Почти пять минут уходит у Мелани на то, чтобы справиться с собой, в крови плещется адреналин, и ей хочется, размахивая руками, бежать непонятно куда, спрятаться в безопасном месте. Это желание борется с настолько же сильным желанием найти телефон Гарри и набрать 911 (телефон Мел они давно разнесли на куски, чтобы отец ее не нашел).
Перестав кричать, Мелани почти с отчаянием смотрит на магазинчик. Тот милый продавец, который волновался, почему она совсем одна вечером на заправке, снова читает журнал, не обращая внимания на разыгравшуюся снаружи маленькую драму. Он должен был хотя бы услышать ее крик. А если не услышал, значит…
Значит, Мелани снова проскользнула за краешек мира, и все, что здесь творится, происходит из-за столкновения сезонов. Она не чувствует убийственного холода, предупреждающего о близости другого претендента на Зиму, но тот, кто забрал Гарри, совершил ошибку.
Он ведь забрал и Джек тоже.
В руке у Мелани все еще зажата коробка конфет, пальцы впиваются в картонку, оставляя глубокие вмятины. Она закидывает шоколадки через открытое окно на переднее сиденье, радуясь, что Гарри додумался сначала провести оплату кредиткой, вытаскивает насос из бензобака и вешает на место. Было бы, конечно, очень драматично уехать с заправки, не вытащив насос, но Мелани плохо водит, и ей совершенно не хочется мчаться наперегонки со взрывной волной. А еще не хочется испытывать на прочность невидимость, которая, судя по всему, возникает при взаимодействии с алхимическим миром.
Обойдя машину, она, словно в трансе, открывает дверь и садится за руль. Гарри не собирался далеко отходить от машины, поэтому, слава богу, оставил ключ в замке зажигания, Мелани пристегивается, подправляет под себя зеркало заднего вида и поворачивает ключ. Двигатель оживает.
Мелани на мгновение опускает голову, делает несколько глубоких вдохов, пытаясь сконцентрироваться на ночном воздухе, который пахнет бензином, да, пахнет выхлопными газами с близкого шоссе, но еще – умирающей зимой и скорой весной. В ночном воздухе, в запахе далеких тающих снегов и пробуждающихся из спячки цветов Мелани чует свое будущее.
Калифорния дальше ушла в весну, чем ее любимый Орегон, и в глубине души Мелани гадает, как это повлияет на нее: есть ли где-нибудь место, где климат настолько не совпадает с календарем, что попасть туда – как снова войти в тот невозможный сад. Почти всю жизнь она знала, каково это – понимать, что скоро умрешь, упадешь и просто… пропадешь, исчезнешь в великом небытии спустя удар сердца, которое по-прежнему не бьется в груди. В Беркли она узнала, каково это – умирать иначе.
Когда она вошла в лето, то не рухнула в великое небытие, но мягко приземлилась в том лесу, куда попадает во снах, где на голых ветвях полно сов и сосулек. Если бы понадобилось, Мелани могла бы бродить там целую вечность. Мысль о том, что три месяца в году придется проводить в том лесу, расстраивает меньше, чем могла бы, а когда потом тот человек, Роджер, приказал ей вернуться к жизни, Мелани очнулась, еще ощущая запах метели, абсолютно уверенная в том, что они все делают правильно, не больше и не меньше.
Она чует приближение весны, весна надвигается, словно товарный поезд, Мелани никак ее не задержать. Пока никак. Она смутно понимает, что когда-нибудь сможет задержать ее, если не отложить насовсем. Как только они проявятся, как только поймут, как вписаться в эту мудреную систему, то смогут гораздо яростнее противиться миру. Смогут что-то менять. Не полностью (сезоны – это миллионы движущихся частичек, и Мелани сомневается, что даже все Зимние и Летние короли и королевы, сколько их ни есть на свете, смогли бы до конца их понять), но понемногу, по необходимости.
Поэтому Мелани знает, как пахнут весна, зима и лето. Она закрывает окно, делает глубокий вдох и закашливается. В машине много дней безвылазно торчали три человека, ели, дышали, спали, пукали, и пахнет в ней соответственно. Пахнет долгим путешествием. Не самый приятный на свете запах. Но Мелани кое-что ищет, поэтому закрывает глаза и снова сосредоточивается.
И вот за запахом нынешнего сезона и сезона грядущего, за запахом снега и тьмы, застывших лесов, который будто исходит от нее самой, она находит искомое. Чуть более легкий оттенок зимы, веселый и ветреный, не поверхностный, не совсем, но такой нейтральный, что выразить трудно. Так пахнет Джек.
Ее Джек.
Гораздо проще прикасаться к Зиме так, чтобы не тянуло вниз, когда обращаешься с ней как с внешней силой, с которой можно спорить и договариваться. Не с другом, пока еще нет, но с партнером. Мелани передает Зиме чуточку власти над собой и нажимает на газ, предоставив ей вести себя.
Через несколько секунд на заправке уже никого нет, только лепестки позабытых роз уносит ветром. Продавец найдет их, когда будет убираться перед концом смены, и задумается, что же случилось с той милой девушкой, которой он их подарил, почему ее парень выбросил такой хороший подарок.
Он не заметит кровавое пятно на асфальте, даже когда будет подметать лепестки и осколки.
И не вспомнит об этой встрече, до самой смерти не вспомнит… но отныне зимние ветра будут не так жестоки к его костям, холод будет меньше донимать его артрит. Продавец никак не свяжет эти два явления, да ему это и неважно. Зато важно зиме.
Зима всегда помнит.
Гарри медленно приходит в себя и открывает глаза, все расплывается. В голове звенит, во рту резкий медный привкус – вероятно, кровь, какие еще варианты. Гарри сидит на чем-то жестком – на стуле. Он хочет встать, но не может: не просто сидит – привязан.
Это совершенно меняет дело.
Вокруг темно, хоть глаз выколи. Рядом кто-то дышит. Гарри осторожно облизывает губы, чувствуя на языке кровь, и хрипло спрашивает:
– Кто здесь?
– Гарри, – в голосе у Джек облегчение. – Ты очнулся.
– Пока да.
Закрыть глаза и погрузиться в беспамятство – это, кажется, самое правильное решение. В комнате темно и тепло, даже сидя можно легко заснуть. Гарри снился прекрасный сон: залитый солнцем и усыпанный цветами и ягодами луг, и никакой боли. Совсем. Очень трудно не поддаться соблазну туда вернуться.
– Не отключайся, – почти умоляет Джек. Странно. Обычно она не умоляет. – Гарри, у нас большие неприятности.
– М-мел здесь?
– Нет, когда нас схватили, она была в магазине, но, Гарри, мне нужно, чтобы ты сосредоточился. Оставайся со мной, не отключайся, сосредоточься. Сделаешь это для меня?
Мгновение Гарри обдумывает ее слова. В его нынешнем ошарашенном состоянии это будет трудно.
Только сейчас он понял, как холодно ему было эти дни. Даже печка не может обогреть машину, когда снаружи февраль, а внутри два аватара Зимы.
– Могу попробовать, – говорит он наконец, и это большое одолжение с его стороны.
Джек вздыхает с явным облегчением.
– Супер. Спасибо.
– Что с-стряслось?
– Я не чую претендентов на Лето так, как чую претендентов на Зиму. Вероятно, нам попался претендент на Лето, готовящийся стать серийным убийцей. Тебя огрели битой, меня вытащили из машины (сбежать я не успела), потоптались по мне, и я отключилась, – с легкой иронией отвечает Джек. – Это не первый раз, когда я пожалела о том, что такая мелкая, но уж точно самый недавний. Будь я размером как ты, я бы этого урода приложила о мостовую два десятка раз за то, что напал на тебя. Зубы целы?
Вопрос неприятный, но Гарри уже давно играет в футбол и не первый раз его слышит. Не обращая внимания на привкус меди, он проводит языком по зубам и с облегчением понимает, что во рту все привычно, все на своих местах.
– Целы. Немного странно, что он мне челюсть не сломал, если так вдарил, что я отрубился, но пусть.
