В Беркли они въезжают незадолго до полуночи, и Тревор сразу же понимает: сюда-то им и надо, они почти нагнали заблудшую сестру Авен и ее упертого ухажера. Все скоро закончится.
И больше не придется путешествовать в одной машине с девушкой, которую кидает из крайности в крайность: то она кровожадная кукла, то капризная двухлетка, иногда между первым и вторым не успевает пройти и двух ударов сердца, которого у Авен, кстати, нет. Они догонят Гарри и Мелани, и Авен сделает то, что у нее получается лучше всего, что она любит больше всего, о чем Тревору уже снятся кошмары каждый раз, как он ослабляет бдительность и решается заснуть; Авен отправится дальше и получит Летнюю корону, а он станет служителем воплощенного Лета и больше никогда не будет никого бояться.
Тревор вряд ли может объяснить, почему, привязавшись навсегда к этой девушке, он каким-то образом от нее освободится, но он служитель. Для этого он и был сотворен. И, в отличие от Гарри, не может отказаться от своей связи с короной. Воплощения дорого платят за то, во что их превращают сезоны, но у них больше свободы выбора в том, как именно платить по счетам.
Авен с кислым видом ковыряет пятно на свитере; может, это кетчуп, а может, кровь (пятно липкое и красное, а не бурое, так что Тревор поставил бы на кетчуп, но с Авен никогда не скажешь наверняка), она хмурится.
– Почему ты остановился?
– Здесь были твоя сестра и ее парень. Недавно. Неужели не чувствуешь?
Авен хмурится еще больше, как всегда, когда Тревор просит ее напрячься, но при этом не надо никого убивать. Авен нравится расчленять людей. А искать их не нравится. Но вдруг она широко распахивает глаза, и хмурое выражение сменяется изумлением.
– Туда, – она тыкает пальцем вперед. И когда Тревор не нажимает на педаль газа немедленно, гневно смотрит на него, снова тыкает и повторяет: – Туда. Я хочу, чтобы ты ехал.
Тревор уже выучился не спорить с Авен без особой причины. Давать отпор лучше тогда, когда нет другого выхода и они оба могут погибнуть. Пусть она и воплощение Лета, ее вполне можно убить обычными человеческими средствами, это отлично продемонстрировала бывшая Летняя королева, бросившись под самолет; если Авен не получит и не удержит корону, запасного варианта у Тревора нет.
Сама мысль о возвращении к Гарри, когда Тревор буквально совершил убийство, чтобы этого избежать, вызывает невыносимое отвращение. Это даже хуже, чем работать с убийцей. Поэтому он сворачивает и едет, куда велено; Авен отрывисто командует, и машина кружит по узеньким извивающимся улочкам, пока наконец Авен не приказывает остановиться перед самым чудовищным домом, какой Тревор только видел.
Красивший его человек будто смутно представлял себе стиль Лизы Франк, но совершенно не понимал, почему этот стиль так нравится буквально всем, даже детишкам, благодаря которым и появилась художественная империя, ежегодно продающая миллионы папок и сотни миллионов коробок с карандашами, от которых кровь идет из глаз. Ни один цвет не сочетается с другим, а когда Тревор смаргивает, ему кажется, что изображение этого дома навечно отпечаталось на изнанке век.
– Что за х…
Закончить он не успевает, потому что Авен на ходу выскакивает из машины и мчится к калитке. Тревор дергает руль, кое-как тормозит, перегородив при этом проезд.
– Черт побери, Авен! Нельзя выпрыгивать из машины на ходу!
Он вытаскивает ключи и тоже выходит из автомобиля, молясь про себя, чтобы в Беркли не так усердствовали с эвакуаторами, как в родном Портленде, иначе придется украсть еще одну машину, чтобы ехать дальше. Тревору вся эта дурость не по душе; он предпочел бы иметь дело с таким партнером, с которым можно строить планы, а не с таким, который владеет собой не лучше кокер-спаниеля.
