю-другую с ней все будет в порядке, а если лабиринт вас к тому времени не выплюнет, значит, вы погибли там внутри. Он сияет все ярче и ярче, ему уже недолго вызревать. Наверняка мы не знаем. При нас он никогда еще не просыпался, – она внезапно ослепительно улыбается. – Готова поспорить, вам так же, как и нам, не терпится поглядеть, что же будет.
– Ага, но, когда это произойдет, есть немаленькая вероятность, что мы все умрем, так что, уж простите, не особенно-то мы этого и ждем, – вежливо говорит Гарри.
– Да брось, ваши служители, скорее всего, не погибнут, – возражает Клиффорд. Он тоже встал и теперь потягивается. – Их лабиринт не испытывает. Почти все претенденты побросали своих служителей, если они вообще у них были.
– Мои знакомые из Европы рассказывали, что многие служители гибнут во время коронации, – говорит Джек. – Путешествуя со своим претендентом, сильно рискуешь: когда воплощение и асцендент рядом, их легко перепутать, и во время поединков служители часто навлекают огонь на себя.
Гарри медленно поворачивается и с ужасом смотрит на Дженни. Он умудрился проглядеть этот элемент системы, даже когда они повстречали того Зимнего служителя на шоссе, даже когда Дженни мгновенно перешел от Мэттью к Гарри. На лице Дженни легкое сожаление мешается со смирением, и он кивает, подтверждая слова Джек.
– Именно так, – говорит Клиффорд. – Отчасти поэтому я всегда радовался, что отвечаю за тот сезон, которому не нужно никого готовить к борьбе за корону. Ладно, понимаю, приятно тут языками чесать всю ночь со мной и моей милой женушкой, но вам пора. Если не вернетесь через неделю, мы позвоним в дорожную службу, и вашу машину эвакуируют. До тех пор будем говорить соседям, что вы к дочке нашей приехали. Она сейчас в колледже, так что и возразить не сможет.
– Мы так волновались, что ее призовут на службу, но нет, сезоны миловали, – говорит Кэролин с таким довольным видом, будто это ей удалось как-то убедить сезоны не трогать ее девочку. – Уехала изучать сельское хозяйство и информационные технологии.
– А я собирался заниматься лесоводством и землепользованием, – говорит Гарри.
– Любишь деревья? Всегда приятно такого встретить, – радуется Клиффорд. Подведя всех к входной двери, он кладет руку на ручку и оглядывается. – Все готовы? Дальше пути назад не будет.
– Не уверена, что сейчас это имеет хоть какое-нибудь значение, – отвечает Мел.
– Нет, – соглашается Клифф. – Не имеет.