Ким вовсе не шутила, когда сказала, что они живут недалеко от фермерского рынка. Где-то через три с половиной квартала идущая впереди Доджер сворачивает на крошечную улочку, извилистую, словно ручеек в холмах. Дома здесь узкие и стоят близко друг к другу, но высокие, и почти везде те большие крылечки, которые Гарри замечал по дороге. Цвета в основном естественные: мореное дерево или дерево, выкрашенное коричневым, чтобы не отличаться от соседей. Несколько раз попадаются белые или бежевые дома, но в целом это место проникнуто тихим достоинством.
Заметив, как Гарри разглядывает один из деревянных домов, Тим ухмыляется.
– Местным жителям по душе гармония, – говорит он. – Им нравится, что у них своя аура.
– У нас дóма тоже так, – отвечает Гарри. – Никому не хочется выделяться. Все предпочитают подстраиваться. Я люблю дерево. У моей семьи лесозаготовительная компания; приятно видеть, что люди уважают дерево таким, какое оно есть, и не пытаются превратить его во что-то другое.
– Так тебе нравится, когда дом покрашен неярко? – в голосе Ким угадывается насмешка, под стать ухмылке брата. – Когда он не выделяется?
– Зависит от дома, – у Гарри такое чувство, будто его загоняют в ловушку. Мелани сжимает его руку, и на душе сразу проясняется. Она пока не сильно хромает, вероятно, позже Гарри будет волноваться, ведь он хочет, чтобы она все-таки ощущала боль и оставалась человеком, но прямо сейчас ему не нужно тащить через Беркли свою раненую девушку, и это здорово. – Например, мои дедушка с бабушкой живут в настоящем… Это что еще за хрень?
«Хрень» – небольшой домик в неоготическом викторианском стиле, при въезде в город они уже видели несколько таких, затесавшихся между особнячками в стиле королевы Анны и одноэтажными домами-ранчерами с пологими крышами. Размером и возрастом дом почти не отличается от соседей. Вполне характерный для Беркли. Но на этом все сходство заканчивается: если есть на свете какой-нибудь цвет, то этот дом в него покрашен. Все ступеньки крыльца, все дощечки в самом крыльце и заборе вокруг садика отличаются друг от друга, в садике неистово цветут совершенно невозможные зимой цветы, от которых у Гарри едва не захватывает дух.
Оконные рамы кислотные. Сами окна набраны из по-ярмарочному разноцветных стеклышек, между которыми вплавлены преломляющие солнечный свет кристаллы. Выкрашена даже дранка на крыше, все плашки разные, цвета на них не повторяются. Гарри замирает как громом пораженный, вылупившись на дом, а с ним останавливается и держащая его за руку Мелани.
Возле дома стоят две машины: относительно новый «Мини-Купер» и старенький фургон «Фольксваген». Фургон выкрашен под узелковый батик – такой же кричащий, как и весь дом. Издали кажется, что «Мини-Купер» умудрился не вляпаться в эту галлюцинацию температурящего шестилетки, но, приглядевшись, Гарри видит, что он переливается. Спокойный синий металлик на поверку оказывается дюжиной разных цветов.
От всего этого моментально начинает болеть голова.
– Что стряслось? – участливо спрашивает Ким. – Никакого уважения к дереву? Дом слишком выделяется?
– У меня кровь из глаз, – жалуется Мелани. – У всех, наверное, кровь из глаз. У рака-богомола – и у того кровь из глаз бы пошла. Как такое вообще могли разрешить?
– Выяснилось, что мы находимся ровнехонько на границе трех объединений домовладельцев, и у всех разные правила, а мы не желаем им подчиняться, – Доджер подходит к ним. – Дом был построен раньше, чем создали эти объединения, поэтому мы не обязаны в них вступать. Так что по факту никто не может нам помешать.
– Буквалистка, – ласково говорит Тим.
– Ага. Ты бы сам стал буквалистом, если бы у тебя в голове все время торчал прибабахнутый братец.
Тим и Ким переглядываются, и у Гарри появляется отчетливое ощущение, что Доджер только что сморозила какую-то бестактность, хоть он и не может понять, какую именно. Нахмурившись, он спрашивает:
– Так это ваш дом?