Но нет, ему досталась кровожадная Барби, только-только освободившаяся из отцовской подземной лаборатории, и пусть она может при желании превратить жизнь в настоящий кошмар, чаще всего Авен просто с удовольствием поедает фастфуд, задает бестолковые вопросы, на которые Тревор вынужден отвечать, и тыкает в ту сторону, куда, по ее мнению, им нужно ехать. Интересно, чувствует ли Мелани свою сестру так, как ее саму чувствует Авен. Убегает ли от Авен или просто бежит и не понимает, чтó это зудит на краешке сознания, предупреждая, где ее истинный партнер, призывая освободиться от бесполезного парня, с которым она теперь связана? Знает ли она, что не одна?
Добежав до калитки, Авен принимается изо всех сил дергать ее, ей хочется в сад. Сунув ключи в карман, Тревор преодолевает последние десять ярдов до забора, хватает Авен за руку и пытается оторвать от калитки. У него получается лишь ее отвлечь: Авен медленно поворачивается и злобно смотрит на своего служителя.
Еще вчера Тревор отдернул бы руку и рассыпался в извинениях, чтобы она его не тронула. Но он уже провел с ней достаточно времени. И понимает, что Авен вовсе не так импульсивна, как хочет казаться, она способна осознавать последствия своих действий, просто предпочитает о них не задумываться.
Еще вчера ему казалось, что он сумеет выбраться живым.
– Нельзя вламываться в частные дома, – тихо и четко говорит он. – У этого дома есть хозяева, и, если калитка заперта, это значит, что они не хотят, чтобы мы заходили к ним во двор.
Теперь, когда он стоит прямо возле ограды, Тревор понимает, что именно привлекло внимание Авен. Невероятно, но от сада веет летом. Не просто летом – Летом. Этот лучезарный и яркий сад совершенно выбивается из зимы, это невозможно не заметить. Прямо посреди дорожки растет клубника – очень нелепо, кто же сажает клубнику прямо на дороге? Нелогично, и на кустиках и правда висят ягоды, круглые и красные, при виде них у Тревора слюнки текут. Каким-то образом хозяева этого сада умудрились подчинить себе сезон, который не должен им подчиняться.
Алхимики. Наверняка. Но Тревор никогда не слыхал, чтобы какому-нибудь алхимику удалось воспользоваться одним из основных сезонов, а он ведь Кукурузный Дженни, хоть и пытался изо всех сил отказаться от титула и сохранить собственные имя и личность, и претендента на Лето он бы почувствовал. Простой фокус. Единственное доступное ему полезное волшебство.
По тротуару по направлению к ним идет симпатичная индианка, в синих джинсах и свитере из разноцветных лоскутков, лоскутки дисгармонируют с раскраской дома, какие-то чуть-чуть, какие-то сильно, в руке у женщины белый бумажный пакет из местного кафе. Заметив терзающую ворота Авен, женщина останавливается и озадаченно смотрит на них. Подойдя ближе, она спокойно говорит:
– Уверена, наша калитка чем-то страшно и непоправимо вас оскорбила, но я была бы крайне признательна, если бы вы отошли в сторону и пропустили меня.
Авен замирает, но калитку не отпускает – поворачивается к женщине и рычит, в буквальном смысле рычит, словно дикий зверь, обнажив в оскале сверкающие зубы, гораздо более красивые, чем им положено быть, только лишь по контрасту с белоснежной кожей они кажутся чуть более тусклыми.
Кожа Авен не покрывается загаром. Не обгорает. Будто солнце слишком любит ее и боится тронуть.
– Кто ты такая и как смеешь указывать мне, что делать? – грозно спрашивает Авен.
Тревор морщится. Ему пока не удалось втолковать Авен, что не все встречные принадлежат к алхимическому миру, не со всеми надо сражаться за статус и территорию. Если уж на то пошло, прямо сейчас сама Авен посягает на территорию этой женщины, а потому женщине грозит нешуточная опасность, если вдруг случится открытое противостояние.
