Сколько же вокруг Америки – Гарри и не представлял никогда, сколько именно, пока не проехался по ней. Даже когда они не тянут время, как делали в Калифорнии, приходится ехать и ехать без конца по много часов, и, если верить навигатору в телефоне Дженни, до границы между Нью-Мексико и Техасом не меньше двухсот миль. Еще несколько дней – быстрее не получится, даже несмотря на нарастающую тревогу, которая охватывает Гарри при взгляде на темное, полное звезд небо, где нет ни следа луны.
Джек выходит из туалета в зоне отдыха, вытирая руки о джинсы, встает рядом с Гарри и тоже задирает голову.
– Червивая луна официально закончилась, – говорит она. – Теперь мы движемся к луне молодой травы. Когда она полностью покажется в небе – все: зима не будет ни нарастать, ни даже убывать, начнется весна.
Гарри бросает на нее беспокойный взгляд.
– Ты говорила, что и я, и Мел весной будем бодрствовать.
– Ага, и осенью, – судя по тону, Джек пытается его успокоить. Выходит не слишком хорошо. Но ей все равно, пожав плечами, она продолжает: – Но это если вы получите короны и вас коронуют. Это и моя первая коронация тоже. Я не знаю, что будет, если сезоны сменятся прямо во время нее.
– Не очень-то ты меня успокоила.
– Не знала, что это входит в мои обязанности, – Джек снова пожимает плечами, а потом легонько хлопает его по руке. – Точно как и я, она не рухнет замертво при первых признаках весны. Просто чуть ослабнет. Возможно, это не так уж и плохо.
– Ага, – угрюмо соглашается Гарри и залезает в машину.
Прошло уже несколько дней после того, как они подъехали к границе Аризоны, когда тот претендент на Зиму столкнул Мелани в ее личную ледяную бездну. Мел вернулась к ним и больше не соскальзывала туда – обеими руками цеплялась за настоящее, за свою полнокровную личность, улыбалась, смеялась, беззаботно болтала, хорохорилась изо всех сил, но Гарри хорошо ее знает. Он уже видел Мел такой, когда ей в очередной раз грозила госпитализация, когда впереди маячила следующая операция и Мелани не знала точно, вернется ли после нее домой. Она делала храброе лицо. Ей вовсе не так хорошо, как она пытается показать, и, хоть Гарри и не винит ее в этих попытках, ему очень жаль, что она чувствует себя обязанной притворяться.
С другой стороны, они только недавно познакомились с Джек и Дженни, доверие между ними не возникает легко и естественно. Гарри страшно устал, напуган, а теперь еще, когда они уехали с побережья, постоянно на взводе и ждет нападения, поэтому в основном он им доверяет, но не потому, что хорошо знает – так, как знает Мел.
Немного странно, как быстро и решительно Джек избавилась от той девчонки, которой была до зова Зимы. Дженни хотя бы признает свое старое имя, пусть даже оно больше ему не подходит, как не подходят взрослому старые детские ботиночки. А Джек как будто решила, что ее новая жизнь началась в тот день, когда она сбежала из старой, и у Гарри язык чешется ее расспросить, но он ведь благополучный ребенок из удивительно здоровой и крепкой семьи и понимает, что некоторые границы пересекать нельзя. Может, у него ушло много лет, чтобы это понять, но никто никогда не скажет, что Гарри Марч не усваивает вбитые в него уроки.
Мел выходит из низенького бетонного туалета. На нем пестреют плакаты, призывающие путешественников, прежде чем снимать штаны, проверить, нет ли поблизости скорпионов. Вот он, американский брутализм, как и в Калифорнии, как и в Аризоне, как и по всему побережью, и Гарри он нравится. Наверное, до конца жизни со словом «безопасность» у него будут ассоциироваться вот эти зоны отдыха возле американских шоссе: никаких финтифлюшек и украшений, битое стекло на парковках и древние гудящие торговые автоматы, домики достаточно прочные, чтобы там можно было укрыться во время бури.
Эти зоны отдыха гораздо больше ассоциируются с безопасностью, чем те мотели, в которых они ютятся, набиваясь вчетвером в одну комнату, ведь, если разделиться, пришлось бы караулить в два раза больше дверей, баррикадировать в два раза больше окон. Гарри только и надеется, что, достигнув лабиринта, они смогут хоть немного выдохнуть. Он травмирован. И знает, что Мел тоже травмирована. Им нужно отдышаться и отыскать путь домой.
