– Лабиринт располагается на границе реального и алхимического времени, – говорит Джек, когда тишина, наконец истрепавшись и иссякнув, заканчивается, и в сад снова долетает уличный шум. – Думаю, вы называете это границей Невозможного города, поскольку вы прислужники Асфодель.
– Как по мне, так пусть Асфодель сгниет в своей могиле – правда, это либо уже произошло, либо совершенно невозможно, в зависимости от того, в какую историю верить, так что просто хрен с ней, с Асфодель Бейкер, а ты продолжай, – говорит Эрин.
– Отчасти поэтому лабиринт и перемещается. Ведь и Невозможный город перемещается.
– Невозможного города на самом деле не существует, – возражает Гарри. – Он из детской книжки. Я не Эйвери, а Мелани не Циб, и мы не идем по невероятной дороге.
– Ты прав в отношении двух фактов, – отвечает Джек. – В тех книжках описываются двое детей, потому что почти все проявления, что алхимические, что естественные, случаются парой, они уравновешивают друг друга. Люди вроде меня с Эрин – мы не в ладу с собственной природой, разбалансированы, потому что у нас нет второй половины. Помнишь, в книжке каждый раз, когда что-нибудь приключалось с Циб, Эйвери только и мог думать о том, как бы ей помочь, даже если они до этого поругались? То же самое было и с Циб, когда что-нибудь приключалось с Эйвери.
– Ага, – с сомнением говорит Гарри.
– Бейкер описывает путешествие через четыре стихии естественного и волшебного мира. Земля, вода, воздух и огонь. Бейкер разметила их, а потом Баум все вывернул наизнанку, и теперь весь континент в состоянии постоянной неопределенности, потому что люди не понимают, где находятся, – Эрин тянется стащить у Гарри клубничину. – Так что Невозможный город перемещается, пытаясь соответствовать карте, которая не соответствует сама себе, а служители сезонов строят свой лабиринт на его границе.
– Мы как шалашники, – говорит Джек. – Строим шалашик там, где, с нашей точки зрения, безопасно, пока не придет пора им воспользоваться. Каждый год возводится новый лабиринт, и каждый год его сравнивают с землей, если только не происходит коронация. В этом году он наконец пригодился. А раз Доктрина воплотилась, страны уже не так активно меняют положение, а значит, из юга получился удобный и устойчивый оплот Воздуха. Воздух благоволит Зиме, так что Мелани будет проще, чем тебе. Уж извини. Была бы я среди начальства, попросила бы Земли или Огня, чтобы обеспечить тебе небольшое преимущество.
– Но твоя претендентка Мел, – возражает Гарри.
– Моя претендентка Мел, а Мел уже наполовину из снега, – отвечает Джек. – Ей не нужны никакие дополнительные преимущества, ее отец достаточно постарался.
Входная дверь открывается. На крыльцо выходит Доджер, вид у нее чуточку пристыженный, позади идет Мелани.
– Роджер сделает вам сэндвичи, и остались вчерашние рисовые хлебцы. Вполне еще съедобные, – говорит она.
– Вы хотите накормить нас обедом? – спрашивает Гарри.
– Мы хотим выгнать вас взашей. Эй, девочка-служитель, это считается за жульничество, если я дам им карту?
– Вовсе нет, – отвечает Джек. – В правилах допускаются союзы и благоприятные обстоятельства, если они случаются во время путешествия.
– Хорошо. Тогда мы выгоним вас взашей вместе с обедом и картой, Роджер утверждает, что дольше задерживаться вам нельзя, а уж ему видней.
– Он что, высунулся из окошка и спросил у облаков, куда податься сезонам? – ехидно интересуется Эрин. Доджер, избегая смотреть ей в глаза, тяжело вздыхает. – Вы же знаете, я не могу всерьез воспринимать эту вашу хренотень. Пусть он умеет разговаривать на всех языках на свете, это вовсе не означает, что можно трепаться с облаками.
– Иногда означает, – возражает Тим.
Эрин бросает на него взгляд, а потом вздыхает.
– Ладно. Иногда означает, – сдается она. – Но все равно это очень глупо, и мне это не обязано нравиться, а у вас, кажется, еще домашка не сделана?
