В саду все еще лето.
Гарри чувствует это, едва ступив на крыльцо, ему даже не надо с него спускаться. И Джек тоже чувствует: ей не по себе, и, когда Гарри все-таки делает шаг на первую ступеньку, она остается наверху в тени навеса, поближе к тому сезону, который действительно царит сейчас в мире за пределами этого нелепого, вывернутого наизнанку места.
– Извини, – говорит она. – Если пойдешь туда, я пас. Но если тебе так лучше, иди. Для меня это все немного чересчур, и для Мелани тоже, хотя сейчас наша половина года. Представить не могу, как бы я справлялась с этим дерьмом, если бы оно началось весной.
– Мне и здесь хорошо, – Гарри садится на ступеньку.
Клубничный кустик, который проклюнулся, когда Гарри упивался летом, разросся еще больше и закрыл уже половину кирпичной дорожки. На нем появились ягоды, красные и спелые, благоухающие на солнце, и Гарри знает: если спуститься туда и нарвать их, они будут вкуснее всего на свете.
Он их сотворил. Он. Может, он не заморозил никого до смерти в дýше задрипанного мотеля, но ему удалось изменить мир, вызвать из ничего клубничный кустик, создать немного жизни. Потому что он либо наденет Летнюю корону, либо умрет.
Это бремя слишком тяжело для Гарри. Наклонившись вперед, он закрывает ладонями лицо, его пробирает дрожь. Недолго, всего несколько секунд, как раз, чтобы успеть хоть чуточку стряхнуть этот ужас, неотступное предчувствие, что небо вот-вот рухнет на землю. Гарри не плачет. Ему немного хочется, но он еще не готов. Будет готов, очень скоро, в этом он уверен.
Когда Гарри снова поднимает голову и поворачивается к Джек, рядом с ней стоят подростки из «Старбакса»; губы у Тима плотно сжаты, глаза за стеклами очков мрачны, Ким смотрит на него с тревогой. Тим плюхается на ступеньку рядом с Гарри и обводит рукой дворик, улицу, горизонт.
– Все это должно было стать нашим, – говорит он. – Из поколения перед нами в живых осталось только двое кукушат, дефектных от природы, они не могли находиться рядом дольше нескольких часов – сразу пытались убить друг друга, а кукушка-Математика хотела наложить на себя руки, когда у нее под рукой не было Языка, и все это должно было достаться нам. Так сказал наш отец.
– Ваш отец?..
– Джеймс Рид, – поясняет Ким. – Я знаю… Знаю, у Эрин с ним не очень-то сложилось, но Роджер и Доджер никогда не знали его лично, не так, как мы. Он был нашим папой. Создал нас, заботился, привозил нам из путешествий волшебные подарки. Он был к нам добр.
– А когда чертовы дефектные кукушата выучились терпеть друг друга, – подхватывает Тим, – они начали проявляться. Перетянули Доктрину себе, а нам ничегошеньки не оставили. Знаешь, они ведь могут общаться друг с другом. Постоянно сидят друг у друга в головах. Иногда, если у нас нет гостей, вообще забывают разговаривать вслух. Потянешься, например, за булочками во время ужина, а Роджер вдруг выхватит их у тебя из-под носа и передаст Доджер; если возмутиться – смущается. Или делаешь домашку, а они как захохочут, будто услышали жутко смешной анекдот. Им никогда не приходится быть одним. Они не понимают, как им повезло.
– Так было и с нами, пока они не забрали Доктрину, – говорит Ким. – Один всегда знал, что думает другой. Это не было дико или страшно – по крайней мере, для нас. Так был устроен мир. Лучший друг живет у тебя в голове, и никогда не приходится быть одной.
– А не могут они… Не знаю, отдать вам небольшой кусочек этой самой Доктрины, чтобы вернуть все как было? – спрашивает Гарри. – Вот Джек, например, держит не всю Зиму целиком, у нее внутри только небольшой кусочек, поэтому она Ледяной Джек.
– Не выйдет, наша система, в отличие от вашей, не естественная, – объясняет Ким. – Не знаю, получили бы мы Доктрину, приключись что с Роджером и Доджер. Даже не знаю, может ли с ними вообще что-нибудь приключиться. Это скорее они приключаются с чем-то.
– А с ними приключаться все боятся, – говорит Тим. – И нам приходится жить в этом гребаном алхимическом мире, мы точно такие же чудовища, как и те, с кем мы живем, неестественные и необязательные, но при этом нам даже не полагаются клевые суперспособности. Разве только мы станем алхимиками.