Пусть отец Мел и алхимик, но он не сможет бороться с ней, когда она станет Зимней королевой, не сможет контролировать ее, когда у нее появятся свой двор и корона, да еще будут помогать те чудаки из Беркли. Они справятся. Должны.
Стоя у двери, Мелани дожидается Дженни, а потом они вдвоем идут к машине; наклонившись друг к дружке, сплетничают о чем-то – Гарри с водительского места не слышно о чем.
Он никогда не был склонен к ревности, но, поскольку у его девушки подходил к концу срок годности, остальные парни относились к их отношениям чуть более уважительно.
Они уводили подружек друг у друга, но не у Гарри: Мелани была неприкосновенна. И вполне естественно, если бы при взгляде на Дженни и Мел в груди у Гарри заворочалась, просыпаясь от долгой спячки, ревность. Но нет. Он в некотором роде воспринимает Дженни как продолжение самого себя, как своего законного наместника во многих вопросах.
Гарри потихонечку начинает разбираться в происходящем, и кое-что его настораживает и даже пугает, но особого выбора у него нет.
Дойдя до машины, Дженни и Мелани садятся, и перед тем, как пристегнуть ремень, Мел тянется поцеловать Гарри в щеку. Кожа у нее холодная, но в разумных пределах – ведь ночь-то промозглая, и Гарри, заводя двигатель, понимает, что она поцеловала его просто для того, чтобы он ее почувствовал, и ощущает благодарность.
С каждым днем они все ближе к лабиринту. Дальше будет только хуже.
Еще через восемьдесят миль Гарри подъезжает к мотелю, который будто вышел прямиком из ужастика: длинный, одноэтажный, жмется к земле, перед ним мигающая неоновая вывеска и целая куча кактусов. Комната стóит вполовину меньше, чем Гарри рассчитывал, а напор в дýше вполовину меньше положенного. Зато есть две кровати, и никто не чувствует поблизости других опасных соискателей, дорога к лабиринту свободна. Гарри забирается в кровать и проваливается в сон, едва голова касается подушки; Мелани сворачивается у него под боком, чуть теплая, от нее пахнет спокойствием и гелем для душа.
Тишина.
Гарри открывает глаза на залитом солнцем лугу, где сильно пахнет клубникой и в зеленой траве пестреют цветы. Он садится, потом встает и удивленно оглядывается. Он уже бывал здесь, во сне, но сейчас на сон не очень похоже. Совсем не похоже.
Гарри медленно поворачивается кругом. Куда ни глянь, только бесконечный луг. Гарри – дитя западных гор, и этот луг вовсе не его идеальный ландшафт. Хоть что-то должно разнообразить линию горизонта.
Только эта мысль успевает оформиться в его голове, как вдали появляется гора, которой совершенно точно еще мгновение назад тут не было, черно-белая, отчетливо выделяющаяся на фоне неба. Гарри замирает и удивленно моргает. Какая нелепая идея: будто гора возникла только для его успокоения, но это не означает, что такое невозможно.
Гарри все больше привыкает к мысли, что иногда что-то происходит просто потому, что хочет произойти, а не потому, что это логично. Логичность – не самый главный для вселенной критерий. Может, именно поэтому он не подпрыгивает от удивления, не вздрагивает и даже не моргает, когда, в очередной раз повернувшись, обнаруживает прямо перед собой человека; у этого человека лицо и фигура Гарри, и не только лицо и фигура – вообще все, они отличаются разве что одеждой: на Гарри джинсы и жутко замызганная рубашка (это путешествие скверно сказалось на его обычно строгих привычках, Мел с каждым днем просто кажется все более милой и растрепанной, а вот Гарри выглядит уже так, будто вовсе пренебрегает личной гигиеной), а на том другом мужчине – футбольная форма, фиолетово-желтая, без единого пятнышка. Ни следов от травы. Ни грязи, ни пота.
Значит, в футбол он не играет, надел ее только ради Гарри. Гарри знает, каково это – изображать кого-то ради другого. Нацепив на лицо дружелюбную улыбку и приняв расслабленную позу, которую он обычно принимает перед вышестоящими, он смотрит мужчине в глаза.