Наряд у женщины в радужной вуали подобран с большим вкусом, она просто не могла измыслить такой дом, к тому же, судя по виду, Доджер мало времени проводит на открытом воздухе – вряд ли она вырастила этот сад. Она слишком бледная (хотя и смуглее Мелани), так что мигом обгорела бы до хрустящей корочки. Да и цвет ее волос совершенно не сочетается с доброй половиной забора, а она слишком хорошо владеет собой, чтобы такое допустить.
– Ага, – отвечает она довольно. – Купили его без обременений, когда скончался предыдущий владелец, и Роджер получил карт-бланш относительно внешнего вида, при условии, что не будет чересчур усердствовать с интерьером. Он и не усердствовал, он ведь у меня парень что надо, ему плевать, стоит ли диван под углом в сорок пять или сорок семь градусов.
– В итоге остановились на сорока семи, – тихонько поясняет Ким. – У сорока пяти слишком большой коэффициент повторения.
Гарри хмыкает, потому что сказать ему особенно нечего. Это чудовищно нелепо. Все это чудовищно нелепо.
– Возможно, в саду вы почувствуете себя не очень хорошо, – говорит Доджер, обращаясь к Джек и Мелани. – Там середина июня, а, насколько я понимаю, в середине июня вы не должны бодрствовать.
– Со мной все будет в порядке. Я не воплощение, а асцендент, – отвечает Джек. – Но можно ли войти в дом другим путем, чтобы не тащить Зиму во плоти в середину июня?
– Погодите, – Гарри внезапно до смерти хочется оказаться в этом саду, это желание на грани с одержимостью вытесняет почти все остальное. – В смысле, в саду середина июня? Это глупость какая-то. Не может быть, что вот здесь одно время, а там другое.
– Открой калитку – сам увидишь, – предлагает Доджер и поворачивается к Джек: – Можем ее через гараж провести, если ты так переживаешь, но коронация же только началась, и она наверняка еще не очень далеко зашла.
– С Мелани случай особый. Ее отец вдохновлялся работами вашего, – поясняет Джек.
Взгляд у Доджер темнеет, светло-серые глаза становятся серо-штормовыми – совершенно невозможная перемена.
Гарри видит это, но не удивляется, хотя должен бы – он уже медленно шагает к открытой калитке в разноцветном заборе, не в силах противиться волшебным притягательным словам «середина июня». Рука Мелани все еще зажата в его ладони, и Мел идет следом, не сопротивляясь, пусть даже ей и не хочется в этот сад.
Чем ближе они подходят, тем менее абсурдным кажется утверждение Доджер. Кое-какие из этих цветов просто не могут цвести в феврале, даже в самом мягком климате. Это невозможно. Вот куст помидоров в цвету, а на некоторых ветвях висят тяжеленькие зеленые гроздья, и там по крайней мере на десять градусов теплее, чем на улице.
Перед самой калиткой Мелани убирает руку. Но Гарри так зачарован цветами, что даже не замечает этого.
Еще два шага, и вот он уже в самой середине сада, вокруг высокие грядки с деревянными бортиками, отовсюду пахнет нагретой летним солнцем зеленью, и Гарри чувствует это, чувствует, как все растет – очевидное и неостановимое, как припекающее солнышко, никогда еще он ничего подобного не чувствовал.
Это как когда он в первый раз сел за руль, в первый раз тайком раздобыл себе пива, в первый раз пощупал грудь Мелани, такую мягкую, круглую, идеальную. Словно его мозг разом сгенерировал все до единого эйфорические химические соединения, какие только умеет, да еще сотню таких, которые без постороннего воздействия уметь не должен, и все это заполняет Гарри сияющим жаром от пяток до макушки, он весь в огне, он в огне, но огонь не жалит, ибо Гарри создан, чтобы гореть, точно так же, как Мелани создана, чтобы леденеть.
Может, Зима и эффектнее – эти ее невозможные снегопады и мороз, – но Лето, пусть и медленнее, столь же могущественно, по-своему, и впервые в жизни Гарри чувствует это могущество каждой клеточкой своего тела.
Он закрывает глаза, поднимает голову к невозможно теплому, невозможно ласковому солнцу.
Он дома. Там, где должен быть. Вот за это он и сражался. Он никогда не уйдет из этого сада.