– Человеческое тело до нелепости крепкое и одновременно очень хрупкое, – отвечает Джек. – Двигаться хоть как-то можешь?
Гарри задумывается. Гарри пробует шевельнуться. У Гарри ничего не выходит.
– Не-а.
– Следовало догадаться. И я не могу. Этот мерзавец хорошо затянул узлы, и это почти так же обидно, как и тревожно. Знал же, что можно и не возиться. Он вот-вот вернется.
– Правда?
Может, и не вернется. Может, он сейчас ловит Мел для своей коллекции или ухлестывает за ней, чтобы она забыла Гарри и стала его Зимой. В таком случае его ждет неприятный сюрприз, и Гарри на мгновение позволяет себе погрузиться в сладкие фантазии: бугай с бейсбольной битой подкатывает к Мелани и предлагает стать ее новым парнем.
Но фантазии становятся гораздо менее сладкими, когда Мел ему отказывает, и остаются лишь два варианта. И оба (один – он ударяет ее битой, и второй – она замораживает его до смерти) чудовищны и Гарри совсем не нравятся. Он трясет головой, но звон в ней становится лишь громче, а нахлынувшая следом волна боли окончательно смывает все фантазии.
Желудок скручивает.
– Кажется, меня сейчас стошнит, – говорит он.
– Постарайся, пожалуйста, сдержаться. Если тебя стошнит, то и меня стошнит, и тогда мы оба будем сидеть здесь посреди зловонной лужи, от этого нам лучше точно не станет, а станет гораздо хуже.
– Все и так уже хуже некуда, не уверен, что бывает еще хуже.
– Я-то знаю, с чем у меня был последний сэндвич, – возражает Джек. – Поверь мне. Будет гораздо хуже.
Гарри верит и больше не спорит. Глаза постепенно привыкают к темноте, а значит, какой-то свет здесь все-таки есть, хотя и такой рассеянный, что источник его определить невозможно. Окон не видно, только стены. Не видно и очертаний мебели, будто кроме тех двух стульев, к которым привязаны они с Джек, в комнате больше ничего и нет.
Внезапно свет становится ярче, но все равно непонятно, откуда он исходит, только глазам больно. Гарри морщится, зажмуривается, а потом чуть приподнимает веки.
По-прежнему рассеянный свет льется откуда-то сверху. Наконец-то становится ясно, в чем дело: стены и потолок сплошь укрыты полупрозрачным пластиком, и таким же пластиковым занавесом отгорожена небольшая комнатка внутри другого помещения, именно поэтому ничего толком и не видно. На полу тоже пластик. Когда Гарри ерзает на стуле, пластик шуршит, удивительно, как он раньше не заметил.
Но в голове по-прежнему бухает, а вокруг творится что-то непонятное и ужасное. Глянув на Джек, Гарри понимает, что она немного приврала: на одном глазу у нее фингал, на щеке окровавленная царапина (когда начнет заживать и появится короста, выглядеть будет жутко). Придется купить ей консилер, иначе все решат, что Гарри и Мел избивают ребенка.
Если еще допустить, что им удастся выбраться живыми, а это не точно. Гарри снова окатывает кипящим летним жаром, в комнате становится слишком тепло, кожа сохнет, душно, невыносимо. Гарри старается по возможности дышать глубоко (нос у него забит, видимо, подсохшей кровью, как же здорово будет его прочистить, когда они выберутся), натягивает удерживающие его веревки.
В каком-нибудь боевике (Гарри хорошо это представляет) он бы сейчас их порвал, с триумфом вырвался на свободу, спас Джек и превратил в отбивную того типа, который их похитил. Но ничего подобного не происходит. Гарри закашливается.
По ту сторону пластикового занавеса шуршит. Гарри так быстро поворачивается на звук, что на мгновение его одолевает головокружение. Джек тоже поворачивается и морщится.
Пластиковый занавес отодвигается в сторону, и в образовавшуюся щель входит миниатюрная девушка в толстом белом свитере и лыжных штанах. Одета она так, будто собралась в лыжный поход в Саскачеван, а не находится сравнительно теплой февральской ночью в Калифорнии в хорошо отапливаемом помещении.
Оружия при ней нет, и это явно не она огрела Гарри бейсбольной битой. Чуточку расслабившись, он говорит:
– Привет. Пока ты не начала истерить, можешь нас развязать? Мы сами не знаем, как здесь очутились, и нам нужно найти мою девушку… – Гарри по опыту знает: чем раньше упомянуть в разговоре Мел, тем быстрее девушка его возраста почувствует себя рядом с ним спокойнее, и это понятно – в нем росту больше шести футов, и похож он на кирпичную стену, которой вдруг вздумалось прогуляться. Футбол творит с физической формой настоящие чудеса, хоть и накладывает свой отпечаток.
Девушка смотрит на него в явном недоумении. Верхняя губа у нее приподнимается в гримасе отвращения:
– Фу! Будто я стала бы помогать тебе вернуться к девице, которая встречается с воплощением! Мерзость какая. Тебе не следует с ней встречаться. Она мерзкая.
– Лучше встречаться с тобой?
– Нет, тебе ни с кем не надо встречаться, потому что любая твоя девушка будет встречаться с воплощением, а это мерзость, – она окидывает взглядом сначала Гарри, а потом и Джек. – Малявка – половинчик, да?
– Чего? – удивляется Джек.
– Ну знаешь: наполовину воплощение, наполовину нормальный человек, каким и должен принадлежать этот мир. Не такая мерзкая. И не его девушка, если только он не любит совсем маленьких и не слишком широко понимает значение слова «найти».
– Нет, я не его девушка, – соглашается Джек. – А если ты про все это знаешь, ты тоже не нормальный человек. Но к сезонам отношения не имеешь. Рискну предположить, что ты алхимик, а значит, зло во плоти. Угадала?
Девушка улыбается. Губы у нее тонкие, резкая улыбка словно разрезает лицо, доброты в этой улыбке нет ни грана. Ни одного.
– Ты мне нравишься больше, чем тот другой. С удовольствием посмотрю, что можно сделать с твоими кусочками.
– Другой? – переспрашивает Джек.
Девушка, все так же улыбаясь, переключает внимание на Гарри, даже не двинув головой.
– А ты, неважно, нравишься ты мне или нет, достанешься мне целиком. Вот все в ковене обзавидуются, когда узнают, что мне удалось разобрать на части претендента!
– В ковене? – стонет Джек. – У нас тут что, сериал про Сабрину? Да ладно тебе, вот уже сотни лет нет никаких ведьм. Ты алхимик. Прояви хоть немного достоинства.
Девушка не обращает на нее внимания. И Гарри может ее понять.
– На твои кусочки я смогу выменять много чего, их хватит на много-много лет, и даже если им тоже удастся поймать претендента, ты очень поможешь в моих исследованиях, – она переводит взгляд на Джек, и улыбка сменяется суровым бесстрастным выражением. – А вот ты не такая ценная. Я знаю еще троих практикующих, которым удалось заполучить себе на стол половинчиков, рынок уже наводнен маленькими кусочками существ вроде тебя. Жатву я все равно устрою, просто мне будет не так приятно.
Джек плюет в нее.
В кино это всегда получается эффектно: пристыженный злодей с отвращением утирается. Но плевок Джек в основном попадает на пол, не долетев до цели.
Девушка мрачно провожает его взглядом.
– Надо бы заставить тебя пол лицом подтереть, – холодно говорит она, медленно переведя взгляд на Джек. – Возможно, так и сделаю, когда тебя передадут мне. Хороший способ научить тебя манерам, а там уже неважно будет.
Развернувшись, она выходит за пластиковый занавес, и до Гарри с Джек доносится ее крик:
– Мэттью! Они целиком в твоем распоряжении!
Гарри смотрит на Джек. Джек смотрит на Гарри. На них накатывает с ног сшибающее чувство обреченности.
Джек все-таки умудряется вздохнуть и почти беззаботно заметить:
– Терпеть не могу таких вот поп-алхимиков. Они даже хуже, чем те из Конгресса.