– Извините нас, – спешит он вмешаться. – Мы очень долго ехали, а сестра с первого взгляда влюбилась в ваш садик. Я постараюсь увести ее отсюда, честное слово…
– Я тебе не сестра, – огрызается Авен, и оскал на ее лице сменяется капризной гримаской. – Ты мне никто, просто полезный инструмент, поломался – выкинь. Только тронь меня, и я тебя мигом освежую, не успеешь даже руку отдернуть, – взгляд ее перескакивает на незнакомку. – Тебя это тоже касается, женщина.
Индианка устало вздыхает.
– Так вы из этих? Объяснили бы сразу. Полагаю, вам нужны кукушата? Я смогу их позвать, только если вы меня пропустите. В сад не могу вас пригласить, извините, мне даже пиццу заказывать не разрешается. Курьерам приходится оставлять все на углу, – она нарочито тяжело вздыхает. Судя по ее лицу, спокойному, едва ли не веселому, подобные запреты не особенно ее расстраивают. – Вот так и получается, когда ты единственный настоящий мальчик в кукольном театре.
– Ты мальчик? – озадаченно спрашивает Авен.
Женщина невозмутимо смотрит на нее.
– Нет. Это цитата. Но это же Беркли, так что не следует делать поспешных выводов о ком бы то ни было, как бы этот кто-то ни выглядел. При желании я могла бы быть и мальчиком.
Авен не спешит соглашаться. Тревор снова хочет вмешаться, хоть и понимает, какой это риск, ведь она еще больше разозлится, но тут Авен наконец отпускает калитку и делает шаг назад, давая женщине пройти. Отступает она недостаточно далеко: индианке придется протискиваться мимо, она заденет Авен плечом, овеет теплом своего тела. Если бы Тревор не знал Авен так хорошо, решил бы, что она пытается запугать противницу. Но, к несчастью, он слишком хорошо ее знает.
Авен просто понятия не имеет, что ее поступки социально неприемлемы и отпугивают людей. При помощи алхимии отец вложил в нее целую кучу знаний: она умеет причинять боль разнообразными способами, может изготовить руку славы, процитировать законы алхимического обмена, но почти ничего не смыслит в этикете. Без Тревора она бы пропала.
Ему-то нужна была королева, а не маленькая девочка, с которой надо нянчиться. Эта маленькая девочка представляет большую опасность для окружающих, но она единственный шанс для Тревора на победу, и потому он не может сделать то, чего желает больше всего – уйти. Это нечестно. Он не этого хотел.
Но это получил.
Индианка улыбается натянутой недовольной улыбкой, только вежливости ради.
– Спасибо, – отрывисто благодарит она, протискивается мимо Авен и распахивает калитку.
Та открывается мгновенно, будто вовсе и не была заперта, и Тревор не понимает, почему они до сих пор стоят за забором – почему Авен не проскочила в залитый солнцем сад со спелой клубникой, когда он еще только выбирался из машины. Женщина, не оглядываясь, шагает к крыльцу.
Заметив на пути клубнику, она явно удивляется. Останавливается, склоняет голову. Потом пожимает плечами, набирает пригоршню спелых ягод и идет дальше.
Для Авен это уже слишком. Разбив тишину, словно оконное стекло, она бросается в открытую калитку. Отскакивает, ударившись о пустоту, с перекосившимся от ярости лицом бросается снова и снова, ее опять отбрасывает, она похожа на бьющуюся о стекло птицу. Авен рычит, а Тревор лишь молча наблюдает, не зная, что еще предпринять.
Оглянувшись через плечо на молча стоящего Тревора и беснующуюся Авен, женщина поднимается по ступенькам и скрывается в доме. И через несколько секунд на крыльцо выходит другая – с рыжевато-золотистыми волосами и такой кислой миной на миловидном личике, будто она только что раскусила горькую анисовую сердцевину реальности, и эта реальность пришлась ей совсем не по вкусу. Скрестив руки на груди, она прислоняется к столбику крыльца и смотрит, как Авен пару раз стукается о пустоту.