– А от алхимиков обычно сплошной вред, – вторит Ким. – Ну а что еще можно подумать после той истории с отцом Мелани. Но, может, он и любил ее. Может, он решил не сворачивать проект, позаботился о ней, потому что увидел свою дочь и полюбил. Как наш отец нас любил.
Гарри едва заметно кивает, он знает, что его отношение к Джеймсу Риду целиком и полностью основывается на словах людей, которым у него доверять не больше оснований, чем Тиму и Ким.
– Значит, вы жалеете, что так сложилось? Вы хотели быть частью алхимического мира, жить друг у друга в голове и никогда снова не быть одинокими?
– Для этого нас растили, – отвечает Ким. – Конечно, мы жалеем. Нельзя создать кого-то, воспитать его как чудовище, в один прекрасный день все переиграть и заявить ему, что он станет смертным, и надеяться при этом, что он воспримет это нормально. Мы жалеем, мы негодуем, вероятно, нам надо бы ненавидеть Роджера и Доджер за то, что они отняли у нас Доктрину. Мы были так близки к ней, когда им удалось проявиться! А они… Они стараются не думать об этом больше необходимого. Иногда мне кажется, Доджер вообще забывает, откуда мы взялись, вроде как мы прилагаемся к дому. «Шесть спален, три ванные, двое подростков».
– Мы знаем, наш отец не был хорошим человеком, – говорит Тим. – Он готов был манипулировать нами, надавливая то на одного, то на другого, подставил под пули, хотя это было необязательно. Узнав о приближении проявившейся Доктрины, он мог бы отправить нас в безопасное убежище, но вместо этого подстроил все так, чтобы перенести ее из них в нас, а значит, мы должны были оставаться там. Он не был хорошим, не был добрым, не был великодушным. И все равно он любил нас. Делал для нас то, что не обязан был делать. Помнил про наши дни рождения, помнил имя той женщины, которая выносила нас, старался, чтобы мы по возможности были счастливы в его подземной лаборатории, куда никогда не заглядывало солнце.
Гарри не кажется, что это похоже на любовь. В некотором смысле это очень похоже на крайнее проявление той не совсем любви, которую он наблюдал у отца Мелани: иногда создавалось впечатление, что для доктора Косгроува растить дочь с больным сердцем – то же самое, что растить редкую орхидею, как будто можно решить все проблемы, если построить достаточно большую теплицу. И Гарри молчит и слушает.
– Сезоны гораздо щедрее, – говорит Джек. – Они везде и потому распространяются. Асцендента вроде меня маловато, чтобы заставить Зиму или Лето наступить не в свой черед. Ни одна Кукурузная Дженни не сможет вырастить клубнику из ничего без отводков, ни один Ледяной Джек не сможет заморозить двигатель автомобиля. Но мы носим наши сезоны в сердцах и через них соприкасаемся с остальной сетью. Именно так мы отыскиваем своих претендентов. Не для каждого асцендента есть свой претендент на Зиму или Лето, но мы из-за них не деремся. Претенденты гораздо корыстнее, потому что на одном континенте только одна корона для Лета и одна для Зимы. И им приходится устранять конкурентов.
– Но ведь не всегда нужно было убивать, правильно? – спрашивает Ким. – Когда Доджер спустилась к нам и объявила, что началась коронация и скоро на порог могут заявиться разные чудики, требующие помощи в поисках короны, она предупредила, что нельзя их пускать – лучше запереть дверь и позвать взрослых, – краешки губ у нее ползут вверх, показывая, как именно она относится к такому совету.
– Да, убивать нужно было не всегда, – соглашается Джек. – Эту традицию заложил последний Зимний король Северной Америки во время собственной коронации: тогда он убивал противников даже после их отречения. Он полагал, что имеет право на этот континент, потому что был белым, а они в основном нет.
– Триста лет назад, – Гарри неожиданно становится мерзко; он смотрит на собственные руки, белокожие, сильные, и хмурится. – Мерзавец-колониалист.
– Да, – соглашается Джек. – Ты не виноват в том, где родился, если не становишься из-за этого свиньей. Вот у него выбор был, и каждый раз он выбирал не то, и теперь коронация в Северной Америке во многом похожа на европейскую. Много крови на ячмене. Много крови на снегу. Множество трупов, по которым нужно пройти, чтобы добраться до трона.