– Что?
– Американский алхимический конгресс – это такая заочная школа для алхимиков. В Конгрессе слишком мало народу, так что систематическое обучение организовать они не могут, и отношения «мастер – подмастерье» работают далеко не для всех, но Конгресс рассказывает алхимикам что и как. Официальная алхимия в основном базируется на симпатической магии. Видимо, именно поэтому у всех проектов Рида рифмующиеся имена и именно поэтому все служители перестают отзываться на имена, полученные при рождении, почти сразу, как осознают свою природу. Мое старое имя перестало звучать так, будто принадлежит мне. С месяц я притворялась, а потом ушла, ведь в материном доме у меня не было особого выбора. Это как если бы кто-нибудь вдруг вздумал звать тебя Микеланджело. Ты мог бы откликаться на это имя. Но это был бы не ты.
Гарри хмыкает.
– Так ты уверена, что она алхимик?
– Когда она грозится разобрать нас на части и, вооружившись нашими берцовыми костями, подмазаться к своему ковену? О да. Разница между алхимиком и ведьмой – это как разница между супермаркетами «Хол-фудс» и магазинами «Все за доллар». У ведьм нет приличного образования, но они кое-как доходят до тех же самых понятий, если времени хватает, и любят делиться знаниями с товарищами. Я же говорю: поп-алхимия.
– Голова болит, – стонет Гарри.
– Странно было бы, если б не болела.
Отвечая на вопросы Гарри, Джек напряженно и внимательно вглядывается в пластиковый занавес. Трудно ее в этом винить. Гарри бы тоже был напряжен, если бы голова не шла кругом, если бы он так дико не волновался за Мелани. Он не может ни на чем толком сосредоточиться, разве что легонько дергает веревки, пытаясь хоть немного ослабить узлы.
Ничего не выходит.
– Наверно, у тебя сотрясение, – встревоженно говорит Джек.
Она не несет за него ответственность, но с ним у ее претендентки больше шансов добраться живой до лабиринта, а Джек, наверное, ничего так в жизни не желала, как победы Мелани. Ей нужно спасти Гарри, если она хочет спасти Мелани, это она знает наверняка.
Снова шуршит пластик. Перед ними появляется миловидный юноша с каштановыми волосами, карими глазами и изящной бородкой. Во что одет – непонятно, потому что на нем большой холщовый фартук, а на руках толстые перчатки.
Но все меркнет в сравнении с пилой, которую он держит в руке и которой помахивает так уверенно, будто отлично умеет с ней обращаться и не испытывает по этому поводу ни малейших угрызений совести.
Вместе с ним появляется и то чувство – как от разогретого летним солнцем асфальта, и Гарри охватывает внезапное и почти нестерпимое желание заехать ему в нос и лупить, пока не повылетают эти превосходные зубы, не раскрошится эмаль и не испортится прикус, за который парень явно немало заплатил ортодонту. Теперь гораздо понятнее, почему претенденты сражаются друг с другом: если каждый раз при встрече с другим претендентом на Летнюю корону Гарри будет чувствовать себя так, драки не избежать. Возможно, все дело в том, что негодяй оглушил его бейсбольной битой, но в этом желании есть и что-то более глубинное, более неизбежное.
Оно так же естественно, как желание дышать.
– Приветик, – парень смотрит на Гарри с легкой улыбкой. – Отречешься от короны?
Значит, по крайней мере, основы он выучил, даже если работает с недоделанным алхимиком. Еще неделю назад Гарри сам их не знал, не знал даже, что такое алхимики, и все равно он не может не ощущать некоторое превосходство рядом с этим парнем. Значит, у него есть алхимик-недоучка?
Ну и ладно. Отец Мелани – настолько искусный алхимик, что может сотворить человека, и, хотя он не то чтобы на стороне Гарри, такого не скинешь со счетов.
– Нет, это вряд ли, – чуть неразборчиво отвечает Гарри распухшими от удара губами. Кажется, никогда в жизни у него так не болела голова. – Корона моя и останется у меня.
– Понимаешь ли, она не твоя, пока не твоя, – отвечает парень – Мэттью. И поднимает пилу. – Ты можешь заявить свое право на корону, но это право тебе реализовать не удастся, поскольку для испытаний нужно добраться до лабиринта живым. Исходя из нынешней ситуации, у тебя это не получится. Но, если не возражаешь, я не хотел бы тебя убивать, пока ты еще претендент.
– А какая, на хрен, разница? – спрашивает Гарри.
Веревки не поддаются. Ему никак не освободиться. Это не боевик. Либо Гарри потянет время, чтобы Мелани успела их найти (вероятно, при этом ей придется глубже уйти в Зиму, хотя Гарри и не хочется размышлять об этом дольше необходимого), либо умрет здесь – его распилит на части человек с огромной костяной пилой, будь она неладна.
– Прямо сейчас ты связан с Летом, – терпеливо объясняет Мэттью. – Мисти это нравится. Она разошлась чуток, когда решила, что сможет покрошить Лето на кусочки и засыпать их в свои баночки для специй, чтоб жаркое приправлять, а я бы не хотел потакать ее жуткому желанию захватить мир.
– Поверить не могу, что ты связался с алхимиком, – говорит Джек, словно ничего хуже и представить нельзя. – Думаешь, тебе это боком не выйдет?
– Нет. С чего бы? – Мэттью пожимает плечами. – Ты, маленький Зимний дух, не можешь мне указывать, с кем связываться, а с кем нет. Ты принадлежишь кое-кому другому. И с этим кое-кем я очень хочу познакомиться, когда она сюда доберется.
Гарри выпрямляет спину, натягивая веревки.
– Отвали на хрен от Мелани!
– Нехорошо ругаться, ты в курсе? – вид у Мэттью становится довольный, будто грубость Гарри каким-то образом оправдывает все то, что он уже сотворил и что еще только собирается сотворить. – Мелани, говоришь? Девчонка, наверное, огонь, – он довольно фыркает. – Хотя, конечно, скорее не огонь, а лед, раз уж она живое воплощение Зимы. Совсем не как та другая Зима, которая жила в наших краях.
Лицо у него мрачнеет, из-под добродушной маски проглядывает холодная жестокость.
У Гарри возникает страшная догадка: прошедшее время Мэттью использует вовсе не потому, что его Зиме удалось ускользнуть.
Снова шуршит пластик, и внутрь протискивается еще один человек. Он старше Гарри и парня с костяной пилой, который тоже выглядит лет на восемнадцать-девятнадцать, – незнакомцу около двадцати пяти, латиноамериканец, коротко стриженные темные волосы, фланелевая рубашка поверх тонкой белой футболки. Вид у него, в отличие от Мэттью или жуткой Мисти, беспокойный.
Джек замирает, а потом, прищурившись, с ненавистью смотрит на долговязого мужчину.
– Предатель, – говорит она так тихо, что Гарри едва удается расслышать в ее словах яд.
Но мужчина прекрасно все слышит. Вздрогнув, он спрашивает:
– А ты сама что бы сделала, если бы твой претендент вот так вот собирался победить?
– У моего претендента в руках нет пилы. Мой претендент участвует не для того, чтобы расчленять других людей. Она убьет, если понадобится, но не ради развлечения. А ты своему помог обустроить гребаную комнату для убийств, будто у вас сериал Брайана Фуллера, только не говори, что без этого было никак не обойтись.
Мэттью помахивает пилой:
– Ты начинаешь меня утомлять. Томми, сколько должно быть рук и ног у служителя, чтобы он справлялся с работой?
Мужчина громко сглатывает, и его кадык подскакивает, словно поплавок на воде. Гарри не может отвести взгляд. Что-то такое есть в этом человеке, который помогает их будущему убийце и так быстро навлек на себя гнев Джек, что-то такое, что заставляет вспомнить о доме и урожае, о безопасной гавани. Перед ним Кукурузный Дженни, как бы его ни звал другой претендент на Лето, это успокаивающее присутствие Гарри и должен был ощущать с самого начала путешествия.
