– Гарри, теперь можно помедленнее, – Мел кладет руку Гарри на плечо.
Пальцы у нее снова холодные, но не ледяные, Гарри ощущает человеческую руку, не покушающуюся на его Лето. Мел тает. Гарри не остывает. Это должно бы его встревожить. Но перед ним длинная прямая дорога, скоро они снова окажутся на шоссе и поедут на юг, потом свернут на восток, к лабиринту, к коронам.
Гарри не осознавал этого раньше (не мог осознать, потому что ему не разъяснили все как должно), но ему и не нужны были Роджер и Доджер, чтобы понять, куда ехать. Нужно было просто соединиться со своим сезоном. Теперь он знает, куда направляется. Даже если бы они лишились машины, дошел бы пешком. Лабиринт взывает к нему: приди и получи то, что причитается тебе по праву рождения, первым надень Летнюю корону – и Гарри убьет любого, кто помешает ему туда добраться, любого, кто встанет у него на пути.
Мел знала. Мел уже была связана со своим сезоном и еще до того, как им сказали, знала, что на востоке зажегся маяк, призывая сезоны домой. Просто не могла не знать. Гарри оглядывается на любимое лицо, бледное на фоне темного салона, и чувствует вспышку гнева, так сильно на Мел он никогда в жизни не злился. Это его Мелани, его лучший друг, его девушка, а теперь и его Зима, противовес огню, пылающему у него внутри, словно проклятие, ей не положено его предавать. Ее предательство ранит так, что и словами не выразить, не представить. Им положено действовать сообща, но Мел ему не сказала.
Вид у Мелани делается встревоженный, она видит во взгляде Гарри гнев, но руку не убирает.
– Гарри? Милый, ты в порядке?
В ответ он лишь молча давит на газ.
Дженни выглядывает между сиденьями, как это раньше делала Джек, и говорит:
– Там в гараже он призвал к себе Лето и до сих пор одержим им. Возможно, он не сразу придет в норму.
Мелани поворачивается к нему.
– Кто ты такой? – она не требует ответа, скорее умоляет: пожалуйста, пусть все снова станет понятным; но почему-то это не помогает, хотя должно.
Гарри не может избавиться от мысли, что у нее вообще нет права спрашивать о чем-либо его служителя, ведь у нее так долго был служитель, а у Гарри – никого, только сплошные вопросы и невнятные ответы. Что он вообще здесь делает? Сидел бы в безопасности дома в своей комнате, на своей кровати, если бы не она…
Но тогда он не слышал бы сейчас звонкого, как пение сирены, зова лабиринта, который торопит, толкает на самый короткий путь в будущее. Может, Мел и втянула его в историю, которой он с легкостью мог избежать, но теперь Гарри здесь и хочет остаться.
Хочет остаться так сильно, что не может даже представить, что можно ослабить хватку, пусть даже самую чуточку, даже чтобы вернуться к ней.
– Кукурузный Дженни, – голос у Дженни извиняющийся. – Я был служителем того придурка (его зовут Мэттью, и очень жаль, что мы его не убили, рано или поздно это нам аукнется), но твой парень заявил на меня права. Так что теперь я работаю на него. Буду помогать ему, направлять в сторону лета.
– Он моя противоположность, – весело поясняет Джек, в ее голосе такая радость, что Мел, позабыв про свои подозрения, обмякает на сиденье, хотя руку с плеча Гарри не убирает, и тревога с ее лица никуда не уходит.
– Хорошо, – говорит она. – Значит, он теперь с нами?
– Тебе что-то не нравится? – огрызается Гарри. – Тебе можно служителя, а мне нет?
Мел отдергивает руку так быстро, будто наконец почувствовала исходящий от Гарри жар, как он чувствовал ее холод, прижимает к груди и потрясенно смотрит на него широко открытыми глазами. Джек пихает Дженни локтем в бок:
– Хотел быть служителем – так служи. Убеди его, что нам сейчас нужен человек, а не шар из раскаленного газа за рулем гибрида.
Дженни непонимающе смотрит на нее. Джек стонет.
– Когда Мелани слишком глубоко погрузилась в Зиму, мне пришлось уговаривать ее вернуться, он не смог ее вернуть. Ты, наверное, никогда не встретишь другую такую парочку, как эти двое – они нелепо, нереально, по уши влюблены, но Гарри не смог стать тем якорем, который удерживал в Мелани человека. Это моя работа. И твоя.
– Но Мэттью никогда… В смысле, я не… Я не знаю как.
– И я не знала, а потом взяла и сделала. Прямо сейчас он там, где ему хорошо и безопасно, где не нужно сомневаться в том, кем он себя считает. Надо, чтобы кто-то помог ему оттуда вернуться. Скажи ему, чтобы вернулся.
Дженни молчит. Гарри, который слушал весь этот диалог издалека, оттуда, где все это не имеет значения, не сводит глаз с дороги.
– Или не говори, – предлагает он. – Теперь я вижу лабиринт. Понимаю, куда нам ехать, а раньше не понимал. Мне так хорошо. Мое состояние вовсе не проблема.
– В некотором роде проблема, потому что сейчас еще не твой сезон, а ты проявляешься с такой силой, что деревья вот-вот поверят, – возражает Джек. – Еще немножко лета к себе притянешь и погубишь весь урожай артишоков.