– Ого, – говорит чей-то голос. – Только посмотрите!
– Он не так далеко зашел в своем проявлении, как она, – отвечает другой голос. – Мелани иногда ненадолго теряется в Зиме. Но только что закончилось червивое полнолуние, а его восхождение начнется после розовой луны. Так что теперешнее время года его в некотором роде сковывает, а ее подталкивает.
– И тебя это отнюдь не расстраивает.
– Я ее служитель, а не его. Лучше и быть не может, разве что мы начали бы при бобровой луне. У меня нет времени, чтобы должным образом подготовить ее к грядущему. И нет нужных инструментов, чтобы подготовить его.
– Так где же его служитель?
– Вопрос на миллион долларов. Предполагается, что у каждого претендента свой служитель, в их краях было две Кукурузные Дженни, но не было ни одного Ледяного Джека. Зиме пришлось звать меня через полстраны, и я едва успела вовремя. Задержись я еще хоть чуть-чуть, и они оба вступили бы в коронацию без всякой подготовки, и тогда отец Мелани… Мелани! Не надо!
За забором начинается суета, но все, что происходит там, снаружи, не имеет для Гарри никакого значения. Там другой мир, зимний, а все, что происходит зимой, его не касается. Все, что творится там, не его дело, и ничто не сможет…
Что-то с громким стуком шмякается о землю, будто упал мешок с цементом, и грудь Гарри внезапно пронзает боль; лишь на мгновение, потом он снова ощущает себя сильным, согретым, полным света. Но этого мгновения оказывается достаточно, чтобы выдернуть его из летней эйфории, и, еще только опуская обращенное к солнцу лицо и открывая глаза, Гарри уже сожалеет о своей потере.
В саду возле забора прямо на дорожке лицом вниз лежит Мелани, одна рука тянется к Гарри. Мелани не двигается. Не дышит.
Гарри уже дважды видел ее мертвой и сразу же понимает, чтó означает ее жуткая, невозможная неподвижность. Он бросается к Мел, падает на колени и обнимает ее.
– Мел? Мелани? Кто-нибудь – звоните в девять-один-один!
– Никто не будет звонить в девять-один-один, – отвечает Джек, заходя в сад.
Пройдя через калитку, она сразу кажется… какой-то маленькой, неосязаемо, невыразимо уставшей. Частичке Гарри это очень не нравится. А другой частичке очень нравится, эта частичка уже давно ждала, когда же девчонка наконец станет нормальной. Это довольно маленькая частичка, но она становится тем сильнее, чем дольше он остается посреди теплого сладкого лета.
В щели между кирпичиками дорожки рядом с Гарри пробиваются тоненькие зеленые усики, они растут с невероятной скоростью, и вот уже на них проклевываются крошечные листочки. Не замечая их, Гарри прижимает Мел к груди и неверяще таращится на девчонку, которой полагается помогать Мелани – помогать им обоим пережить нелепую коронацию и получить короны.
– Почему? – спрашивает он. – Почему никто не будет звонить?
– Потому что человеческая медицина здесь бессильна, – отвечает Джек. – Она мертва, но ей станет лучше, когда вокруг будет не лето.
Она со значением смотрит в сторону крыльца.
Гарри мгновенно улавливает намек. Это нелепо и невозможно – точно так же, как и все остальное, что творится вокруг. Он берет Мелани на руки и встает, пытаясь не обращать внимания на ее тошнотворную холодность, на страшную тяжесть, будто он несет труп.
– Справишься? – Тим, не отрывая взгляда от Гарри, огибает сестру и заходит в сад.
– Я всегда смогу унести Мел, – отвечает Гарри. – Она всегда будет для меня достаточно легкой.
И он столько играл в футбол и тренировался, он не врет – во всяком случае, не намеренно, да еще лето переливается у него в крови, и от этого Гарри чувствует себя способным на что угодно – скажем, смог бы прямо сейчас пронести Мелани всю дорогу отсюда до Портленда. С каждым шагом к крыльцу она тяжелеет, Гарри останавливается, перехватывает ношу поудобнее, при этом успев осознать, что выходит из сердцевины невозможного искусственного лета.