– Томми? – уже резче повторяет Мэттью, и Кукурузный Дженни, оторвав взгляд от Гарри, оборачивается:
– Хм, касательно количества рук и ног никаких специальных требований нет. У первой Ледяной Джек, с которой я познакомился, не хватало двух конечностей, поскольку она участвовала в Первой войне в заливе, и тем не менее она смогла поддержать и обучить своего претендента.
– Превосходно, – говорит Мэттью. – Тогда отпилю ей руки, может, научится держать язык за зубами. А может, и язык отрежу – будет общаться без помощи голоса и рук. По мне, так все одно.
Он подходит к Джек, дергающейся в своих путах. Кукурузный Дженни почти в отчаянии просит:
– Погоди!
Мэттью останавливается и спокойно смотрит через плечо на своего служителя. Тот, чуть приосанившись, говорит тем же отчаявшимся голосом:
– Ты обещал ее Мисти. Если сейчас ей навредишь, Мисти не обрадуется, а, как ты знаешь, злость она вымещает на мне. Пожалуйста, не надо ее злить, иначе она снова на мне отыграется.
Вид у Мэттью делается заинтересованный:
– Ты боишься моей сестры?
– У меня ведь есть чувство самосохранения, так что да, я в ужасе от твоей сестры. Она бы и тебя пригрозила разобрать на запчасти, если бы не боялась так сильно расстроить маму.
– Поэтому сестрица просто шантажирует меня и угрожает рассказать маме о моем прекрасном кабинетике, – Мэттью машет в сторону Джек пилой. – Мне она больше не нужна, разве что в качестве приманки для той другой, а я пока не уверен, что хочу иметь с ней дело. Будет гораздо лучше, если Зима явится сюда и увидит, что ее Лета больше нет. Тогда мы сможем свалить вину за его смерть на Мисти, и она решит все наши проблемы одним махом, чýдно, – он снова переводит взгляд на Гарри. – Ты, уж конечно, понимаешь, как мудро с твоей стороны будет отречься. Откажись, и я отпущу тебя.
– Нет, не отпустишь.
– Нет, не отпущу, – со вздохом соглашается Мэттью. – Мисти действительно хочет заполучить свою долю мясца, и я знаю, как тяжело ей было сдержаться и не срезать его с меня. Бедная малютка. Настоящее чудовище, знаешь ли. Гораздо более страшное, чем ты или я, по крайней мере, пока не доберемся до лабиринта. Как я понял, вы с вашей Зимой путешествуете вместе, потому что друг другу небезразличны? Она вышла из магазинчика с розами в руках, а нынче День святого Валентина, так что это неспроста.
Когда Гарри это слышит, сердце у него заходится. На прошлый Валентинов день он купил Мелани столько роз, что родители прочитали ему лекцию о неразумно потраченных карманных деньгах, а товарищи по футбольной команде потом долго проходу не давали, ведь он выставил их всех в невыгодном свете. А в этом году он ей даже шоколадки не купил.
Конечно, он сбежал вместе с Мел из дома и намеревался (и до сих пор намеревается) доехать до Алабамы, чтобы она осталась жива, но они дети капиталистического общества, и потому Гарри сложно не воспринимать отсутствие подарка как промах.
Наверно, все это угадывается по его лицу. Мэттью смеется.
– Она тебя обожает, не знаю, взаимно это или нет, и не станет связываться с другим партнером, пока ты жив. Для победы мне нужна Зима. А тебе нужно отречься, или я жуть что с тобой сделаю. С твоей точки зрения жуть.
– Отрекусь я или нет, ты меня все равно убьешь, – отвечает Гарри.
Если он отречется, Мелани умрет.
Поэтому он по-прежнему корчит из себя храбреца, даже если никакой храбрости при этом не ощущает. Если он умрет, пока они связаны…
Из-за связи с Мелани Гарри ушел глубже, он ее противовес, но именно из-за нее сам он так глубоко увяз в этом дерьме. Ни у кого из них в общем-то не было выбора. Если Гарри умрет, оставаясь претендентом, то, вполне возможно, Зима, которая медленно подавляет волю Мелани, просто перекинется на ближайшее доступное Лето.
А поскольку у ближайшего доступного Лета в руках костяная пила и он угрожает этой пилой Гарри, Гарри не очень-то нравится подобный расклад.
– Я не отказываюсь от своих прав на корону, – повторяет он медленно и четко. – Если убьешь меня, то убьешь претендента, и неважно, как это повлияет на твои обещания сестре. Ведь ты прав, моя Зима и я – мы вместе. Она моя девушка со средней школы. Ты ее получишь только через мой труп.
– Будет совсем затертый штамп, если я скажу, что это можно устроить? – спокойно спрашивает Мэттью. – Потому что это легко можно устроить.
– Хрень какая, словно два песика выясняют, кто во дворе главный, – стонет Джек, запрокинув голову и глядя на затянутый пластиком потолок. Она дергает руками, как будто ей хочется закрыть лицо, но они связаны. Теперь Джек кажется более спокойной, и Гарри никак не может решить, хорошо это или плохо. – Вы оба такие страшные и могучие, да? Необязательно гавкать друг на друга всю ночь напролет.
– Мэттью! – вопит откуда-то из-за пластикового занавеса Мисти, голос такой громкий и пронзительный, будто она совсем рядом. – Мама велит тебе вынести мусор!
Мэттью окидывает Джек ненавидящим взглядом.
– Повезло тебе, что с родителями не поспоришь, – возмущенно фыркает он и широким шагом направляется к выходу.
– Гавкай-гавкай, – спокойно говорит ему в спину Джек.
Мэттью оглядывается, на его лице неприкрытая злоба.
– Ты еще пожалеешь, – это похоже на обещание, а не на угрозу. – Очень пожалеешь, что решилась мне перечить.
– Я уже привязана к стулу, а ты корчишь из себя чокнутого ученого и угрожаешь мне костяной пилой, – парирует Джек. – Вряд ли у тебя получится заставить меня пожалеть сильнее, чем я жалею прямо сейчас.
– Она права, – соглашается Гарри.
– Я бы на твоем месте не стал ей поддакивать.
– Мэтт! – вопит Мисти.
Мэттью со вздохом вручает пилу Томми:
– Сейчас вернусь. Глаз с них не спускай.
Он выходит, стягивая на ходу перчатки. Томми глядит ему вслед. Хлопает дверь. Джек открывает рот. Томми качает головой и подносит палец к губам, так что она молчит, опасливо глядя на него.
Еще через несколько секунд Томми бросает пилу и подходит к пленникам.
– Вы понимаете, что он вас обоих убьет, – быстро и тихо говорит он. – Он уже убил двоих претендентов на Лето. Первую – в день коронации. Я даже не успел сказать моей девочке, что она началась…
– Так ты не был служителем Мэттью с самого начала? – спрашивает Джек.
– Нет. Я принадлежал девушке по имени Сандра. Из нее получилось бы превосходное Лето. Они вместе с Мэттью учились в старшей школе. Он нашел ее на танцах в честь Дня святого Валентина и удавил прямо посреди танцпола, когда понял, что никто не обращает на них внимания. А я не мог быть там рядом с ней.
– Почему?
– Это же старшая школа, – Томми тыкает в себя пальцем. – Я ее окончил четыре года назад, сезоны, конечно, нам помогают, но ничто не заставит толпу белых учителей пропустить совершеннолетнего латиноамериканского парня в школу. Я был с ней рядом, пока не выпустился, учил всему, что ей нужно было знать. Сандра и раньше жаловалась мне на Мэттью, называла его школьным психом, говорила, что он на ней зациклился, но так и не поняла, что привлекала его потому, что они оба были претендентами на Лето. А потом началась коронация, она узнала его, а он увидел в ней соперницу. Не просто соперницу – она же не раз отвергала его. Вот он и отомстил под какую-то жуткую танцевальную песенку, я почувствовал, как она умерла, но не мог ее спасти. Не мог даже войти в школу – сразу бы охране попался.
– А у него не было своего служителя? – спрашивает Джек.