И на этот раз вздрагивает, хотя позже с гордостью будет вспоминать, как ему удалось справиться с собой, ведь при взгляде в эти глаза совсем не скажешь, что Гарри и этот человек похожи: в чужих глазах кусочки летнего неба, голубые, ясные, нечеловеческие, по небу мчатся облака, подгоняемые ветром.
Гарри охает.
– Уже почти весна, – говорит мужчина. – Колесо совершает оборот. Солнце возвращается из долгого небесного странствия.
– На самом-то деле Земля вращается вокруг Солнца, – отвечает Гарри, совсем не уверенный, что педантизм сейчас кстати.
Мужчина смеется.
– На самом-то деле Солнце вращается вокруг галактики, но людям далеко не сразу удалось это вычислить, – говорит он. – Много веков вы считали, что Солнце вращается вокруг Земли, вот только не верили в это достаточно сильно, чтобы вселенная переписала сама себя соответствия ради. Человеческая вера прекрасна и ужасна.
– Мел мне про это рассказывала, – Гарри скрещивает руки на груди. – Она говорит, иногда ей снятся заснеженный лес с черными деревьями и женщина, которая выглядит в точности как она, и в глазах у нее полночь. Именно так Мел разговаривает с Зимой. Значит, ты Лето?
– В основном претенденты угадывают не так быстро, – говорит Лето. – Я впечатлен – или был бы впечатлен, если бы ты не шел в тесной параллели с ледяной девой. У тебя есть преимущества, и это вовсе не твоя заслуга.
Гарри пожимает плечами.
– По мне, так недостатки их вполне компенсируют. Если ты разговариваешь со мной так же, как с ней разговаривает Зима, значит ли это, что теперь у меня больше шансов получить тебя?
– Мы не едины так, как едины те люди из Беркли: у них только одна сущность в каждый отдельный момент времени. Нас же всегда больше одного. Если получишь мою корону, не будешь единственным Летом – в мире их семь. И тебе нужно будет с ними освоиться. Вам придется работать вместе, даже если они желают только гореть.
Гарри моргает. Сама мысль о том, что судьбу климата нужно решать сообща, нелепа… но разве не так уже много лет делают нефтяные компании? Решения, влияющие на всю планету, принимаются в кабинетах, где сидят акционеры, у которых есть свои предубеждения, ведь они не просто делают что-то, в результате чего гибнут коралловые рифы, поднимается уровень моря да мало ли что еще, но при этом гребут деньги лопатой. Гарри знает (абстрактно, как человек, которому в жизни не приходилось волноваться из-за денег), что деньги обычно вызывают сильный стресс. Интересно, сколькие из этих людей смогли бы отказаться от желаемого, взглянув на отчет, где говорится, что ради собственного комфорта и безопасности придется пожертвовать какими-то там морскими млекопитающими, которых они и в глаза не видели?
Вероятно, немногие. Значит, эта система ненамного хуже других. Она работает, как и любая другая система, когда-либо придуманная человечеством. И все-таки Гарри хмурится.
– Ты не ответил на мой вопрос. У меня больше шансов?
– Да. Именно поэтому, человек, мне нужно, чтобы ты освоился в моем обществе. Если ты получишь мою корону, то никогда больше не будешь один, никогда не освободишься от меня – или от своей ледяной девы. Она будет рядом до конца твоих дней. Подумай хорошенько, прежде чем принимать окончательное решение.
Гарри семнадцать, он еще слишком молод, чтобы всерьез задумываться о женитьбе (хотя он собирался жениться на Мел еще в детстве, когда им обоим исполнится двенадцать), но он всегда знал, что в один прекрасный день эти мысли у него появятся, а еще знал, что, если откинуть в сторону все возражения, касающиеся неизбежной смерти Мелани, он обязательно выберет ее. Она его девушка. Вот и все. И однажды станет его женой, если они оба доживут. Поэтому Гарри пожимает плечами и отвечает на предостережение Лета:
– И что? Это я понял, когда мне восемь стукнуло. Ты обещаешь мне мир, где мы сможем быть вместе. Как же мне не согласиться?
– Ты понимаешь, что даже сейчас она не совсем человек?