– Вам нужно ехать к лабиринту, – говорит Доджер. – Претенденты потихонечку отправляются в ту сторону, сейчас в радиусе ста миль нет ни одного потенциального соперника. Но скоро они появятся, а вы не готовы столкнуться с ними лицом к лицу, только это мне и известно. Так что хватайте сэндвичи и прочее – и вперед. Если победите, возвращайтесь и расскажите нам об этом.
– А если не победим? – Гарри встает.
Ким ссыпает ему в ладони остатки клубники, словно это извинение или подношение.
– Если не победите, готова поспорить, ваша Джек уж сделает так, чтобы победители вернулись и рассказали нам обо всем, потому что не стоит без особой нужды держать в неведении ближайший аналог богов, – говорит Доджер. – Пошли в дом. Возьмете сэндвичи.
Все идут к дверям, но Мелани хватает Гарри за руку, не давая ему встать со ступеньки.
– Погоди, – тихонько говорит она.
Гарри замирает. И Джек тоже, но Мелани смотрит на нее и качает головой:
– Иди.
Джек уходит, и в первый раз с того самого мотеля Гарри и Мелани остаются наедине.
Гарри поражает страшная мысль.
– Ты слышала наш разговор? – спрашивает он.
– Не весь. Мы же не подслушивали. Мы беседовали об алхимическом мире, о том, как он ломает всех и вся, о том, для чего меня создали родители. Гарри, я так виновата, – она отпускает его руку. – Так виновата. Ты влип во все это из-за меня.
– Неправда, – где-то в глубине души Гарри хочется с ней согласиться, припомнить, что его Кукурузная Дженни так и не явилась: если б не Мелани, он бы спокойно сидел дома в Портленде, держался подальше от этой самой коронации, вообще не знал бы, что творится. И стал бы легкой добычей для первого же претендента на Лето, явившегося в город; даже не понял бы, что должен защищаться. Как только коронация началась, ни о какой безопасности для него речи уже не шло.
Но Гарри не знает, как это все объяснить, поэтому просто смотрит на нее, на свою Мелани, чувствуя, что перед ним настоящее чудо. Она все еще бледная (она всегда бледная, и теперь это понятно – Гарри ведь узнал, что ее такой сотворили, она не снежная королева, появившаяся по прихоти генетики), но на ее щеках румянец, и дышит Мел ровно и спокойно, и глаза сияют, и взгляд сфокусирован. Она не барахтается, борясь с гипоксией и воздействием лекарств, она здесь, с ним, целиком и полностью. Это великолепно. Это невозможно.
Это того стоит. Что бы они уже ни сделали, что бы им ни пришлось сделать, это стоит того, чтобы видеть ее такой, чтобы она опять была с ним. Пусть даже им придется по полгода проводить в разлуке – и ведь Джек, когда хочет подсластить пилюлю, говорит, что из этого полугода они будут помнить лишь три месяца. Не самая большая цена.
Да. Именно так.
– Если бы мой отец не…
– Мел, – Гарри берет ее за руки. – Если ты состоишь в комиссии, ответственной за ежегодный школьный фотоальбом, это не значит, что ты отвечаешь за всех и вся на свете. Будь оно так, мир стал бы гораздо лучше, потому что ты сделала бы его лучше. Твои родители творили ужасное, причем без твоего согласия и ведома. Но это не они заставили меня влюбиться в тебя. Это не они поместили нас рядом. Уверен, твой папа спал бы гораздо спокойнее, если бы мы никогда не встретились. Ему не нравилось, что мы проводим время вместе, он не хотел, чтобы мы были вместе, хоть он ни разу не опустился до знаменитого клише «чересчур заботливый папочка предлагает парню своей дочери деньги, чтобы тот с ней порвал», честно говоря, я думаю, это только потому, что моя семья гораздо богаче, вот он и решил, что не выйдет. У меня внутри Лето, потому что я таким родился. Я связан с моим сезоном, потому что такой уж я есть. И если из-за этого я быстрее в тебя влюбился, я благодарен. Если бы мы жили в другом мире, где не родились бы с сезонами, а были бы обычными людьми, живущими обычной жизнью, я бы все равно тебя разыскал. И все равно бы тебя выбрал. Выбирал бы снова и снова, всегда. Не надо просить прощения. Только не за то, что ты моя девушка. Только не за то, что позволила мне быть твоим парнем. Ладно?