– Его Кукурузный Дженни давным-давно уехал. Ему хватило ума понять очевидное, еще когда Мэттью был ребенком. Он предупредил нас, что в округе живет потенциальное Лето и ему нельзя доверять, так что мы и близко не подходили.
– Все это… Странно, что в таком маленьком городке целых два Лета, – удивляется Джек. – Сколько вас тут?
– Сперва он жил в Сакраменто, – Томми морщится. – Их семья часто переезжала. Наверняка догадываетесь почему.
– Вероятнее всего, детишки устраивали поджоги и до смерти пытали зверюшек, – ворчит Джек. – Ладно, допустим, я тебе верю. Мэттью убил твоего претендента, и твои обязанности перешли на него. А второе Лето?
– На автобусном вокзале. Видимо, он ехал в Техас со своим служителем. До них дошел слух, что лабиринт на юге. Мэттью перехватил их до того, как они сели в автобус, но похитить их было никак нельзя. Трупы пришлось бросить. Мисти чуть не лопнула со злости. Вот уже многие годы она трудится, чтобы стать, как она это называет, «настоящей ведьмой», а тут не только выясняется, что старший братец в будущем будет гораздо могущественнее нее, так он еще убивает людей и ничего ей не приносит.
– Он раньше убивал? – вырывается у Гарри.
Томми неверяще смотрит на него.
– Фу, – морщится Гарри.
– Я же сказал, они часто переезжают.
– Чтобы получился алхимик, требуется очень долбанутая семейка, – говорит Джек. – Ладно, чтобы вынести мусор, времени много не надо. Давай-ка развязывай нас.
Томми удивленно моргает.
– Не собираюсь я вас развязывать. Если пойду против Мэттью, он и меня прикончит. Он уже убил двоих претендентов и одного служителя. Не хочу быть следующим.
– У меня нет служителя, – торопливо говорит Гарри. – Развяжи нас, и сможешь пойти со мной. Он не убьет тебя, если не найдет.
На мгновение кажется, что Томми готов поддаться соблазну.
– Не уверен…
– Мы будем звать тебя настоящим именем, – говорит Джек. – Дженни.
Томми дергается, будто от удара статическим электричеством.
– Я знаю, старое имя больше тебе не подходит; когда они тебя так называют, то будто обращаются к кому-то другому, – продолжает Джек. – Кем бы ни был тот Томми, он давным-давно пропал, и теперь есть ты, а они не уважают того, кто ты есть. Может, ты и оставался Томми, когда была жива Сандра, но потом случилась коронация. И теперь сезоны распространяют свое влияние на тех, кто им служит, и с каждым днем ты все больше Кукурузный Дженни и все меньше Томми. Так будет и дальше. И будет только хуже – тем быстрее, чем ближе коронация.
Томми и Гарри удивленно таращатся на нее. Джек мрачно смотрит на Томми.
– Раньше ты ничего такого не говорила, – изумляется Гарри. – Почему ты раньше ничего такого не говорила?
– Потому что с Мел такого не происходит, и со мной такого не происходит. Мой сезон заканчивается, а ваш скоро начнется. Мел уже так тесно связана со снегом, что ее практически можно назвать воплощением, коронация – простая формальность, которая должна доказать, что она этого достойна. А вот вы – вам есть куда падать. До дна еще очень далеко, особенно если никогда не нырял.
– Не уверен, что смогу, – говорит Томми.
Джек пожимает плечами.
– Ну и ладно. Я могу поработать ныряльщицей за нас обоих.
Где-то на улице раздается гудок, громкий и резкий, как старинный клаксон. Гарри поворачивается, пытаясь сдержать радость. Трудно. Ведь он хорошо знает этот звук, сам много раз нажимал на гудок после того, как они с отцом впервые выехали со стоянки в большой мир.
Мел здесь.
Радость умирает почти так же быстро, как и появилась, желудок болезненно скручивает.
Мел здесь. Теперь до нее может дотянуться это безумное Лето и его чокнутая сестрица-алхимик.
Томми торопливо подходит к стульям.
– Я вас выпущу, – говорит он, но Гарри смотрит на него с опаской. – Выпущу. Верь мне.
– Не очень-то у меня много поводов тебе доверять, – сомневается Гарри.
– Я не мог ничего поделать, пока Мэттью был в комнате, – Томми дергает за веревку, вроде бы выглядит это нелогично, но потом Гарри понимает: он пытается ослабить узлы, чтобы их проще было развязать. – Когда он убил мое Лето, то заявил на меня права. Прямо сейчас я его служитель. И не могу пойти против него, с таким же успехом можно взбунтоваться против собственной руки – ничего не выйдет. Но если ты заявишь на меня свои права… – он развязывает Гарри, а сам смотрит на него с неприкрытой надеждой.
– Ладно, мы так и сделаем, – обещает Джек. – Нам просто нужно прокрасться мимо этого смертельно опасного психа и выбраться отсюда. У тебя есть идеи, как отыскать его первого Кукурузного Дженни?
– Нет, не особенно, – отвечает Томми. – Я просто знаю, что он сбежал, а раз Мисти жалуется, что мне ей жалко даже пальчик с ноги отдать, значит, Мэттью его не поймал. Если бы я понимал, насколько Мэттью опасен, сбежал бы еще до коронации. И не болтался бы поблизости, но после смерти старой Летней королевы начали действовать правила.
Гарри медленно кивает.
– Если он уже убил одного Дженни, то ты в такой же опасности, как и все мы…
– Теперь ты понимаешь, – с усмешкой говорит Томми, расправившись с первым узлом. Гарри вытягивает руки, машет ими, двигает плечами, пытаясь восстановить кровообращение. – Мэттью – злобный маленький гаденыш и не видел в других людях людей, даже когда еще не понимал, что он и сам не человек. А теперь он собирается стать живым Летом – думает, тогда на людей и вовсе можно будет наплевать. Мисти пока в относительной безопасности только лишь потому, что она такая же кровожадная, а Мэттью знает: свой алхимик дает преимущество. Не шевелись, я ноги развяжу.
Гарри, которому и в голову не приходило, что в этом диком состязании алхимик может быть преимуществом, хмурится и замирает, чтобы Томми удобнее было развязывать ноги. Тот отбрасывает веревку, а Джек подпрыгивает на собственном стуле, натягивая путы.
– Эй. Теперь меня развяжи!
Томми медленно распрямляется, не сводя взгляда с Гарри.
– Пожалуйста, – просит он. – Заяви на меня свои права как на служителя. В тебе больше Лета, чем в Мэттью. Если ты заявишь права, у меня не будет выбора. Мне придется остаться с более сильным претендентом.
Гарри неприятно думать, будто он владеет живым человеком, словами не выразить, насколько ему не нравится эта идея и почему от нее так воротит. Но все же он не может не видеть отчаяние на лице Томми, не замечать, как взгляд темных глаз то и дело в тревоге обращается на прореху в занавесе. Руки теперь свободны, но их колет. Гарри кладет одну Томми на плечо, стискивает его, удерживая на месте.
– Я Гаральд Марч, я Летний король, воплощение сезона, и я заявляю на тебя права как на моего Кукурузного Дженни, ты должен служить восходящему сезону, – говорит он. – В грядущем, когда я получу корону, ты встанешь рядом со мной и будешь моим глашатаем, – Гарри убирает руку и удивленно моргает. – Понятия не имею, откуда взялись эти слова. Прости. Освободи, пожалуйста, Джек.
– Сию секунду, – говорит Дженни – говорит Томми – говорит Дженни.
Неожиданно мысленно называть его «Томми» стало невыносимо и болезненно – с тем же успехом можно мысленно называть маму или Мелани «тварью». Это слово ему не подходит и никогда не подходило. Это вообще не имя.
Джек задумчиво смотрит на Гарри, пока Дженни ее отвязывает. Когда они встречаются взглядами, девчонка одобрительно кивает.
– Эти слова подсказала та часть тебя, которая только что пробудилась, которая взывает к солнечному свету так же, как Мел взывает к снегу. Их подсказало Лето. Для тебя все это внове, ты ведь плотское создание из самой что ни на есть плоти и крови, но Лето знает, что делает. Иногда просто нужно ему позволить.