– Ты все время бросаешься этими словечками, но, по-моему, так ни разу и не объяснила, что они значат, – сердится Гарри. – Подбирай слова получше или объясняй те, которые используешь.
– Пока ты не опустишься достаточно глубоко и не перестанешь отрицать, что все это реально, неважно, какие слова я использую, – отвечает Джек. – Короны реальны. Это материальные объекты, спрятанные в лабиринте, который строят все четыре сезона вместе. В том числе и поэтому служители так важны. Мы создаем и храним лабиринт, он всегда должен быть наготове, потому что мы не всегда знаем, когда начнется коронация. Нынешний где-то на юге, хотя я и не знаю точного местоположения – если бы знала, это было бы нечестно. После проявления лабиринт поддерживают служители, отвечающие за весну и осень. У них нет собственных претендентов, так что нет и повода жульничать. Если найдем лабиринт, вы сможете войти туда вместе. Пройдете по пути пýгал к Невозможному городу.
– И вот тут ваша связь, которую Джек постоянно называет параллельностью, сыграет вам на руку, хотя сейчас слегка мешает, – подхватывает Эрин, которая вышла из дома и теперь стоит, прислонившись к дверному косяку и сложив руки на груди, и наблюдает за ними. – Из-за вашей связи вы оба погружаетесь в свои сезоны быстрее, а когда уйдете слишком глубоко, забудете, каково это – быть обычными людьми. Так происходит с Роджером и Доджер. Доктрина занимает в них столько места, что его почти не остается на то, чтобы быть обычными. Если потеряете человечность еще до лабиринта, не сможете друг друга выносить и, уж конечно, не сможете действовать сообща, чтобы пройти его и получить короны. Если поторопитесь – проиграете. Пока еще вы в достаточной степени похожи на людей. Ты не даешь своей девушке уйти на глубину. В какой-то момент она потянет тебя за собой, если будет так же стабильно погружаться.
– Мне плевать, – говорит Гарри. – Это моя Мел, я люблю ее и не дам ей уйти слишком глубоко, даже если это меня убьет.
– Может и убить, – замечает Эрин.
– И все равно мне плевать, – говорит Гарри искренне, совершенно и абсолютно, до глубины души.
Гарри постоянно твердят, что его любовь к Мел только кажется ему светом солнца, потому что не с чем сравнить; мол, в конце концов он поймет, что это всего-навсего огонек свечи, ведь за всю его жизнь таких свечей будет очень много. Может, они правы, а может, и нет, потому что прямо сейчас ему семнадцать и его любовь к Мел и есть свет солнца, яркий и жаркий, всепоглощающий, и она любит его точно так же, Гарри знает наверняка, ему только и надо что не дать ей заледенеть настолько, чтобы она об этом забыла.
Ему только и надо служить ей якорем, как он всегда и делал, как она всегда служила якорем для него.
Смерив его внимательным взглядом, Эрин качает головой:
– Мне и правда кажется, что ты говоришь искренне, – она поворачивается к Джек: – Если сможешь, позаботься о том, чтобы он не погиб. Знаю, это не твоя проблема или, по крайней мере, не твоя ответственность, но у нас столько лет были дерьмовые король и королева, что в систему прокрался хаос, и мне это не нравится. Я хочу, чтобы он оказался на троне.
– Это не в моей власти, но я отведу его к лабиринту, если сумею. Я не смогу выбрать его, если придется выбирать между ним и Мелани, но, пока они не враждуют, я буду ему помогать.
– О большем я и не прошу, – говорит Эрин.
– Этот ваш лабиринт. Пожалуйста, – просит Гарри. – Столько всего, но каждый раз, когда ты рассказываешь то, что мне нужно знать, ты отвлекаешься и не отвечаешь на мои вопросы. Что такое лабиринт и почему наша параллельность там пригодится?
– Прямо сейчас эта игра для одного, – поясняет Джек. – Вы с Мел не соревнуетесь друг с другом, поскольку сражаетесь за разные короны, а значит, можете действовать сообща, но ты соревнуешься со всеми остальными претендентами на Летнюю корону, и да, ты мне нравишься, у тебя есть веская причина, чтобы ее получить, но у каждого из них есть свои причины. Слава богу, среди претендентов не найдется второй Мел: насколько мне известно, кроме Косгроува, никто из алхимиков не пытался украсть сезоны… – Она оглядывается на Эрин и, дождавшись ее кивка, облегченно вздыхает и продолжает: – …но среди претендентов на Лето некоторые могут похвастаться такими слезливыми историями, что у тебя сердце захолонет. Тебе нужно их победить. Не обязательно убивать, если сможешь заставить отречься, но из каждой встречи с противником ты должен выйти победителем, или все напрасно. Это не игра. Это состязание, но не игра.
