В машине все еще холодно. Дыхание Гарри не превращается в облачка пара, но он дрожит и жалеет, что у него такая тонкая куртка, жалеет, что невозможно убавить кондиционер, если кондиционер – твоя собственная девушка. Гарри смотрит в зеркало заднего вида на служителей. Дженни тоже дрожит, съежился и прижался к пассажирской дверце, лицо у него унылое. А вот с Джек вроде бы все нормально, она даже довольна.
Ее устами говорит Зима, пусть и не так отчетливо, как устами Мел. Наверно, так ей хорошо.
Мелани по-прежнему молчит. Смотрит прямо перед собой, не двигается, излучает мороз.
Гарри рад, что надо рулить: можно удержаться от искушения заглянуть ей в глаза, которые почти полностью поменяли цвет и будто покрылись инеем изнутри. Зрелище не просто тревожное – жуткое. Мел больше ему не принадлежит.
Может, вообще никогда не принадлежала. Доктор Косгроув сотворил ее как идеальный сосуд для Зимы; может, Гарри всегда был для нее всего-навсего средством, которое должно доставить ее к неизбежному, проводить через границу к лабиринту, минуя всех претендентов. От этой мысли едва не лопается сердце. И мысль эта вовсе не такая далекая, как Гарри бы хотелось. И он сильнее давит на газ и едет, превращая расстояние в воспоминание, цель – в путь, оставляя все позади. Все, чем они были, есть и когда-либо хотели стать.
Будущее, несмотря ни на что, все равно наступит. Самое важное – до него добраться.
Мелани тихонько вздыхает, это первый звук, который она издала с того момента, как пристегнула ремень. Гарри бросает на нее быстрый взгляд, разрываясь между страхом и надеждой.
– Мел?
Она не отвечает.
– Эй, Мел, если ты меня слышишь, может, дашь знать? Ведь прямо сейчас я просто с ума схожу; я пойму, если тебе нужно больше времени, честно, пойму, просто не знаю, что со всем этим делать.
Если бы прямо сейчас Гарри не сидел за рулем, он обнял бы ее и не отпускал, пока не оттает. У него есть подозрение, что при этом пришлось бы взойти в Лето – иначе ему пришел бы конец, вскарабкаться по острым горящим ступеням, отделяющим его от сезона, который пока целиком ему не принадлежит, но Гарри готов это сделать, чтобы вернуть Мел. Чтобы привести ее домой.
Только этого он всегда на самом деле и хотел – привести ее домой.
Мелани не отвечает, просто смотрит прямо перед собой, и в машине так холодно, а ехать еще так долго. Сглотнув, Гарри продолжает рулить. Он не знает, что еще делать.
– Это должна быть и твоя история тоже, иначе смысла нет.
Девушка выглядит в точности как сама Мелани: белоснежная кожа, черные волосы, миловидное личико, будто созданное, чтобы вытащить владелицу из неприятностей: достаточно красивое, чтобы избежать обвинений, но не настолько красивое, чтобы обвинения на себя навлечь (и то и другое – социальный конструкт: красота не добродетель, но и не спутница порока). Вот только глаза у нее другие, не льдисто-голубые – это два черных кусочка звездного неба, и Мелани понимает, что они с этой девушкой еще никогда не встречались, и Мелани понимает, что они были вместе еще до того, как она появилась на свет.
Это чересчур. Хотя сейчас все чересчур. Стóит Мелани даже на мгновение закрыть глаза, просто чтобы моргнуть, перед внутренним взором возникает тот другой претендент на Зиму в полицейской машине, он пытается крикнуть, его кожа покрывается инеем, пальцы чернеют. Пусть смерть от обморожения и наступает скоро, но это не безболезненный переход в небытие, как любят показывать в кино; плоть не превращается в лед безмятежно и быстро. Это больно, это жестоко, это страшная смерть.
Мелани кажется, сама она такой смертью умереть уже не может. Ведь у нее внутри столько Зимы. Но есть и другие способы, и она умрет, если не будет осторожной.
Вокруг лес: лишь черные деревья на белом снегу, единственное цветное пятно – та самая девушка, похожая на нее, в фиолетово-желтом костюме чирлидерши, будто украденном из шкафчика самой Мелани. Поскольку Мелани уверена, что все происходит у нее в голове, может, так оно и есть: пусть не из шкафчика, но из представления о нем, из памяти, из такого места, где хранятся ее лучшие школьные воспоминания.