Снаружи доносится грохот, как будто пустой бак для мусора катят обратно к стене. Джек резко поднимает голову, плечи ее напрягаются. После того первого автомобильного гудка больше не было никаких признаков Мелани; пока не раздался грохот, вообще было тихо. А Мелани дала врагу отпор в том мотеле.
Дала отпор, потому что рядом был Гарри: она не хотела, чтобы ему причинили вред. А теперь она одна, и совершенно непонятно, чтó то другое Лето говорит или делает. Может, пытается убедить Мел, что Гарри уже мертв и ей нужно поменять партнера.
Та часть Гарри, которая знала, как предъявить права на Дженни, знает и то, что Мелани может отказаться от него и взять себе в качестве потенциального спутника другое Лето. А еще знает, что этого пока не произошло. Не самая приятная на свете вещь – знать что-то, хотя тебе об этом никто не говорил, будто где-то в мозгах ползают муравьи, деловито вытаскивая на поверхность кусочки ментального сахара.
Дженни успел развязать руки Джек. Она поднимает их над головой, наклоняется, чтобы помочь с узлами на ногах, и тут пластиковый занавес раздвигается и входит Мисти, хвостик у нее на затылке сердито подпрыгивает с каждым торопливым пружинящим шагом.
– Придется вам подождать, пока мой братец флиртует с этой блеклой белоснежкой-чирлидершей, – говорит она и только потом сподобляется посмотреть на них. Лицо у нее мрачнеет, в безжалостном, бесстрастном взгляде мелькает злобное торжество. – У-у, Томми, Мэтт на тебя очень-очень рассердится, – радостный тон Мисти не вяжется с ее разъяренным видом.
Гарри встает, из-за долгого сидения ноги дрожат, но только чуть-чуть. Приятно знать, что благодаря своим тренировкам сейчас он способен двигаться.
– Его зовут Дженни, – спокойно говорит он. – Он мой служитель. И мне плевать, рассердится твой брат на нас или нет. Я сам на него зол.
Мисти достает из кармана стеклянный пузырек, полный темного бурлящего дыма. Очень похоже на реквизит из дешевого фэнтези-фильма, Гарри не может оторвать от пузырька взгляд. С того самого дня, как Мел упала на футбольном поле, а девчонка, едва окончившая началку, взяла за правило читать ему лекции о том, что магия существует и он имеет к ней непосредственное отношение, мир стал ужасно нелогичным. Все происходит на самом деле, хочет Гарри того или нет, и он смирился, пусть и вынужденно, но тем не менее.
Если не считать личный маленький снегопад Мел, этот пузырек – первое воочию увиденное Гарри доказательство, которое нельзя объяснить тем, что какие-то чудики затащили его в очень странную ролевую игру. Дым внутри двигается не хаотично – он целеустремленно бросается от одной стенки к другой, будто больше всего на свете мечтает выбраться наружу.
– Знаешь, что это такое? – Мисти потрясает пузырьком, словно капитан танцевальной команды жезлом.
Дженни, который развязывал ноги Джек, замирает, Джек, которая пыталась стряхнуть веревки, замирает. По их реакции Гарри понимает, что этот дым, чем бы он ни был, очень-очень опасен, и они совсем не хотят, чтобы он вырвался на волю.
Гарри складывает руки на груди и смотрит на Мисти так, как давно выучился смотреть на девчонок, которые слишком уж рвутся утешить его после «неотвратимой» смерти Мелани.
Едва ли не единственное, что радует его в происходящем, – представлять их разочарованные лица, когда они узнают, что Мел больше не умирает.
– Нет, и сомневаюсь, что ты сама знаешь, – отвечает он. – Размахиваешь этой штуковиной, будто там что-то очень страшное, но, если бы там и правда было что-то очень страшное, ты бы обращалась с ней осторожнее и не трясла ею с криками: «Только посмотрите на меня, я настоящая злодейка из никому не известного аниме!»
Мисти прищуривается.
– Знаешь, а моему братцу вы в общем-то без надобности. Он вас сюда притащил только потому, что я захотела на день рождения твой труп.
– Какая мерзость, – говорит Гарри.
– А если это мой подарок, я могу с ним делать, что пожелаю, – злобно кричит Мисти, швыряет пузырек об пол и бросается к щели в занавесе. Прямо за занавесом она останавливается и смотрит сквозь прозрачный пластик, на лице у нее алчное выражение.
Но не такое алчное, как дым. Он клубами вырывается из разбитого пузырька, собирается в жуткое черное облако посреди комнаты – такое огромное облако никак не могло поместиться в такой маленькой бутылочке.
Дым не рассеивается, наоборот, собирается все плотнее и плотнее – явный предвестник грядущей катастрофы. Он похож на готовую к броску змею. Облако по-прежнему клубится, и Гарри готов поклясться, что из черноты проступают лица с провалами вместо глаз, с неустанно щелкающими алчными челюстями.
На лице Мисти почти такая же алчность, ее глаза горят радостным предвкушением. Джек выпуталась из веревок, они с Дженни в ужасе жмутся друг к другу.
– Ты обещала брату меня не трогать! – кричит Дженни, как будто это и правда может помочь.
Мисти заливается безумным смехом.
– А ты обещал его не предавать! – кричит она в ответ. – Он гораздо важнее глупого сезонного служителя! Таких, как ты, многие дюжины, а Летний король всего один! Он победит и получит корону, а что будет с тобой – неважно!
Дым бросается на них. Он мгновенно окутывает Гарри, бурлит, кусает, в нем тысячи пастей с острыми как бритва зубами, миллион клыков. Если Гарри ничего не сделает, не найдет способ выбраться, его сожрут заживо всего за несколько секунд. Первое побуждение – бежать, но он знает, что это не поможет; дым ведь обычно липнет. Об этом известно всякому, у кого есть знакомые курильщики. И кататься по полу тоже бесполезно: пламя не сбить, ведь Гарри не горит, дым приходит уже после огня.
Гарри не двигается.
Дым бурлит. Джек вскрикивает, громко, испуганно, как ребенок, на глазах у которого происходит нечто ужасное. Она всегда выглядела гораздо старше своих лет, и этот крик едва ли не страшнее самого дыма. Волшебство существует, волшебство ужасно, и недостаточно принадлежать к волшебному миру, чтобы защититься от него. Джек – просто служитель. Если Гарри погибнет, что станется с ней?
Гарри не двигается.
Укусы дыма становятся болезненными, словно по коже снова и снова проводят наждачкой. Глаза Гарри закрыл, в основном для защиты. Он делает глубокий вдох и закашливается, потому что вместе с воздухом в легкие попадают частички дыма, потом поднимает руки, обращается внутрь себя, ищет то место, которое обрел в саду в Беркли, ищет всепоглощающее умиротворение и правильность, которыми преисполнился тогда под летним солнцем.
Сейчас не лето, во всяком случае здесь, но ведь он сам Лето, и впервые Гарри понимает разницу между этими двумя понятиями. Сам сезон преходящий. Он навязывает свою силу, да, но тут как с тем анекдотом, который всегда рассказывал отец, когда мама ругалась, что он в выходной вздумал выпивать перед обедом: где-то на свете сейчас пять часов. Что ж, где-то на свете сейчас лето, может, в Австралии, а может, в других далеких неведомых краях, куда Гарри, возможно, никогда не попадет. Став живым сосудом для сезона, чего-то лишаешься – нельзя путешествовать, как всегда мечталось… Но Гарри просто мечтал показать Мелани весь мир, а она сама не особенно этим интересовалась. У Гарри будет Мелани. Будет Вид-на-замок. И будет кипеть в жилах солнечный свет.
Где-то на свете всегда лето.
Там, где Летний король, всегда Лето. Гарри не подчиняются метели и мрачные морозы, но он должен быть равным Мелани, иначе не сможет стать ее противоположностью, а значит, что-то такое в нем есть, особенно здесь и сейчас, во время коронации, когда он наконец-то получил собственного Кукурузного Дженни. Впервые живущий внутри него сезон стал цельным, и пусть в это время года он слаб, тем не менее он существует.