– В смысле, понимаю ли я, что ее папаша – придурок вроде доктора Моро? И создал ее в лаборатории, чтобы получилось хорошее воплощение Зимы? Скажу начистоту, когда Джек впервые об этом упомянула, я решил, что это какая-то чушь, ведь тогда столько всего происходило… – Гарри вздыхает и качает головой. – Это было чересчур. И сейчас чересчур. Ты же понимаешь? Человеческая вера – штука серьезная, но отдельные человечки – существа маленькие, и вот это все немножечко перебор: «Эй, а теперь давайте-ка поубивайте друг дружку, чтобы выиграть корону, стать антропоморфным воплощением сезона и заодно перестать быть человеком. Надеюсь, у вас все классно, ребята».
Лето медленно моргает и долго смотрит на Гарри своим бесстрастным взглядом, в котором плывут облака.
– Так вот что они вам сказали? Это не совсем правда.
– В каком смысле? – встрепенувшись, спрашивает Гарри. – Можно отказаться?
– Нет. Но необязательно убивать. Нужно только заявить право на корону.
Гарри недоуменно морщится.
– Не понимаю.
– Нельзя убить то, что уже мертво. Все претенденты, которые останутся после коронации, умрут, их сметет с пути новых короля и королевы ветром проявления. Технически ты никого не убиваешь.
– Не убиваю?
– Как я уже сказал, нельзя убить то, что уже мертво.
В устах Лета все звучит совершенно логично, будто Гарри должен без сомнений это принять, но ему хочется усесться прямо на заросший цветами луг, опустить руки в траву и завопить. Гарри знал, что Мел умерла: у нее не было пульса. И пытался не обращать внимания на едва заметные знаки, которые свидетельствовали о том, что и сам он мертв. Например, он спит, но не устает, ест, но не испытывает голода, вовремя справляет плотские нужды, но они его вовсе не беспокоят, словно он выполняет по списку некие обязанности, которые нужно выполнить, чтобы потом заняться более приятными делами.
Тело по-прежнему функционирует как положено, а может, даже немного лучше: Гарри уже давно нормально не спит, питается лишь едой, которую продают на стоянках для грузовиков и в закусочных, – даже его подростковый организм уже должен был взбунтоваться. У него не болит голова. У него даже насморка ни разу не было. Он легко засыпает, легко просыпается, не чувствует боли, ведет машину по много часов, и у него не ноют глаза и не немеют плечи… Если это смерть, нужно было умереть давным-давно.
Вот только Гарри знает, что смерть обычно не выпускает людей так легко. Поэтому он смотрит на Лето в молчаливом изумлении, не желая верить услышанному, хотя почти все это он и так уже знал.
Мел была мертва с самого начала истории. Мел появилась на свет в лаборатории безумного ученого, ведь алхимики – безумные ученые, именно так, хоть волшебниками их зови, хоть магами, как в каком-нибудь дерьмовом фэнтези, но уж Гарри знает, что такое безумный ученый. И врать себе не будет.
– Те, кто отказался от короны, хранят частичку меня у себя внутри, как и служители, – объясняет Лето. – Они успевают вернуться домой к семье, уладить дела. А потом частичка меня, поддерживавшая в них жизнь с начала коронации, угасает, возвращается ко мне, и они угасают тоже. Их смерть связана с сезонами, поэтому родные и любимые о них не забывают, как забывают о тех, кто гибнет, состязаясь за мое расположение. – Заметив выражение лица Гарри, Лето смеется. – А ваши служители не сказали? Вероятно, они забыли – пусть, ведь это ничего не меняет; твои родители не разыскивают тебя, потому что к этому моменту уже так плохо тебя помнят, что не осознают твое отсутствие.
Гарри это кажется не более удивительным, чем новость о его собственной смерти. Сезоны столько всего скрывают, пусть даже из-за этого у них могли возникнуть серьезные неприятности, тайной больше, тайной меньше.
– Они вспомнят меня, когда я одержу победу и получу корону?
– Да. Тебе придется отсутствовать лишь до тех пор, пока человеческая воля не упорядочит меня на этом континенте.
Гарри, чуть нахмурившись, пытается разобраться в этой фразе. Наконец он со вздохом говорит:
– А знаешь, не обязательно ведь разговаривать как дипфейк из «Инстаграма».
К его удивлению, Лето хохочет, долго, заливисто и совершенно бессовестно, словно ничего смешнее в жизни не слыхал. Успокоившись, он качает головой и говорит:
– Нет, обязательно. Пока обязательно. Когда я стану тобой, а ты мной, может, у меня и получится. Но вот уже почти триста лет на этом континенте я имел дело только с Уильямом Монро, а этот мелкий жалкий человечек при любой удобной возможности прибегал к жестокости и никогда не разговаривал со мной подолгу, чтобы я успел приспособиться к меняющемуся миру.