Перед третьим броском Тревор хватает Авен за руку. Она оборачивается и рычит от неизбывного желания и животной ярости, но, услышав женщину на крыльце, замирает.
– Прекрасный ты тут устроила спектакль; если ради наших соседей стараешься, напрасно – они тебя не увидят. Природные нас не видят, если только уже не свернули в сторону, вот как этот твой мальчик. Сущий кошмар был, когда пришлось подправлять слова, чтобы допустить сюда природные проявления. Насколько я понимаю, грамматику частично позаимствовали из иврита, частично из амслена, да еще из какого-то мертвого енохианского диалекта, которым больше никто в мире не владеет. Можешь бросаться на забор хоть весь день напролет, толку не будет, если только мы тебя не впустим.
На крыльцо выходит первая женщина с двумя стаканами лимонада в руках. Один вручает светловолосой, потом прислоняется к другому столбику. Обе смотрят на Авен и Тревора, и он не может отделаться от ощущения, что его оценивают – возможно, потому, что именно так и есть.
Светловолосая заговаривает первой. Она делает глоток лимонада и, не отводя взгляда, говорит:
– Не припомню, чтобы кто-нибудь сегодня звал гостей. Тим бы точно предупредил, а Ким таких, как вы, недолюбливает. Значит, вас не приглашали.
– Меня уж точно не предупреждали, когда я уходила к мануальному терапевту, – подхватывает индианка. – А поскольку на кухне явно делали сэндвичи и еще черт знает что, я, видимо, что-то пропустила.
– Ну да, гости у нас сегодня были, – отвечает блондинка. – Уехали где-то час назад. Много хлопот, везде надо успеть, обычное дело. Мы бы их попросили задержаться, чтобы тебя познакомить, но они торопились. И хорошо, что не попросили, потому что вот та с белыми волосами очень похожа на одну из них, а мы вряд ли захотели бы стать свидетелями этой семейной встречи.
На мгновение Тревора пробирает озноб.
– У нее были черные волосы?
– Черные волосы, голубые глаза и такой озадаченный вид, будто вся жизнь шла по известному сценарию, а потом в один прекрасный вечер вдруг началась сплошная импровизация. У тебя видок был похожий, когда я не пырнула тебя ножом, – последняя реплика предназначается индианке, и та морщится.
– Я же не виновата, что ты явилась с рукой мертвеца, ножом, да еще такой дикой историей, – бормочет она. – Если ты хотела, чтобы я не спорила, надо было рассказать что-нибудь более похожее на правду, а ты будто доджеровской травки курнула перед приходом в мою лабораторию.
Авен снова скалится, но, по крайней мере, больше не бросается на пустоту.
– Вы видели мою сестру? – в ее голосе странный призвук надежды.
– Видели, ответили на ее вопросы и отправили ее и ее Летнего парня к лабиринту, – отвечает блондинка и снова отпивает лимонад. – А вам нужно уходить. Мы вас не впустим.
– Прошу прощения за грубость, но мы таких гостей не привечаем, – с сожалением добавляет индианка.
Позади них открывается дверь, и на крыльцо выходит мужчина, ничем особенно не примечательный – такого легко пропустить в толпе, волосы каштановые, одет словно любимый университетский преподаватель. В одной руке у него кружка с кофе, другой он поправляет очки. Мужчина смотрит на Тревора и Авен.
– Они видят наш дом? – спрашивает он.
– В общем-то поэтому мы с ними и разговариваем, – отвечает блондинка.
– А я и понятия не имею, что тут творится, – добавляет индианка.
– Мы тебе все потом расскажем, – обещает мужчина. – Честное слово. День выдался долгим и очень странным, и дальше явно будет не лучше, – он делает глоток и корчит рожу. – К тому же Доджер снова добавила в мой нормальный кофе бескофеиновый. Не понимаю, зачем она это делает. Ей же, как и мне, кофеин нужен позарез.