Мэттью и не подозревал, чем рискует, когда так дурно обходился со своим Кукурузным Дженни. Надо будет сказать Мел, чтоб была поласковей с Джек, хотя Мелани и так с ней ласкова. С самой первой встречи она всегда прислушивалась к советам девчонки и выполняла ее требования.
Гарри тянется руками к потолку – окровавленные пальцы выныривают из бурлящего облака – а потом резко опускает их, будто гася мяч. И лето, неуместное и невозможное, летит за его руками, летит за руками Лета, и обрушивается на комнату горящей волной жара и ослепительного солнечного света. Дженни вскрикивает от радости и удивления. Джек тоже вскрикивает – от удивления, но не от радости, а скорее от ужаса, как маленькая девочка, приложившая ладошку к раскаленной плите.
Мисти визжит, высоко и пронзительно, но визг быстро стихает, возможно, она зажала рот рукой. А дым вопит сотнями и тысячами пастей, их завывания ненадолго сливаются в жуткий хор, а потом ослепительный свет, исходящий от Гарри, сжигает их дотла. Всего через несколько секунд дыма уже нет, комната снова пуста, там остались лишь они трое.
Со стен стекает оплавленный пластик. Он предназначался для того, чтобы стены не пачкались в крови, а не для того, чтобы устоять перед внезапной вспышкой неразбавленного солнечного света. Мисти отшатывается от поплывшего занавеса, который должен был защитить ее от ее же ужасов, лицо у нее красное, будто она зверски обгорела на солнце. Глаза широко распахнуты, в них плещется страх, на мгновение Гарри кажется, что Мисти смотрит прямо на него. Но потом она стонет, и он понимает: Мисти вообще ничего не видит.
Разбираться, насколько этично ослеплять вспышкой того, кто только что пытался тебя убить, Гарри будет потом. Прямо сейчас ему есть о чем волноваться. Он резко разворачивается к Джек и Дженни, внезапно испугавшись, что навредил служителю Мелани, явив Лето в одной с ней комнате.
Девчонка цепляется за Дженни, уткнувшись лицом ему в живот; сейчас она выглядит на свой собственный возраст. Видимо, так они и стояли, пока Гарри боролся с дымом.
Не успели даже двинуться.
Дженни выглядит точно так же, как и до взрыва, кожа у него темнее, чем у Гарри, но он не обжегся и вообще с виду никак не пострадал. Встретившись взглядом с Гарри, он криво улыбается – значит, зрение не потерял.
Хотя бы Летний служитель цел. Гарри быстро подходит к ним. Он хорошо помнит, что сказала Мисти: Мэттью сейчас флиртует с Мелани. Больше всего на свете Гарри хочется выбежать на улицу. Но теперь он знает, что его собственные победа или поражение напрямую зависят от того, есть ли у него верный служитель; что бы асценденты обычно ни делали для своих сезонов, теперь, когда коронация в самом разгаре, их роль гораздо важнее. Ему нужен Дженни. Ему нужно победить. Ему нужно, чтобы победила Мелани, а значит, ей нужна Джек.
Оттолкнув Дженни, Джек поворачивается к Гарри. Не обожглась. Он сразу это видит и испытывает такое облегчение, что едва не плюхается на стоящий позади стул (слава богу, он не горит – никаких таких глупостей).
– Ну и? – грозно спрашивает Джек. – Что ты топчешься здесь, как идиот? Беги за нашей девочкой!
– Берегитесь алхимика, она все еще там, – предупреждает Гарри.
Губы Джек растягиваются в беспощадной улыбке. Пусть только Мисти попробует что-нибудь выкинуть, последствия ей совсем не понравятся.
Только это Гарри и было нужно, чтобы со спокойной совестью их оставить. Развернувшись к оплавившемуся занавесу, за которым стоит Мисти, он срывается в бег. Они постоянно так делают на тренировках. Если она не отойдет, ей не поздоровится, но прямо сейчас Гарри плевать. Ему самому из-за нее не поздоровилось. Бесчисленные крошечные порезы кровоточат, они не пропали вместе с дымом. Кровь на коже и одежде подсохла, спасибо Лету, но раны при этом не исцелились.
Несущиеся футболисты топают, как носороги. Мисти не видит, зато слышит: в последний момент она делает шаг в сторону, и Гарри проскакивает мимо, не зацепив ее. Но не останавливается. О ней позаботятся Джек и Дженни, Мисти собиралась разрезать его на кусочки, так что ее судьба Гарри не очень-то заботит.
Как он и подозревал, пластиковая комната для убийств обустроена внутри отдельно стоящего гаража. За занавесом пустое пространство фута в три шириной, там валяются садовые инструменты, стоят картонные коробки, и больше ничего нет. Интересно, трудно ли было Мэттью и его сестрице убедить родителей отдать гараж в полное их распоряжение и вынести оттуда скопившийся хлам. Гарри и представить не может, что родители знают, что детки соорудили себе комнату для убийств; а если знают, то ситуация гораздо хуже, чем он думал, ведь семья, расчленяющая туристов, способна учинить жуткую бойню.
Дверь не заперта. Гарри со всей возможной скоростью проскакивает в нее и вылетает на заросший травой и засаженный кустами дворик. Все залито лунным светом, на окнах приземистого одноэтажного дома-ранчера играют лунные блики, гараж действительно стоит отдельно, лунный свет отражается от капота припаркованной возле крыльца машины и еще одного автомобиля у тротуара, гораздо более нового и чистого, такого знакомого.
Возле водительской двери стоит Мелани, на лице у нее отчетливая беспримесная ярость. Кажется, она готова убивать. Между Гарри и машиной стоит Мэттью, руки в карманах, вид абсолютно спокойный.
Гарри сложно представить, что Мэттью не почувствовал, как он только что призвал Лето. Допустим, Мел этого не ощутила (он сам не почувствовал, когда она призвала Зиму в мотеле, сезоны у них противоположные, так что тут нет ничего необычного), но, если Гарри удалось призвать так много Лета настолько близко от другого претендента, и тот ничего не заметил, значит, система гораздо более автономная. Гарри останавливается, под ногами чавкает грязная земля.
– Эй, придурок, – выкрикивает он, не так громко, чтобы разбудить обитателей дома, но достаточно громко, чтобы его услышали.
Мелани оборачивается, ярость на ее лице сменяется сначала облегчением, а потом ужасом, когда она понимает, что Гарри весь в крови.
Выкрикнув его имя, она бросается бегом вокруг машины.
И тут наконец Мэттью отмирает. Он не бежит к Гарри, Гарри как будто и вовсе тут нет. Мэттью бросается Мелани наперерез и хватает ее за плечи, вынудив остановиться.
Они почти одного роста, но Мэттью достаточно крепко сбит, чтобы удержать ее.
Мелани рвется из его рук, но он лишь сжимает пальцы, не пуская ее.
– Я же тебе говорил, – тихонько объясняет он. – Твой паренек отрекся от короны. Он тебе не поможет.
– Ничего такого я не делал, – Гарри подходит ближе. – Я не стал отрекаться, этому идиотскому провинциальному недоделку ни черта не удастся заставить меня бросить мою девушку и отказаться от нашей цели.
– У идиотского провинциального недоделка больше шансов на победу, чем у тебя, – Мэттью не спешит отпускать Мелани. – У меня больше преимуществ. У меня есть Кукурузный Дженни. И алхимик. Тебе нечего ей предложить.
– У тебя был Кукурузный Дженни. И, вполне вероятно, был алхимик, поскольку я оставил ее наедине с двумя нашими служителями, а они очень на нее злы.
– Мисти? – в голосе у Мэттью наконец-то появляется неуверенность.
Вырывавшись из его хватки, Мелани бежит прямо в распахнутые объятия Гарри. Он обнимает ее покрепче, наслаждаясь знакомым запахом розового мыла, в котором (как будто так было всегда) чувствуется легкий аромат снега.