Мелани несколько раз моргает, на ее длинных черных ресницах повисли слезинки, потом она отнимает руки, сдавленно вздыхает и порывисто обнимает Гарри, притягивает его ближе, утыкается лицом в изгиб его плеча, всхлипывает. Гарри понимает, что она страшно боялась: а вдруг, узнав, что Мел – просто научный проект одного самодовольного мерзавца, Гарри не выдержит, скажет: «Да пошло оно все», – и уйдет. Ему бы обидеться, что она могла такое о нем подумать. Но на самом деле Гарри испытывает облегчение, ведь Мел пришла к нему и не позволила тревогам обратиться в сгнившую скользкую дрянь, которая встала бы между ними и отравляла все.
Дверь снова открывается. На крыльцо выглядывает сердитая Доджер:
– Ну и? Вы идете за своим обедом или как? Скоро вернется Смита, и тогда нам будет гораздо труднее объяснять, что же, черт побери, происходит. Она знает про алхимию. И вот-вот сама станет алхимиком. И она не будет тихонечко сидеть и слушать, пока мы обсуждаем алхимические понятия, с которыми она еще не знакома; придется растолковывать все с самого начала, и она наверняка захочет взять у твоей ледяной принцессы образцы костного мозга.
– Идем, – Мелани торопливо вытирает глаза и отворачивается от Гарри.
На Доджер она смотрит уже с улыбкой – привычка, выработанная долгими годами, когда она была чирлидером да еще «больной девочкой», которой нужно постоянно казаться веселой и жизнерадостной, чтобы ее хоть куда-нибудь брали.
Вслед за Доджер Мелани заходит в дом, за ними следует Гарри, и этот порядок важен: важно, что Лето следует за Зимой, а Зима – за Временем.
Они идут на звуки смеха и болтовни, доносящиеся с кухни, где собрались все остальные, там делают совершенно невероятные сэндвичи, устроив некое подобие нелинейной линии сборки. У Тима несколько буханок и целая куча разнообразных намазок; Ким кричит ему, чтó намазать на очередной сэндвич, и он мажет, каким бы жутким ни было сочетание. У Эрин несколько упаковок сырной и мясной нарезки, и она скупо выдает нужное по запросу Ким, а Джек удалось завладеть секцией зелени – она заведует листьями салата, ломтиками помидора и более замысловатыми добавками вроде пророщенных бобов, клубники и маринованных артишоков. Роджер возле стола принимает готовые сэндвичи, заворачивает их в фольгу, а потом кладет либо в пакет, либо в кучку; те, что в пакете, скоро отправятся в путешествие, а те, что в кучке, предназначаются жителям дома.
Гарри останавливается и изумленно смотрит на все это. Мелани тоже. Это такой одичавший «Сабвей», который проявился, воплотился и бросается на все подряд. Рядом ухмыляется Доджер.
– Что предпочитаете? – спрашивает она. – Важно четко сформулировать. Я раз попросила Ким меня удивить, и в итоге получила сэндвич с арахисовым маслом, крыжовенным джемом, бананом, беконом, луком и карри. У нас найдется почти что угодно, но очень важно выразиться поточнее.
– Сэндвичи – идеальная еда, – восхищается Роджер. – Что в них ни положишь, все равно в конце получишь обед. Неизбежность сэндвича решает все проблемы.
– Дурак, – очень ласково говорит Доджер.
– Хм, говядина, чеддер и помидоры, – заказывает Гарри.
– А это у вас цветы кабачка? – уточняет Мелани и, дождавшись кивка Джек, командует: – Тогда курица, джем из шиповника, мед и цветы кабачка.
Все смотрят на нее косо, кроме Гарри, у которого было достаточно времени свыкнуться с нездоровым пристрастием Мел к съедобным цветочкам. Он просто с улыбкой наблюдает, как она подходит к столу, чтобы помочь состряпать обед.