– Просто когда она это делает, то пьет в два раза больше кофе, – поясняет индианка. – Чего ты натворил на этой неделе, чем ее расстроил?
– Да не знаю я нихрена, – сердится мужчина. – Сама попробуй ужиться с буйной близняшкой, которая ментально с тобой связана. Взбесится просто потому, что я что-то не то подумал, а я потом слушаю, как она топает мне назло и хлопает дверцами шкафов, только дня через три так уж и быть расскажет, в чем же было дело.
– Учись получше скрывать от нее свои мысли, – весело советует блондинка.
– Возьму эту гениальную идею на заметку, сам бы я уж точно не додумался. Что бы мы делали без великой Эрин, которая всегда готова мне объяснить, как надо думать?
– Гораздо чаще пили бы бескофеиновый кофе.
Тревора все это порядком раздражает. Диалог похож на театральную постановку, как будто эти люди отлично понимают, как нервирует и обескураживает их болтовня, когда они не обращают ни малейшего внимания на Тревора и Авен, на их присутствие. Авен злится все больше. От нее волнами расходится тепло, воздух вокруг нагревается гораздо сильнее, чем ему положено. Что-то новенькое. Она связана со своим сезоном, но в присутствии Тревора Лето еще ни разу не проявляла.
Он отчасти надеялся, что она не сразу этому научится. Как только Авен действительно явит Лето, он потеряет последний шанс от нее избавиться. Может, даже перестанет быть Тревором, не сможет сохранить личность, а ему совсем не хочется становиться Кукурузным Дженни. Тревор всегда знал, что этот момент наступит. Так долго этого боялся, что теперь даже не удивляется.
– Сейчас не лето, – спокойно говорит мужчина на крыльце. – Оно наступит еще не скоро, и я был бы крайне признателен, если бы вы больше не вредили саду. У нас очень много сил ушло на то, чтобы его правильно сбалансировать, и парень твоей сестры успел тут дел наворотить, – он оглядывается на кустики клубники, и на Тревора обрушивается почти необоримое желание нарвать полные пригоршни ягод.
Но он не уверен, что сумеет проскочить через калитку. Зато уверен, что, если вдруг сумеет, ему придется либо провести в этом саду всю жизнь, либо эта жизнь окажется весьма короткой. Авен не прощает неповиновения. Если она не прикажет ему туда идти, он с места не сдвинется.
Мужчина спускается с крыльца, медленно, шаг за шагом, не сводя глаз с Авен.
– Ты, видимо, вторая половина научного проекта доктора Косгроува. Пожалуйста, не сочти мое замечание пренебрежительным, мы с сестрой тоже представляем собой научный алхимический проект. Просто наш немножечко более масштабный, потому что наш алхимик был даже более мерзким подлецом, чем твой. А у мальчика, который стоит рядом с тобой, на радужках узоры в форме цветочных лепестков, значит, он, видимо, твой Кукурузный Дженни?
– Да, – отвечает Авен и отступает от калитки, будто опасаясь, что сейчас вместо кружки с кофе в руке у мужчины появится тесак и он набросится на нее. – Роланд Косгроув был моим отцом.
Сколько едва слышной радости, сколько злорадного ликования в этом «был». Авен разрезала Косгроува на кусочки, своего первого тюремщика и первую жертву, и ничуть не жалеет о содеянном. А вот Тревор уже пожалел за них обоих.
– Был, получается? – мужчина отпивает кофе и смотрит на нее. – Не наше дело нарушать ход коронации. Мы не являемся частью той системы, которая создала тебя, разве что на макроуровне, поскольку на макроуровне мы все в буквальном смысле часть одной и той же системы. Мы принадлежим к тому же циклу, что и ты. Идем по той же дороге. У тебя есть проводник, а больше для честной схватки тебе ничего и не нужно. Я не буду тебе помогать. Никто из нас не будет.