– Я уже убил человека, – тихонько говорит Гарри и смотрит на свои руки. Это пятнышко рядом с ногтем большого пальца – кровь? Он знает, что этого не может быть, знает, что бесчисленное количество раз мыл руки после того мотеля, но… это кровь? Никак не определить. Поэтому Гарри глубоко вздыхает, не глядя на Тима и Ким (осуждение сверстников заденет больнее, чем осуждение Эрин или Джек). – Я сделал это без помощи Лета. Своими собственными руками. Он пытался покалечить меня или заставить отречься, и я его убил.
– И никто не явился тебя арестовывать, хотя, готова поспорить, шумели вы достаточно?
Гарри резко поднимает голову и встречается взглядом с Эрин, в его глазах молчаливая мольба – объясни. Она пожимает плечами.
– Мир алхимии повсюду, точно так же, как раньше повсюду был мир волшебства, до того, как все поменялось. Он защищает сам себя. Не всегда, но на удивление умело. Если кто-нибудь зайдет сюда занести посылку, то заметит, что в нашем саду цветут цветы и зреют овощи, совсем не соответствующие нынешнему сезону. Заметит, что мы не совсем подчиняемся привычному ходу времени. А потом уйдет и забудет. Забудет, если только в нем уже нет трещинок. Если будет возвращаться слишком часто, забывать станет все труднее, и в конце концов он начнет запоминать, и нам придется с этим разбираться.
– Один курьер регулярно забирает персики с дерева, что растет у Доджер на заднем дворе, – говорит Ким. – Для этого дерева всегда август, при этом оно круглый год цветет и плодоносит.
– В один прекрасный день он начнет задавать вопросы, – подхватывает Тим. – Начнет удивляться, что это за дерево, почему все время плодоносит, как вообще это возможно, и тогда он либо догадается, что такое алхимия (или волшебство, поскольку волшебство – это такая протоалхимия, оно проще), либо посыплется, и у нас появится новый служащий доставки.
– Как ты можешь так спокойно об этом говорить? – спрашивает Гарри. – Выходит же, что люди не видят мир вокруг себя.
– Прямо сейчас ты благодаря этому избежал ареста за убийство, так что расслабься, ладно? – Джек пожимает плечами. – Они не видят алхимический мир, потому что не хотят туда попадать. Мы обитаем в зловещей долине. Мы похожи на людей, почти, почти всегда, мы лишь самую чуточку странные – нам не стоит доверять, с нами не стоит иметь дела, от нас не стоит отворачиваться. Копы не охотятся на тебя, потому что коронация стирает все следы того происшествия в мотеле. Это странно и невозможно, так не должно быть, и тебе нужно просто это принять, потому что даже если не примешь, оно все равно есть. Чем больше ты принимаешь, тем проще все остальное.
– К тому же, принимай не принимай – это ничего не изменит, – добавляет Ким и с топотом сбегает с крыльца.
Высоко поднимая ноги, как делают чирлидеры (Гарри очень хорошо знает эту особенность – он ведь уже давно с Мелани), Ким подбегает к выросшим на дорожке кустикам клубники. Присаживается на корточки, набирает в горсть красных спелых ягод, бежит обратно. Она протягивает Гарри клубнику и не без нежности говорит:
– Держи.
Гарри берет ягоду.
– Я знаю, что все происходит на самом деле, – признается он. – Понял это, когда тот парень пытался меня убить, чтобы стать повелителем Лета, а моя девушка шутки ради устроила мини-метель. Все реально. Иначе выходит слишком глупо.
– Летним королем, учти, пожалуйста, – поправляет Джек. – Повелитель Лета – это совершенно другое и не имеет отношения к тому, что происходит здесь и сейчас, так что просто забудем, что ты назвал его имя.
Гарри удивленно моргает. По неумолимому выражению Джек он понимает, что расспросами ничего не добьется, поэтому даже не пытается. Помолчав мгновение, Джек продолжает:
– Когда доберетесь до лабиринта, все изменится. Это уже не будет приключение для одного. Перед тем, как войти туда, все претенденты без параллели будут отчаянно искать себе пару, и вот тут вам грозит самая большая опасность – они попытаются украсть у тебя Мелани. После проявления лабиринта они могут сбиваться в шайки, в стаи волков, единственная цель которых – поймать себе будущую Зиму. Они не смогут заставить Зиму стать своей параллелью, но могут убить тебя в надежде, что она выберет одного из них.