– Очень мило с вашей стороны, – говорит он Доджер.
– Это меньшее из того, что мы можем для вас сделать, – отвечает она. – В смысле, все это в некотором роде по нашей вине.
– У меня последний вопрос. Вы тут как ученые на метамфетаминах: перескакиваете с одного на другое и, если повезет, вспоминаете, что не закончили объяснять в самом начале, пока все не забыли, о чем вообще шла речь. Мне кажется, вы это нарочно, по крайней мере иногда.
Роджер прислушивается к их разговору, плечи у него напряжены, голова чуть склонена набок.
Доджер пожимает плечами.
– Вполне возможно. В смысле, мы с Роджером и есть ученые. Он в университете преподает, а я в основном занимаюсь небольшими проектами для аналитических центров. Эрин – соцработница.
Она вываливает на Гарри эти профессии, словно маленькая девочка, расписывающая, чем весь день занимаются ее куклы «Барби», пока она сама в школе. Гарри не верит, что эти трое в последнее время хоть когда-нибудь серьезно работали; может, они и вовсе никогда не работали. И это нормально. Он совершенно не хочет осуждать этих странных, невероятных людей. Просто хочет понять их, хотя бы немного, если получится.
– Иногда я не совсем вас понимаю.
– Мы же вселенские силы, а ты пока сила этого мира, вернее, готовишься ею стать, – поясняет Доджер. – На Марсе лета нет. Там ты был бы бессилен. А вот математика есть, так что я вполне справляюсь.
– Только не говори мне, что вы еще на Марсе забавы ради зависаете, не уверен, что прямо сейчас к такому готов.
– Ладно, – Доджер замолкает на несколько секунд.
Гарри ждет, и секунды растягиваются, словно ириски, тишину нарушают лишь выкрики сэндвичных дел мастеров, которые просят друг у друга начинки, да шелест фольги Роджера, да звяканье ножей о стеклянные банки. Гарри подозревает, что Доджер скверно переносит молчание и, если подольше молчать, расскажет все, что он хочет знать.
Угадал.
– Что ты хочешь знать? – спрашивает она.
– Что имела в виду Эрин, когда сказала, что иногда приходится довольствоваться лучшим результатом из имеющихся?
Тяжело вздохнув, Доджер подходит к Роджеру и берет у него фольгу, а тот плавно поворачивается к Гарри. При этом ни Доджер, ни Роджер не говорят ни слова, но Роджер треплет Доджер по плечу и не убирает руку.
– Мы как Мелани, – объясняет он. – Искусственно созданные. В этом доме все искусственно созданные, кроме Смиты, она ничье не проявление, ну, может, разве что воплотившийся дух мокрых полотенец, брошенных на пол в ванной.
– Нет, – поправляет Эрин. – Тогда бы она была Хаосом и Энтропией, а Даррен все-таки мертв.
Роджер чуть кривится.
– Да, мертв, – он вздыхает. – Ты и Мелани, да и Джек тоже, вы должны были появиться. Вы жемчужины, которые создает мир, когда в мироустройство попадают песчинки. Можно вытащить жемчужину, но жемчужница создаст еще одну, по привычке. Вселенная больше не умеет обходиться без вас. И неважно, что кое-кто создан искусственно, вы все равно привычное явление. Вы должны были появиться.
– Ладно, – протягивает с сомнением Гарри.
– А вот я и Додж, Ким и Тим – мы не должны были появиться. Нас создал алхимик по чертежам женщины, полагавшей, что можно контролировать что-то, чему никогда не полагалось стать человеком, если силой запихнуть это что-то в человечью шкуру. Ни один из них не подумал, что, если понятие сделать человеком, оно сможет творить что захочет. Если выйдешь на улицу в декабре и замерзнешь насмерть, здесь нет ничего личного. А если твоя девушка устроит метель у тебя в легких, это будет намеренное действие.
– Мел не станет ничего такого делать.