Мелани должна была умереть гораздо раньше. Она была больной девочкой, умирающей девочкой, неудачным экспериментом, и, раз отец столько времени и сил потратил, спасая ее, значит, любил, по крайней мере настолько, чтобы не отпускать. Это должно бы обнадеживать, даже здесь, в ледяном лесу. Но не обнадеживает, пока нет.
Когда она убила человека в полицейской машине, мир начал постепенно выцветать в этот лес, в эту черно-белую иллюзию. Мелани так и не узнала его имени, а теперь никогда не узнает, и ей больно оттого, что ей недостаточно от этого больно. Она могла бы спросить. Могла бы не просто сказать: «Хочешь бросить мне вызов в борьбе за корону? Отречешься?»
Могла бы что-нибудь сделать, а не просто схватить его за руку холодными-прехолодными пальцами, когда он покачал головой и отказался. Могла бы найти другой способ. Могла не участвовать. Гарри сошелся со вторым претендентом на Лето и не убил его, даже когда тот избил и похитил их с Джек. А у Мелани не вышло. Не вышло найти безопасный путь среди меняющихся сезонов, и им всем придется за это заплатить. Она уже платит, ведь она опустилась так глубоко, что даже не может укутаться в успокаивающее оцепенение, которое помогло ей во время первого нисхождения; ей остается только чувствовать и падать.
И чувство у Мелани такое, будто она падает до сих пор, даже стоя в заснеженном лесу и глядя на девушку, которая одновременно является и не является ею, девушку со звездным небом в глазах. Это тот самый лес из снов.
Но прямо сейчас Мелани не спит.
– Ты не можешь отказаться и при этом получить корону. Если останешься здесь внизу со мной, будешь в безопасности, дома, но тебя так и не коронуют.
Мелани моргает, внезапно в ней просыпается интерес. Так есть еще варианты, кроме победы? Джек никогда ей об этом не говорила. По словам Джек, нужно победить, или всему конец. Это что-то новенькое. Мелани вглядывается в девушку, и та удивленно поднимает брови.
– Так тебя это интересует? Хочешь уклониться от коронации? Но все совсем не так. Если останешься здесь, будешь в безопасности, но не сможешь сохранить меня. Меня получит кто-то другой. Отчасти поэтому мы и смиряемся со смертями всех тех маленьких претендентов, которым не удается победить (и поэтому не вмешались, когда вы начали убивать друг друга, как делаете теперь всегда; очень необычно, правда, но я не совсем понимаю зачем), – все потому, что вы уже мертвы. Все до единого.
Мелани снова моргает, хмурится, чуть расправляет плечи.
– В смысле?
– Я знаю, что ты знаешь, что мертва – ты умерла драматичнейшим образом. Разорвавшееся в груди сердце – прекрасный способ объявить о своем участии. И ты утащила за собой Гарри, потому что вы двое параллельны гораздо дольше, чем кто-либо подозревал. Он бы умер и сам после смены сезона. Возможно, не так драматично; некоторые претенденты даже не замечают, что умерли. Но умер бы сразу. Вы все – ходячие трупы с самого начала коронации, двигаетесь, словно живые, потому что вас поддерживают короны. Любой Зимний или Летний король или королева в момент коронации разом убивает многих, потому что, получив корону, отрезает остальных претендентов от ее даров, а значит, их перестает поддерживать сезон. Не пугайся так, малышка, ты уже убила двоих и при этом сама не знала, что делаешь.
– Но когда… когда мы бросаем вызов, полагается предложить сопернику отречься.
– Да, и если он отречется, то умрет, – девушка – Зима – спокойно смотрит на Мелани. – Будет отрезан от своего сезона и умрет. Не сразу. Это произойдет не так быстро и резко, как во время поединка, но так же неотвратимо. Прости. Тебе нужно это знать. Корона пробыла у моего последнего регента так долго, что многое сгинуло, позабылось, а о таком не следует забывать.
Мелани несколько раз моргает, пытаясь сопоставить слова девушки со словами Джек, которая так беззаботно утверждала, что можно отречься от короны. Но Джек много чего рассказывала, правда? О смене сезонов…
– Я тебе не верю.
– Не обязательно мне верить. Ты в любой момент можешь отречься от своих притязаний на корону или уговорить Гарри все бросить. Надо просто быть искренней, понимая при этом, что обратного пути не будет. И, конечно, умереть. Все смертное умирает. Даже сезоны. Просто мы потом возвращаемся.
