Авен скучно.
А это всегда плохо. Тревор уже волнуется, удастся ли ему добраться до лабиринта живым, не говоря уж о том, чтобы целым и невредимым. За последние несколько дней Авен охотно продемонстрировала ему, что «живой» и «целый и невредимый» вовсе не синонимы. Удивительно, сколько всего нужно отрезать человеку, чтобы он перестал отбиваться.
Тревор видел такое, чего никогда не горел желанием увидеть. Он-то считал себя закаленным, на что угодно готовым ради достижения цели, и при этом думал, что по-настоящему злодейский поступок – это застрелить женщину. Ему никогда в голову не приходило, что можно разбирать людей на части, будто надоевшие игрушки, и выкидывать эти части одну за другой, пока игрушка окончательно не сломается.
Авен не терзают угрызения совести. Ей все любопытно, она смотрит на мир со злой и невинной любознательностью ребенка, делает что вздумается, потакает собственным желаниям.
И вот теперь ей скучно, и Тревору, вероятно, недолго осталось.
Они ехали по побережью по следу стылой сестрицы Авен и ее Летнего мальчика, милю за милей по бесконечным калифорнийским дорогам; на юге зовет лабиринт – мерцающий маяк на горизонте, и Авен этот зов причиняет боль, хоть она и отказывается сворачивать туда и уезжать с шоссе I–5. Тревору очень хочется посмотреть, как умрет Гарри, полюбоваться, как Авен испробует свое искусство на его школьном сопернике и тот поймет наконец, где его место в этой вселенной, но еще больше Тревору хочется добраться до лабиринта. Наверное, так чувствует себя лосось, которого бесконечно выманивает из океана зов нереста, тянет домой, туда, где он родился, где он зачнет других лососей и умрет.
Тревору хочется жить. Но рядом на пассажирском сиденье хрустит чипсами Авен, не обращая ни малейшего внимания на крошки, не потрудившись закрыть рот, и получить желаемое у Тревора все меньше и меньше шансов.
Она замирает, и он тоже, инстинктивно реагируя на ее интерес.
– Туда, – Авен тыкает пальцем в сторону съезда, такого маленького, что Тревор его даже не заметил. – Езжай туда.
Он недостаточно быстро крутит руль, и Авен искоса бросает на него гневный взгляд.
– Я сказала, поворачивай, – еще резче приказывает она.
Тревору все-таки хочется жить. И он поворачивает.
Машин мало, так что лишь пара водителей сигналит, когда он через три полосы сворачивает к съезду, ведущему на узенькую сельскую дорогу. Вскинувшись, Авен роняет пакет с чипсами, и по полу рассыпаются крошки. Она не замечает. Прищурившись, оглядывает окрестности.
И наконец говорит:
– Туда, – и показывает на небольшую усыпанную гравием площадку – идеальное место упокоения для автостопщиков. Тревор громко сглатывает.
– Я расстроил тебя, моя госпожа? – спрашивает он придушенно, высокопарно, голос будто чужой. – Ты… Вот здесь ты…
Он не заканчивает фразу. Если сказать «убьешь меня», слова станут настоящими, а у настоящего гораздо больше шансов произойти.
Тревор знал о такой возможности. Просто думал, что у него больше времени.
– Нет, – нетерпеливо отвечает Авен. – Заткнись. Туда.
Послушно заткнувшись, Тревор едет куда велено.
На гравийной площадке еще одна машина, полицейская, черно-белая с желтым, наверху старомодная мигалка. Эта машина не прячется – не хищник, засевший в засаде, но гордый охотник, сам вид которого должен усмирять.
Рядом стоит человек в форме помощника шерифа и слегка потерянно пялится на нее. Окна запотели. Удивленно моргнув, Тревор понимает, что на самом деле они не запотели, а замерзли изнутри. Либо там взорвался кондиционер, либо…
Он не успевает остановиться. Толкнув ногой дверь, Авен выпрыгивает на гравий, на один сумасшедший миг Тревору хочется вдарить по газам и уехать, бросив ее тут. Это было бы так легко.
Но он не может. Теперь он уже принадлежит ей, он ее Кукурузный Дженни и не может бросить ее посреди этого захолустья, как не может, скажем, бросить собственную руку. Он так старался никому не принадлежать, что теперь принадлежит ей, целиком и полностью, поэтому он останавливает машину; Авен мчится к неподвижно стоящему помощнику шерифа, бежит так, будто лучше занятия на свете нет.
Тревор почти восхищается ее экономным бегом. Она похожа на львицу, настигающую добычу, и, когда помощник шерифа, наконец заслышав ее шаги, поворачивается, для него уже слишком поздно. Авен врезается в него, хватает за плечи. Тревор торопится следом. Он хочет услышать, что она скажет.
– Где она? – гневно спрашивает Авен. У полицейского озадаченный вид, и она рычит: – Моя сестра. Где моя сестра?
– Та другая Зима, – наконец озаряет полицейского. Он пытается вырваться и не может, Авен сильнее сжимает пальцы. – Мисс, нападать на представителя закона – это тяжкое правонарушение и…
– А что такое «правонарушение»?
На лице у Авен такое невинное выражение, что полицейский удивленно хлопает глазами и, видимо, только сейчас понимает, в какой угодил переплет.
Это дурное место. Они где-то в глуши. Тревор оглядывается по сторонам. Кто бы ни выбрал это место, выбрано оно удачно.
Криков никто не услышит.
Помощник шерифа осознает, в какой опасной ситуации оказался. Еще раз безуспешно трепыхнувшись, он говорит:
– Та другая Зима убила Чарльза, а потом запрыгнула в машину и удрала. Я не знаю, куда они поехали.
– На восток, – говорит Авен. – Они едут на восток. Чарльз был твоей Зимой?
Полицейский кивает.
Авен тоже кивает, ее лицо так и лучится поддельным сочувствием.
– А теперь его нет, и у тебя больше не осталось цели в жизни, маленький Джек?
Полицейский бледнеет.
– У меня есть семья.
– А у меня сестра. И ты ее упустил, – улыбка у нее выходит жуткая. Как у призрака из морских пучин, а не у симпатичной девочки-подростка с сырными крошками на пальцах. Тревор вздрагивает, радуясь, что эта улыбка предназначается не ему. – Не волнуйся. Тебе недолго осталось жить без цели.
Когда Авен приступает к работе, выясняется, что Тревор был совершенно прав.
Криков тут никто не услышит.
После она слизывает с ребра ладони сырную крошку (язычок проходит совсем рядом с кровавым пятном) и, едва ли не пританцовывая, возвращается к машине.
– Наверное, мне хочется тако. Они уехали недалеко. Иней еще не растаял. Нам хватит времени поесть, потом мы их поймаем, и моя сестра пожалеет, что бросила меня.
– Да, – соглашается Тревор. – Уверен, что пожалеет.
Полицейского, или, по крайней мере, его труп, они оставляют лежать возле медленно оттаивающей машины.