– Почему? Что это за странный смертельный лабиринт на выживание?
– Не знаю.
Несколько долгих неприятных секунд Гарри просто таращится на нее, пока наконец Джек не отводит глаза:
– Никто больше не знает. Слишком много времени прошло с нашей последней коронации, а лабиринт каждый раз другой. Мы только знаем, что претенденты заходят парами, а выходит в итоге одна пара.
– Так зачем нам вообще сражаться? – недоумевает Гарри. – Если лабиринт сам выбирает, нам всем нужно просто прийти туда – и пусть делает свою работу, зачем все это время убивать друг друга?
– Войдя в лабиринт, ты больше не можешь отречься, – говорит Джек. – Остается идти до самого конца. А каждый вошедший в лабиринт претендент понижает твои шансы. Может, другие лучше подготовлены. Может, сезон сумел немножко глубже погрузиться в их душу. Много разных «может». А потом это уже не имеет значения, потому что ты бежишь к финишу вместе с остальными, состязаясь за корону, чтó там происходит – для меня тайна, но я всегда думала, что там творится что-то ужасное. В лабиринт входят только те, кто настроен серьезно. И почти все погибают.
– Так мы все можем…
– Если ты входишь в лабиринт и не выходишь оттуда победителем – это смертный приговор, и чем больше людей войдет туда вместе с тобой, тем меньше у тебя шансов добраться до финиша первым. Ты сражаешься с другими претендентами, чтобы не дать им возможности победить себя, а еще потому, что каждый претендент, решившийся участвовать, верит в свою победу, и да, почти все они погибнут. Некоторые от твоей руки. У тебя не очень-то большой выбор, за что следует поблагодарить Косгроува, который напортачил с естественным ходом вещей. Если откажешься, умрешь.
– Но я же природный. Ты говорила, только Мелани создали алхимически, а я таким родился. Выиграл в безумной космической лотерее, и мой приз – это возможность погибнуть страшной смертью или превратиться в персонажа из старого рождественского мультика.
– Ты природный, но параллель у тебя не природная, – объясняет Эрин. – Насколько я понимаю, если откажешься от прав на корону, то умрешь, как и любой Летний король, потерявший свою Зиму, поскольку вы с ней связаны, а она не может отказаться и при этом не погибнуть.
– Ты умер в самом начале коронации, – напоминает Джек. – Знаю, об этом легко забыть, ты себя хорошо чувствуешь, но ведь так оно и было. Если потеряешь связь с Летом, потеряешь и связь с Мелани. Если потеряешь связь с Мелани, потеряешь связь с алхимией, благодаря которой вы остаетесь в живых.
– Почему у меня больше прав на жизнь, чем у остальных претендентов? – спрашивает Гарри.
– А у тебя их и не больше, – отвечает Тим. Гарри смотрит на него, почему-то чувствуя себя уязвленным, словно его сверстнику полагалось бы объяснить, почему он, Гарри, в отличие от других имеет право жить. – Думаю, весь вопрос в том, считаешь ли ты, что у Мелани больше прав на жизнь, чем у остальных претендентов. Это ведь не она сейчас раскисла, потому что не хочет убивать. Она будет сражаться столько, сколько потребуется. Вот только при этом будет все глубже и глубже погружаться в Зиму, и, возможно, если не будет при этом держаться за тебя, опустится на самое дно, и мы ее потеряем. А может, ты умрешь, потому что сочтешь это правильным, и она сломается и бросит все попытки оставаться человеком, и мы ее потеряем. Так что вопрос не в том, есть ли у тебя право на жизнь. Вопрос в том, есть ли оно у Мелани. Знаю, она тебе не сестра, но я бы охотно под поезд бросился, чтобы спасти Кимберли. А если бы мог сделать хоть что-нибудь, чтобы не только спасти ее, но и восстановить ее связь с Доктриной, то сделал бы это не раздумывая. Ни секунды. Даже если бы знал, что сам погибну, – Тим мрачно смотрит на Ким. – Ни секунды.
Ким берет его за руку, наклоняется, и они соприкасаются лбами, будто она, если хорошенько постарается, сможет таким образом протолкнуть свои мысли в его голову; в саду тихо, пахнет сладкой клубникой, невозможной, украденной у лета.