На первой ступеньке крыльца лето обрывается. Гарри понимает это сразу же, как только делает шаг за его пределы обратно в охвостье зимы. Его окатывает слабостью, он спотыкается, едва не уронив Мел. Она по-прежнему недвижима и бездыханна. И не заметила бы, если бы он ее уронил. Но Гарри бы заметил. И знал бы, что уронил ее тогда, когда больше всего был ей нужен.
Напрягая все силы, он заставляет себя поставить ногу на первую ступеньку, на вторую. В доме открывается дверь. На крыльце появляются чьи-то ботинки. Гарри не может поднять голову. Не может взглянуть. Если отвлечется, то не сможет идти дальше, ноги подломятся, и он уронит Мел.
А он не может. Не может ее уронить.
– Только гляньте, – говорит незнакомый голос. Бостонский выговор. Но откуда здесь взяться бостонцу? Гарри продолжает подниматься, продолжает тащить себя к цели. – Додж? Чего это вдруг мальчишка волочет к нам в дом труп, а ты просто стоишь и смотришь?
– Это Гарри, – отвечает женщина по имени Доджер, в ее голосе отстраненное ироничное удивление, будто такое происходит что ни день, и ей всегда занятно на это смотреть. – Гарри – претендент.
– А! Эрин сказала, что коронация началась. Я не очень понял, почему меня это должно волновать, но все равно установил несколько ловушек, и вот она у нас на пороге. В буквальном смысле. Эй, Гарри?
Голос с бостонским выговором становится доброжелательным, ласковым, похожим на голос любимого школьного учителя или ведущего детской передачи, который навсегда обосновался у вас в сердце, сколько бы вам ни стукнуло, на сколько бы вы его ни переросли. Гарри в жизни не слышал такого приятного голоса. Если бы этот человек записывал аудиокнижки, они точно попали бы в список бестселлеров.
– Знаю, прямо сейчас тебе очень трудно, но еще я знаю, что у тебя все получится. Ты сможешь нести ее столько, сколько понадобится. Сможешь подняться с ней по ступенькам. Тебе это по силам.
Между вдохом и выдохом Гарри обретает второе дыхание, пусть даже он больше не чувствует лето (пусть даже лето закончилось и не наступит до той поры, когда придет его срок, и это к лучшему, правда; лучше, когда все происходит в свое время, своим чередом), и взбирается на крыльцо, больше не останавливаясь и не мешкая. Мелани все так же тяжела, но он сможет нести ее столько, сколько понадобится. И всегда мог.
На крыльце его ждет мужчина. Высокий, щуплый; в длинноватых каштановых волосах, как и у Доджер, седая прядь, глаза за стеклами очков, совсем не таких модных, как у Тима, тоже точь-в-точь как у Доджер. Одет он как человек, который еще в свои шестнадцать заделался пожилым преподавателем английского: коричневые брюки, белая рубашка с пуговицами на воротнике, коричневая вязаная кофта с самыми настоящими заплатками на локтях. Ходячее клише, которое смотрится на крыльце этого кошмарного разноцветного дома так же уместно, как и сам дом в этом районе.
Мужчина внимательно оглядывает Гарри и сразу будто сбрасывает его со счетов, а потом поворачивается к компании в саду.
– Ты могла бы, знаешь ли, выключить лето, – мягко журит он сестру. – Мне не сложно снова цветы посадить.
– Говорит мне человек, который просто велит вселенной что-то сделать, а сам при этом и палец о палец не ударит, – отвечает Доджер. – Я очень долго выверяла эти уравнения. И не буду ничего отменять просто для того, чтобы каким-то незнакомым людям проще было пройти через наш двор.
– По-моему, это клубника, – замечает Ким. – Растет прямо посреди дорожки, будто так и надо. Ой, смотрите! Уже и ягодки появились.
– Ты их выверяла пять минут, – возражает мужчина на крыльце.
– Это очень даже долго! – сердится Доджер.
Поднявшись по ступенькам, она кладет руку ему на плечо. И Гарри видит их рядом. Даже если позабыть про одинаковые глаза и седые пряди, их точно выдали бы лица. У этих двоих одинаковое телосложение, пусть и с некоторыми естественными различиями, ведь это два разных человека разного роста, мужчина и женщина. Они могут быть только братом и сестрой.
Даже между ребенком и родителем генетическая разница больше.