Авен скалится. Еще не рычит, пока нет, просто угрожающе щерится, словно загнанный в угол зверь, готовый укусить, если это понадобится для спасения, зверь, которому очень хочется, чтобы ему позволили сбежать. Тревор никогда раньше не видел, чтобы она так подставлялась, даже не знал, что она на такое способна.
– Тебе здесь не рады, – продолжает мужчина, спокойно и неумолимо. – Ни в нашем доме, ни в нашем саду, ни в нашем городе. Ты идешь по следу сестры и, я полагаю, охотишься на мальчика, который путешествует вместе с ней, того, с кем у вас один и тот же сезон.
– Я убью его, – бормочет Авен. – У него нет права на Мелани. Она моя.
– Понимаешь, есть одна забавная штука, связанная с сестрами. Даже если сестра знает тебя, любит тебя, не бежит от тебя, она тебе не принадлежит. Она все равно человек, а не просто твоя вторая половина, а вот когда ты перестаешь относиться к ней так, будто она вполне реальна и может сама принимать решения, тут-то и получается бардак, – он кривится. – И все это до тебя совершенно не доходит, потому что ты ничего не желаешь понимать. Нельзя убедить того, кто не хочет слушать.
Авен морщит носик.
– Ты несешь чушь. Конечно, она мне принадлежит. Я ее сестра. Я подхожу ей лучше, чем кто бы то ни было. Я ее уравновешиваю. Когда мы вдвоем, мы совершенны.
– Значит ли это, что, когда вы по одиночке, ты не совершенна? – с искренним любопытством спрашивает мужчина. Он вообще как будто весь преисполнен искренностью. Глядя на него, Тревор думает, что мир, если бы ему хватило наглости хоть в чем-нибудь возразить этому мужчине, с удовольствием потом переделал бы сам себя, просто из вежливости и чувства стыда.
Наверное, ужасно и упоительно жить вот так, когда боишься слишком явно выразить свое мнение, чтобы реальность не переписала самое себя, подстраиваясь под твои желания. Авен прищуривается.
– Я всегда совершенна, – огрызается она.
Мужчина хмыкает.
– Занятно. Ну, как я уже сказал, здесь ты помощи не получишь. Вам придется уехать из Беркли, потому что мы не желаем вас здесь видеть. На этот раз мы отсиживаемся.
Авен трясет головой.
– Пусти меня в сад, и увидим, кому понадобится помощь.
– В смысле, ты собираешься напасть на меня? Только эту песенку и знаешь? Моя сестра – сама музыка, без слов, но даже у нее песни интересней, – он делает еще один глоток. – Изыди, Летняя девочка, и подумай о том, что натворила.
– Ты не можешь заставить меня уйти, – рычит Авен.
– Неужели? – мужчина поднимает руку и щелкает пальцами, и вот уже нет никакого мужчины, никогда не было никакого мужчины, машина стоит возле заросшего кустами и огороженного сеткой-рабицей пустыря, на сетке висят объявления строительной компании. Нет никакого лета, никакой клубники, никакого разноцветного крыльца, на котором сплетничают, потягивая лимонад, две женщины. Ничего такого никогда и не было.
На самом деле, ничего этого вообще не случилось. Тревор вздрагивает, будто стряхивая с себя паутинку или назойливый дым. Рядом точно так же вздрагивает Авен. От нее исходит тепло, словно она вот-вот вызовет лето.
– Зачем мы здесь остановились? – спрашивает она и смотрит на Тревора ледяными голубыми глазами, чуть прищурившись.
Авен не в духе и готова выместить это на ком-нибудь.
Значит, надо разыскать для нее другого претендента, на котором можно отыграться.
– Не знаю, – Тревор поворачивается и тыкает пальцем куда-то на восток. – Но, кажется, там есть еще один претендент на Лето, и если ты хочешь его найти…
Авен улыбается.