– Нет, наверное, не станет. Но если ею овладеет Зима, если Зима станет Мелани, а не Мелани – Зимой, она может этого захотеть. И будет при этом человеком, пусть даже не таким, каким тебе бы хотелось. Иногда утром я просыпаюсь и не знаю, кто такой Роджер Миддлтон. Я его не знаю, никогда его не встречал, я просто Язык, от макушки до пят. И хочу только одного – быть Языком. Сама мысль о том, чтобы снова стать Роджером, вызывает отвращение.
– И как же ты возвращаешься?
Роджер дергает белую прядку у себя в волосах.
– У меня есть сестра. Иногда она тоже теряется, и, пока мы не потеряемся одновременно, один всегда готов отвести второго домой. Но это к делу не относится. Вселенная еще к нам не привыкла. Доктрина Этоса существовала всегда, это основополагающее явление, но раньше у нее не было способности чего-то желать. Принимать собственные решения. Все это в новинку. И виноваты в этом Рид и Бейкер, они вмешались в то, во что вмешиваться не следовало.
Гарри хмыкает.
– Мы не можем прожить один без другого, потому что мы не просто уравновешиваем друг друга, мы не противоположности, мы буквально две половинки одной и той же идеи, втиснутые в двух разных людей. Если всю идею поместить в одно место, она никогда не додумается, каково это – быть человеком, и потому для наших создателей этот вариант не годился. Рид забыл, что дети – не инструмент, они не хотят по умолчанию того же самого, чего хотят их родители. Не делают того, чего от них ждешь, просто потому, что ты дал им жизнь и они тебе обязаны. Мы воспротивились почти сразу.
– В первый раз даже до двенадцати лет не дотянули, – добавляет Доджер с чуть безумным весельем в голосе. – Несчастный случай в лаборатории, да уж, конечно. Ли Барроу была чудовищем и заслужила то, чтó мы с ней сделали.
– Да, заслужила, – соглашается Роджер. – Мы догадались, в общем-то, случайно, что когда мы вместе, то можем в буквальном смысле сбрасывать время.
Мелани роняет нож для масла. Гарри удивленно моргает.
– Ух ты, – изумляется он.
– Не настолько полезное умение, как тебе кажется, – чуть насмешливо замечает Роджер. – Во-первых, мы могли возвращаться только в пределах нашей личной временной шкалы. Если бы Доджер пришла сегодня домой и заявила, что вы, скажем, ей угрожали и она никак не может это пережить, она могла бы потребовать, чтобы мы сбросили мир до вчерашнего дня, встала бы утром и решила не идти на фермерский рынок.
– Так это получается, вы его не сбрасываете, а скорее перематываете? – уточняет Гарри.
– Да, так было, пока мы не получили Доктрину целиком, – говорит Роджер. – Мы путешествовали назад к различным фиксированным точкам на нашей временной шкале (обычно это были те точки, где мы принимали важные решения, имеющие долгосрочные последствия) и проживали все заново, принимали другие решения, не всегда правильные. Даже часто неправильные. Летали без всяких мер предосторожности.
– А потом я ушла в самоволку, – говорит Эрин.
– Да, – соглашается Роджер. – Примерно на наш пятисотый раз мы добрались до того места, где Рид подстроил смерть Даррена. И это все изменило. Без Даррена они не могли больше полностью контролировать Эрин. Она восстала против них и поддержала нас, хотела помочь нам добраться до Невозможного города и проявиться. А поскольку Эрин воплощает Порядок и не входит в тот замкнутый круг, который образуем мы с Доджер, мы поняли, что сможем с ее помощью сохранять в памяти то, что происходило между сбросами. Можно было попросить ее что-то запомнить, что-то понять, помочь нам принять правильное решение в критической точке.
– Да уж, я прямо хакнутый электронный зверек «Ферби», – бесстрастно говорит Эрин. – Молодец, возьми с полки пирожок.
Роджер не обращает на нее внимания. Гарри приходит в голову, что у него в этом деле богатый опыт.
– И нас – тех, кто хотел выбраться, – стало уже трое. И после еще нескольких сбросов нам удалось дойти до Невозможного города и проявиться. Вот тут-то мы и наткнулись на Ким и Тима (Рид готовил из них сосуды для Доктрины) и поняли, чтó именно творили со вселенной.