Гарри не очень понимает, почему его должны волновать артишоки, но ему нравится пылающий внутри огонь. Он хочет, чтобы так было и дальше. Поэтому качает головой, не отводя взгляда от дороги, и едет. Если верить навигатору, до Алабамы тридцать часов, но это если не превышать скорость. Гарри готов поспорить, что уложится в пятнадцать, пусть только все заткнутся и оставят его в покое.
– Он светится, – в голосе у Мел легкая паника. – С ним все в порядке?
– Нет, – говорит Дженни. – Но все еще можно исправить.
Никогда в жизни Гарри так не хотел, чтобы его оставили в покое.
Потом на его плечо опять ложится рука, сквозь ткань рубашки не чувствуется холода, как от Мел, или жара, как это было с Мэттью. Совершенно нормальная рука, нейтральная. Просто друг, помогающий перебраться через пылающую пропасть, которая разверзлась между Гарри и остальным миром, просто лесенка, просто…
Просто спасательный канат.
Маленькая частичка Гарри понимает, насколько все это ненормально, насколько не похоже на него – отвергнуть помощь Мел, эта частичка больше всего на свете желает ухватиться за протянутую руку и перебраться в безопасное место. Но эта частичка такая маленькая, просто крохотная. Когда Мелани упала в Зиму, она упала быстро, резко, после травмы, потерялась, едва ли успев понять, что происходит. А вот Гарри… Гарри знал, что сходит с узкой безопасной тропки, по которой шел всю жизнь. Он уступил своему сезону, полностью отдавая себе отчет в своем выборе. И сделал это, чтобы спасти девушку, которую сейчас хочет прогнать, но это ничего не меняет – это сделал он, Гаральд Марч. Это был его выбор. Это он призвал Лето, которое дремало у него внутри.
Гарри и не упомнит, когда в последний раз сам делал выбор. Он не сам решил стать сосудом для Лета – за него решил сам сезон, вошедший в него, когда Гарри еще только формировался естественным путем, который алхимически скопировали родители Мелани. Несмотря на уверения Роджера и Доджер, у Гарри неожиданно появляются сомнения в том, что он сам выбрал Мелани. Она идеальный сосуд для Зимы, специально задуманный и сотворенный, и больше всего на свете подходит для того, чтобы вмещать свой сезон. Конечно, он влюбился. У него не было ни единого шанса. Как и у любого другого Летнего сосуда.
Значит, за него выбрали и судьбу, и параллель, а когда Мел сбежала, то приняла решение за них обоих. И здесь ему тоже выбора не оставили, опять он по сути ничего не решал. Зато Гарри сам захотел призвать Лето и теперь почти опьянел от этого чувства – как замечательно, когда наконец-то, разнообразия ради, решаешь сам.
Он стряхивает с плеча руку Дженни.
– Не трогай меня, я за рулем.
– Съезжай на обочину и притормози, – голос у Дженни тихий, спокойный, близкий. – Гарри, это важно. Тебе нужно отпустить Лето.
– Я не отрекусь от короны.
– Никто не просит тебя уступать свое право на Лето. Ты станешь воплощением Лета, если только мы сможем доставить тебя к лабиринту и провести через него. Насколько я вижу, у тебя хорошие шансы на победу. Ты сможешь гореть вечно, если и правда этого пожелаешь. Но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты отпустил Лето. Придется поверить, что оно вернется к тебе, если ты хочешь получить корону.
Слова кажутся вполне разумными. Уместными. Гарри не хочет слушать, не хочет верить, что хоть что-то из этого относится к нему.
А потом плеча касается другая рука. Прохладная, почти холодная, но все-таки рука живого существа – не трупа; как будто это существо просто долго бродило по декабрьским улицам, позабыв прихватить перчатки. Гарри чувствует каждый пальчик, и в этот самый миг человек и сезон, который им сейчас управляет, единодушно желают заключить обладательницу этой руки в объятия, сжать покрепче и никогда-никогда не отпускать.
– Гарри, – тихонько говорит Мел. – Ты обещал никогда меня не бросать, помнишь? Говорил, как бы ни было плохо, как бы сильно я ни заболела, ты никогда-никогда меня не бросишь. Я никогда не считала тебя лжецом. Вернись ко мне, Гарри. Вернись ко мне, пока не ушел слишком далеко.
Гарри моргает, и дорога перед глазами дрожит, расплывается. Он снова на шоссе. Мимо проносятся машины, почему-то слишком быстро; включив поворотник, Гарри съезжает на обочину, подальше, почти к самой канаве. Ему громко сигналят, автомобили такие быстрые, за ними не угнаться. Теперь, когда сам он не двигается, они кажутся еще быстрее.
Гарри кладет руки на руль, вжимается спиной в спинку кресла и сидит, уставившись в пустоту.
Рука Мел на его плече вроде бы стала теплее, и он инстинктивно понимает: это не она нагревается, а он остывает, они встретятся посередине, как и должно быть всегда.
Гарри откашливается.
– Я все еще свечусь? – спрашивает он, избегая пока смотреть на Мелани, не уверенный, что уже можно.
Она со смехом обнимает его за шею, прижимается, все в порядке. Пока они в порядке. Едут к лабиринту, все в порядке.
Правда.