Мелани изумленно смотрит на нее.
– Это ужасно. Кошмарно.
– Да. Оба эти слова подходят.
– Это бесчеловечно.
– Малышка, а почему ты решила, что я человек?
Шурша юбкой, Зима подходит ближе, она больше не выглядит ни юной, ни невинной, ни нетронутой. Она оскорбляет эту фиолетово-желтую форму. Мелани хочется сорвать с нее наряд, лишить ее всего привычного и спокойного, хотя она понимает, что Зима выглядит так только для того, чтобы спокойно и привычно было самой Мелани, чтобы Мел услышала то, что ее просят услышать.
– Я существовала еще до того, как научилась надевать человеческое лицо, и буду существовать после. Когда все человечество обратится в золу, пыль и сказки, я все еще буду существовать, на каждой планете, которая вращается вокруг своей оси, в каждом мире, где есть времена года. У тебя в голове мелькает одна фраза: «Жизнь везде пробьется». Не всегда. Но вот зима… зима пробьется всегда.
Мелани отступает, в равной мере зачарованная и устрашенная.
– Некоторые из вас рождаются такими – их не создают, как создали тебя, в ваших полых сердцах уже пробиваются ростки сезонов. Там, где должна была расцвести ваша собственная человечность. Вы растете, и мы растем, и, когда вы достигаете поры плодоношения, расцветают наши цветы. Что касается служителей, почва у них плодородная, но не такая питательная, как нам бы хотелось. Мы прорастаем и в них, но переплетаемся с семенами человеческой природы, не можем получить принадлежащее нам по праву. Даже когда они расцветают, то сохраняют что-то от своей человечности. А ты, цветочек, нет. Ты целиком и полностью то, для чего тебя сотворили, и чем быстрее уступишь, тем лучше тебе будет.
Мелани не сводит с нее глаз.
– Джек сказала, если я слишком глубоко погружусь в Зиму, то не смогу заявить права на корону. А ты только что сказала, что я не могу остаться здесь с тобой, даже если захочу.
– Для коронации нужна небольшая частичка человечности, – Зима взмахивает рукой, будто отгоняя назойливую мошку. – Пока ты цепляешься за обломки, ты сможешь принять меня. Если же нет, коронуют кого-нибудь другого, и тогда ты мирно угаснешь, как и многие другие до тебя. Но я надеюсь на другой исход.
Мелани моргает.
– Что?
– Тебя создали для меня. Красивую куколку, которую можно дергать за ниточку. Мне нравится, с каким тщанием тебя творили. Нравится знать, что ты существуешь лишь потому, что кто-то решил, что я могу тебя пожелать. Из всех нынешних претендентов ты моя любимица, поэтому и получаешь столько моего внимания. Я неизбежна. А ты нет. Так что борись со мной, чтобы потом мне уступить, оставайся со мной столько, сколько сможешь. Вместе мы сотворим много всего чудесного.
Мелани пятится от ледяной девушки, у которой ее собственное лицо, которая улыбается такой сладкой, такой холодной улыбкой. Мелани больше не хочет оставаться в этом лесу. В темном холодном месте, где ничего не цветет, ничего не растет, ничего не возрождается. Девушка делает шаг к ней, Мелани снова пятится, поворачивается и бросается наутек; вокруг, словно ветка под ногой, хрустит холод. Холод разбивается на осколки, и зима разбивается вместе с ним, сыплется битым стеклом, и Мелани выдирается наверх из этого леса, она не здесь, ее здесь никогда не было…
В машине посреди шоссе Мелани резко распрямляется на сиденье и с шумом втягивает воздух.
Гарри, который единственный из всех понимал, что она уже пять минут как не дышит, ударяет по тормозам и останавливается прямо посреди трассы. Сейчас это не опасно, во всяком случае, не так опасно, как обычно: на несколько миль впереди и позади никого, на обочинах пусто, только кусты и песок, засохшая грязь, а вдали возвышаются горы.
Отстегнув ремень, Гарри стремительно поворачивается к Мел, обнимает ее и делает то, что не раз делал за эти годы, например, когда в детстве впервые понял, что иногда Мелани, такая любимая Мелани, становится удивительно хрупкой. Он прижимает ее к себе, а Мел плачет, Гарри зарывается лицом в ее волосы и не говорит ничего.
Просто обнимает.