– Это как? – спрашивает Гарри.
Очень странно стоять на кухне рядом с этим взрослым человеком и слушать его оправдания, будто Гарри может его судить. Но вид у Роджера пристыженный; понурившись, он объясняет:
– Каждый раз, когда мы совершали сброс, мы сбрасывали абсолютно все. Весь мир. Может, даже целую вселенную, хотя мне не хочется думать, что мы так могущественны.
– Именно целую вселенную, ведь звезды не сдвинулись, – говорит Доджер. – Ни разу.
– Прямо сейчас гораздо позже, чем было когда-либо, – продолжает, не обращая на нее внимания, Роджер. – Время начало двигаться вперед без перебоев только тогда, когда мы перестали дергать его, как наш персональный спасательный трос, и даже когда мы все поняли и проявились, пришлось несколько раз возвращаться и делать все заново.
– До них наконец-то дошло, что они творили со мной все это время, – Эрин кладет на стол очередной сэндвич. – Им пришлось вернуться в собственное прошлое, полностью осознавая происходящее, осознавая, кто их уже предал и кого им придется потерять.
– Мои родители работали на Рида, – Роджер, чуть скособочившись, дергает плечом. – Они по-своему меня любили. Но я не мог привлечь их на нашу сторону, а когда говорил, что проявился, тут же приходилось устраивать сброс. Своего хозяина и концепцию власти они любили гораздо сильнее, чем странного мальчика, которого усыновили по приказу.
Доджер кладет руку ему на плечо, и Роджер склоняется к ней.
– Мы сели и разметили карту с самыми важными моментами нашей жизни, а потом Доджер считала вероятности, пока не нашла линию, при которой ущерб был минимальным, но мы все-таки превращались в людей, которыми нам нужно было стать. Какой смысл в идеальном варианте, если в конце концов мы бы сделались марионетками Рида. Наши потери имели точно такое же значение, как и то, что удалось сохранить.
– Вы намеренно позволили причинить себе вред?
– Да, но мы знали, что оно того стоит. Мы разыграли наиболее близкий к идеальному вариант своей временной шкалы. В первый раз, когда нам удалось проявиться, Рид убил Эрин, Эрин убила Смиту, Кимберли чуть не убила Эрин – это было черт-те что.
– И мы все исправили, – говорит Доджер. – Кое-какие плохие события должны были случиться несмотря ни на что, потому что из-за них мы научились оставаться людьми.
По мнению Гарри, если речь идет о тех, кто буквально может перематывать и переписывать время, лучше бы им оставаться людьми. Люди мелочные и ужасные, жадные и ничтожные, но еще они великодушные и чудесные, добрые и лучшие на свете. Люди важны, и Гарри чуть спокойней, если он знает, что те, кто отвечает за реальность, ходят на фермерский рынок и очень серьезно относятся к сэндвичам. Это гораздо логичнее любой другой известной ему теологии.
– И как только мы добрались до варианта, наиболее близкого к правильному, мы остановились, – продолжает Роджер. – Мы все еще работаем над этой проблемой, но вряд ли попробуем снова. Думаю, у нас уже лучший сценарий из возможных.
– Нет шансов спасти Даррена так, чтобы Эрин к нам присоединилась, – добавляет Доджер. – Роджер не может оставить инструкции до того момента, как она к нам примкнула – она тут же выкладывает все Ли, а Ли наказывает нас за неповиновение. Так что пока Даррен жив, Эрин вне игры. И нет никакой возможности спасти моих родителей. Если их переместить, Ли их находит. Если переместить без их согласия, они плохо реагируют. А если попробовать все сначала, придется сбрасывать вселенную до самого дня нашего рождения.
Какая жуткая мысль. Гарри и Мелани гораздо младше Роджера и Доджер… Им пришлось бы проживать всю жизнь заново, но без удобной карты с подсказками, помогающими избежать ошибок.
И пришлось бы снова пережить тот мотель и остаток коронации. Даже думать об этом не хочется.
– В «Докторе Кто» путешествия во времени гораздо круче, да? – сочувственно и иронично улыбается Доджер. – Не переживайте так. Вам есть о чем волноваться, о коронации, например, или о том, как отсюда выбраться. История больше не про нас. Теперь ваша очередь. Вы трое главные.