– Гарри, – почти всхлипывает она. – Я вышла из магазина, а тебя нет, тебя нет, а на земле кровь, и Джек тоже нет, я испугалась, что случилось что-то ужасное…
– Со мной все хорошо.
Мэттью морщится, услышав, что его назвали «чем-то ужасным». Время от времени он оглядывается на гараж, вероятно, ждет появления сестры. Гарри думает, что ждать придется долго, очень долго. Он все еще чувствует пузырящееся в жилах Лето, игристое, словно шампанское, какое облегчение, что Мелани не отпрянула от него. Она не такая холодная, как обычно, уютно и тепло устроилась в его объятиях, как всегда, как и должно быть.
Они снова уравновешивают друг друга. Они снова друг другу равны. Это чудесно, хоть и до странного болезненно, потому что означает, что они оба потеряли связь с тем миром, который знали всю жизнь. Теперь у них такая вот реальность. Пути назад нет.
От этой мысли немного больно, ведь Гарри окончательно понимает: до происшествия в гараже он еще мог вернуться. Ему только и нужно было найти в себе силы бросить Мелани, и он бы вернулся в яркий солнечный мир, который, как он всегда верил, в один прекрасный день стал бы принадлежать ему. Мелани изначально была потеряна, а вот он… Он решил потеряться сам.
Есть разница. Хоть Гарри и не хочется этого признавать, разница есть.
Гарри отстраняется от Мелани, держа ее руками за плечи, мрачно глядит на нее, а она глядит на него. Мел еще раз ахает при виде его окровавленного лица, поднимает руку и осторожно гладит кончиками пальцев его щеку.
– Прости меня, – шепчет она, полностью позабыв про Мэттью. Гарри испытывает неуместный приступ радости, осознав, что он единственный парень в мире, которого Мелани по-настоящему видит, даже если его соперник тоже связан с Летом и тоже смог бы уравновесить растущий в ней холод. – Он тебя ранил.
Она поворачивается к Мэттью, и тот, кажется, не рад, что про него наконец вспомнили. Мелани прищуривается, и Гарри чувствует, как она холодеет под его руками.
– Зря он причинил тебе боль.
– Да, зря, – соглашается Гарри, пытаясь отвлечь ее внимание. – Но тут в основном виновата его сестра, Мисти. Она алхимик.
– Алхимик? – Мелани не сводит взгляда с Мэттью и становится все холоднее. – Как мой отец?
– Видимо, она не такая искусная. Твой отец никогда не натравливал на меня поедающий заживо дым, – хотя несколько раз ему, наверное, очень хотелось это сделать, но Гарри готов списать это на треволнения родителя больной девочки, который только что узнал, что у нее есть парень. Возможно, неприязнь к Гарри была единственным нормальным чувством в жизни Роланда Косгроува. – Она работала вместе с братом, они нападали и на других претендентов. Кстати говоря.
С некоторым сожалением Гарри отпускает Мелани и поворачивается к Мэттью. Тот успел где-то скинуть нелепый фартук (видимо, оставил в доме, когда отправился выносить мусор), и в руках у него ничего нет. Сейчас он не вооружен.
И внутри у него меньше Лета, чем у Гарри. Пока один претендент не получит корону, сезоны отдают силы и забирают силы, и раз в Гарри сейчас столько Лета, Мэттью мало что осталось. Хорошо. Гарри не из тех футболистов, которым нравится задирать противников послабее, он всегда старался не запугивать людей, а заботиться о них, но сейчас он расправляет плечи, вертит туда-сюда головой, так что щелкают позвонки, и, напустив на себя внушительный вид, делает шаг к Мэттью. Тот крепко сложен и, вероятно, сумеет постоять за себя в драке, но большим ростом не отличается, и плечи у него совсем не «футбольные». Гарри уверен, что одолел бы его и в честной драке, а поскольку Лето сейчас так разбалансировано, драка не будет честной.
Мэттью отступает, но не бежит.
– Что ты сделал с сестрой? – грозно спрашивает он, по-прежнему изображая превосходство, будто все идет как задумано.
– То же, что сделал ты. Оставил ее одну в компании двух разозленных служителей, сочтя, что она сумеет о себе позаботиться. Это было уже после того, как она швырнула в меня свой кусачий дым. Мне не очень-то понравилось.
Позади ахает Мелани, коротко и отрывисто, потом раздается шлепок – это она прижала ладонь к губам. Аханье удивленное, а не испуганное, и Гарри не оглядывается – продолжает наступать на Мэттью.
– И сейчас, видимо, лучше всего поступить так, как поступил ты. Я хочу услышать, как ты отрекаешься от короны, и хочу услышать это прямо сейчас.
Тихонько хлопает дверь. Гарри надеется, что это дверь гаража, а не дверь дома.
Родители, вероятно, до сих пор считают Мэттью и Мисти невинными детьми, хотя, насколько Гарри известно, невинные дети не обустраивают комнаты для убийств. Он представляет себе парочку шестилеток, понавесивших в гараже столько пластика, и едва сдерживает улыбку.
К тому же комнаты для убийств у них больше нет. Наверное, когда там все оплавилось, пропали и улики, но Мэттью и Мисти придется как-то объяснить весь этот бардак.
Мэттью храбрится и качает головой.
– Нет. Я не отрекаюсь от своего права на корону, и ты не сможешь меня заставить.
– Дружок, по-моему, ты не понимаешь, по какому тонкому льду расхаживаешь прямо сейчас.
Разумеется, ни по какому льду они не расхаживают – просто стоят на грязной пожухлой февральской траве. Гарри это кажется добрым знаком. Если бы Мелани сильно расстроилась, трава наверняка бы покрылась инеем, и им бы пришлось снова вытаскивать Мел из глубин Зимы.
Теперь он понимает, как легко ей падать в сезон. Понимает отчетливо, до боли, потому что его собственный сезон яркой нитью тянет его в будущее, сулит целый мир, пусть только Гарри примет его в свое сердце, прижмет покрепче и будет гореть, гореть, гореть. Его не создавали специально для этого, он просто таким родился, и все равно ему трудно противиться. А Мелани, наверное, уже пристрастилась к холоду.
– Я должен отречься искренне, – говорит Мэттью. – Я надеялся, что, испугавшись за свою жизнь, ты сделаешь это искренне, откажешься от короны; я не знаю, убил ли ты мою младшую сестренку. Если она мертва, мне нужно за нее отомстить. Если нет, то, стоит мне отречься, я лишусь защиты перед ней, а она определенно жаждет разрезать меня на кусочки. Так что я и так и так мертвец.
– Приблизительно то же ты предложил и мне.
Позади раздаются шаги. Гарри слышит, как взвизгивает Мелани, как смеется Джек, видимо, девчонки обнимаются. Снова шаги, и вот уже рядом стоит Дженни. Гарри оглядывается: на Дженни крови нет.
– Она мертва?
– Без сознания, – отвечает служитель. – Я ударил ее со всей силы, она упала, но все еще дышит.
– Хорошо, – Гарри снова поворачивается к Мэттью. – Отрекись.
– Нет, – на губах у Мэттью появляется холодная улыбка. Гарри внезапно понимает, чтó он собрался сделать, и спустя один удар сердца Мэттью и правда набирает в грудь побольше воздуха и вопит: – Мама! Возле дома какие-то люди! По-моему, они покалечили Мисти!
Вдалеке лает собака. В доме разом зажигаются все лампы, что-то громыхает, распахивается дверь. Выругавшись, Гарри мчится к своей машине, надеясь, что и остальные не отстают. Так и есть. Все четверо запрыгивают в салон, Мелани не спрашивает, почему Дженни едет с ними, из дома выбегает мужчина, очень похожий на Мэттью, с ружьем в руках.
Гарри жмет на газ, и они летят по улице со всей скоростью, на которую только способен бедный двигатель. Мэттью так и стоит посреди лужайки, он все еще претендент, но сейчас ему придется объяснять родителям, что случилось в гараже и почему его сестра валяется без сознания, так что он вряд ли доставит много хлопот.
Гарри на это надеется.
Гарри едет вперед.