– Как ему это удавалось? Ты ведь был с ним, разве этого недостаточно?
– Обычно так и есть. Но он мнил себя лучше своего сезона. Он первый на этом континенте убил по собственному желанию. До него, когда приходило время сменить лицо, претенденты сражались друг с другом, да, состязались браво и достойно, отлично зная, что проигрыш означает смерть, но проигрывали с честью. Все, кроме Уильяма. Он желал победить любой ценой. Каждый раз он отказывался от честного поединка и убивал. Проведя с ним столько времени, я стал более жестоким. Надеюсь, ты научишь меня быть мягче.
Эта просьба кажется искренней, поэтому Гарри ничего не отвечает. Это все чересчур. Он знает, что это чересчур, и хочет послушать еще, пока сезон, который, как он надеется, скоро будет принадлежать ему, готов рассказывать. Да и что остается – не бегать же от Лета по лугу?
Рвануть к далекой блеклой ледяной горе, где Мелани, видимо, ведет сейчас такую же беседу с собственным сезоном? Нет. Лучше остаться и послушать, поспрашивать в нужных местах, чтобы разговор, пусть и такой странный, не прекращался. Гарри что-то узнаёт. Ему это нужно.
– Насколько ты – это ты, и насколько – тот, кто носит твою корону?
– Я идея, побочный продукт природного мира. Сезоны существуют потому, что планета вращается вокруг своей оси и оборачивается вокруг Солнца, или потому, что древняя богиня урожая прокляла весь мир и потребовала, чтобы ее дочь вернули из царства мертвых, или потому, что люди хотели, чтобы снова росло зерно на полях, и приносили в жертву своих же соплеменников на снегу. Трудно сказать. Я все это сразу, и неважно, какая версия кажется тебе весомее остальных, они одинаково значимы. Даже если сочтешь одну причину более важной, это ничего не изменит. Одной Летней души недостаточно, чтобы изменить всю вселенную, как бы сильно ты ни желал. Но, Гаральд, я не человек. Ты должен принять и понять это прямо сейчас, пока мы еще не едины, отделены друг от друга, ибо ты уже так близок к лабиринту, что можешь победить прямо сейчас, а когда получишь корону, не сможешь отринуть ее. Разве что убив девушку, которую, как сам утверждаешь, любишь.
Гарри моргает.
– Мы параллельны.
– Да, но не связаны друг с другом так тесно, как будете связаны после коронации. Здесь зарождается алхимическая свадьба. Если ты согласишься, пути назад не будет, разве что ты захочешь начать все сначала и устроить новую коронацию.
Долгое мгновение Гарри молча смотрит на далекую гору, а потом пожимает плечами:
– Ладно.
– Ладно? – озадаченно переспрашивает Лето.
– Да, ладно. Я достаточно далеко зашел, и я уже мертв, выходит, это какая-то безумная посмертная жизнь, правильно? Бывают гораздо худшие варианты посмертия, ведь в этом у меня по-прежнему есть руки и ноги, я могу ходить, да еще остаюсь с Мел. Это прямо-таки вишенка на верхушке того кошмарного мороженого, в которое превратилась моя жизнь. Когда больше не придется постоянно терпеть общество двоих служителей и можно будет наконец поцеловаться по-человечески и даже раздеться, все будет превосходно. И если ты сейчас скажешь какую-нибудь гадость про то, что мы три месяца в году проваляемся мертвыми, так лучше не надо. Я уже знаю, можешь не напоминать.
Лето смотрит на него, и его губы медленно растягиваются в широкой улыбке. Пусть на нем и лицо Гарри, но Гарри так не улыбается. Это какая-то совсем другая улыбка.
– Думаю, мне понравится быть тобой, Гаральд Марч, если только ты доберешься до конца. Увидимся в лабиринте.
– Что ты?..
Луг пропадает, Гарри открывает глаза в темном номере очередного мотеля. На соседней кровати тихонечко храпит Дженни; под боком свернулась калачиком Мел, положила голову Гарри на плечо, ее волосы вот-вот залезут ему в рот. Опять. Гарри моргает заспанными глазами, а потом с улыбкой смотрит на нее.
Они почти добрались. И они победят.
Никогда еще он не был так уверен.