– Только одна просьба, – говорит Роджер. – Хорошо бы нам знать местных сезонных короля и королеву. Гораздо проще на будущее. Так что, если победите, вернитесь сюда и расскажите нам, ладно?
– Ладно, – Гарри не упоминает, что Доджер уже просила их о том же самом.
Немного спокойнее знать, что близнецы не делятся всем подряд автоматически. Значит, это все еще два отдельных человека. Одной головной болью меньше.
Доджер вручает Мелани бумажный пакет с сэндвичами и рисовыми хлебцами, Джек отходит от стола – вот и все: интермедия закончилась, снова пора в дорогу.
– Куда мы дальше? – спрашивает Гарри.
Взгляд Доджер стекленеет, чуть плывет, она смотрит куда-то в невидимую им точку.
– На юг, – сообщает она после долгой паузы. – Вам нужно ехать на юг, потом резко повернуть на восток и прямо до самой Алабамы. Поймете, что добрались, когда они выйдут вам навстречу. Они покажут, куда дальше.
– Она что – еще и будущее видит? – спрашивает Джек.
– Кто такие эти «они»? – спрашивает Мелани.
– Не знаю, – сердито отвечает Доджер.
– Не видит она будущее – просто делает логические выкладки из известных ей цифр, – поясняет Роджер. – Прямо сейчас это значит, что оптимальный путь для вас лежит на юг, а потом на восток в Алабаму. Все может измениться в зависимости от того, чтó вы сделаете по дороге, но надо же жить в моменте, правильно?
– Правильно, – соглашается Гарри, совершенно неискренне, но это не имеет значения.
Гарри несет пакет с едой и прочим к машине, чувствуя странную благодарность за этот обед. Обед доказывает, что вся эта дичь произошла на самом деле, доказывает, что ему не примерещилось. К тому же, обед – это всегда хорошо. Они трое уже давно нормально не ели.
(Из дома они вышли через гараж, чтобы обойти несезонное лето, там было полно сваленных в кучу садовых инструментов и неразборчиво подписанных маркером картонных коробок. Приятно было увидеть хоть что-то нормальное после того, что случилось в доме, разве только настораживало огромное количество банок с краской на стеллаже возле двери. Перед тем как открыть ее, Ким остановилась:
– Никогда нет варианта, идеального для всех, – сказала она. – Не надо слишком зацикливаться на том, чтобы сделать все идеально для других, забывая при этом, что надо и для себя постараться сделать идеально.
Потом она нажала на кнопку, дверь гаража поднялась, и Ким махала им, пока они огибали по краешку двор, и вот они втроем уже идут прочь от тех единственных повстречавшихся на пути, кто понимает, что именно с ними творится. Надо просто двигаться дальше.)
– Тебя это напрягает? – внезапно спрашивает Мелани. Гарри оборачивается, но она обращается не к нему, а к Джек. – Что меня искусственно создали?
– У моей матери было кольцо, и она закладывала его каждый раз, когда нужны были деньги, – отвечает Джек. – Починить машину, купить съестное, пару раз за квартиру заплатить. С нами все должно было быть в порядке, пока у нее оставалось это кольцо. А потом в местном ломбарде сменился владелец, и новый заявил ей, что больше кольцо не возьмет, потому что бриллианты выращенные. Но уж денежки за выкуп содрал с нее с удовольствием.
Мелани хмурится.
– Так ты думаешь… я ненастоящая?
– Я думаю, что у нее были прекрасные бриллианты, которые помогали нам выжить, пока на пути не встретился подонок, – Джек пожимает плечами. – Мне плевать, как ты получилась. Ты получилась, и ты здесь, и я за тебя отвечаю, и, если от меня хоть что-то зависит, ты наверняка победишь.
Вот и машина, и, точно как и обещала Доджер, на лобовом стекле нет бумажки со штрафом: на счетчике еще почти четыре часа. Гарри открывает дверь, все садятся, а потом уезжают из Беркли. Не очень понятно, куда именно они едут, но едут же. Едут.
Будущее ждет.