– Можно где-нибудь у вас на диван ее положить? – с некоторым отчаянием спрашивает Гарри.
Ему не хочется признавать, что держать Мелани все тяжелее, будто так он ее подведет, но ему действительно все тяжелее, а он не хочет ее ронять. Только не после того, как поднялся с ней на крыльцо, хотя думал, что не сможет. Только не после того, как они сбежали из дома, когда она сказала, что так надо. Вообще никогда.
– Конечно, – спохватывается мужчина. – Прости. Я живу вместе с настоящими варварами, это губительно сказывается на хороших манерах. Проходи, сюда.
Он машет рукой, поворачивается и скрывается в доме. Гарри идет следом, Доджер не отстает, ворча на ходу, что некоторые сами родились в совершенно диких краях, где все время идет чертов снег и водители никудышные, так что не надо обзывать приличных математиков варварами.
С чудовищной ясностью Гарри понимает три факта. Первое: эти люди никому ничего не объясняют – они так привыкли быть собой, что бы это ни значило, что больше не удосуживаются что-либо объяснять. Приятно для разнообразия после долгих неуклюжих попыток Джек объяснить все-все-все. Второе: они в общем-то безобидны и настолько погружены в свою жизнь, увлечения и интересы, что в крошечный мирок, который они сотворили сами для себя, больше ничего особенно и не влезает. Гарри и раньше попадались такие вот взрослые, в основном учителя, возомнившие, что любовь к профессии заменяет личность.
И он всегда воспринимал их как сказочку с поучительной моралью: глядя на настолько очевидно неверный выбор, проще будет делать свой.
Третье, и пока последнее: это самые опасные люди, каких он только встречал.
Они слишком спокойно, слишком небрежно относятся к невозможному. Для них так устроена вселенная, и, если что-то воспротивится их пониманию, они либо это что-то изменят, либо от него избавятся, и Гарри даже не знает, что хуже. Более того, он не уверен, что сможет что-нибудь предпринять, если они решат что-то изменить или от чего-то избавиться.
Изнутри дом выглядит старомодным, темным и тесным и одновременно полным света. Во всех окнах нормальные прозрачные стекла, и Гарри изумленно таращится на них, пытаясь сопоставить внешний вид дома с тем, что видит сейчас. Не может быть, что это те же самые окна.
– Доджер разрешает мне вытворять с домом снаружи что вздумается, но утверждает, что от радуг на белой доске у нее голова болит, а я выучился не портить ей математику.
– Выучился на горьком опыте, – ворчит Доджер. – Когда он в прошлый раз отвлек меня от работы, на целую неделю остался без силы тяжести.
За входной дверью небольшая столовая, на столе, на котором каким-то чудом не навален разный хлам, только кружевная дорожка и миска с фруктами. Наверное, это самая нереалистичная штука во всем доме. Мужчина снова машет рукой, и они с Гарри пересекают столовую и проходят в гостиную, словно явившуюся прямиком из детективного романа: книжные полки от пола до потолка, возле скромного камина один большой диван и два маленьких двухместных. Все это должно выглядеть тяжелым и угнетающим, как и сама мебель, явно антикварная, кленовая, тяжеловесная. Но гостиная выглядит домашней, обжитой, ухоженное дерево делает ее спокойной и живой. Почти ни на что не обращая внимания, Гарри устремляется прямиком к дивану, становится на колени и аккуратно опускает Мелани на подушки.
Она по-прежнему не двигается. Он кладет руку ей на грудь – туда, где должно быть сердце. (В восьмом классе Гарри вляпался в неприятности – прочитал лекцию по анатомии учителю-биологу, когда тот неточно указал, где находится сердце. Учитель просто упрощал факты для детишек. И совсем не рассчитывал наткнуться на мальчишку, который твердо решил стать кардиоторакальным хирургом исключительно для того, чтобы спасти жизнь лучшей подруги.) Мелани не двигается.
– Эй, Мел, – говорит Гарри. – Теперь снова зима. Можешь просыпаться. Та странная дамочка с фермерского рынка привела нас к себе домой, чтобы познакомить с братом, он поможет разобраться, куда нам дальше. Но мы ничего не сможем сделать, пока ты не проснешься; скажу без обиняков: если ты не проснешься, я немедленно отрекусь от этой глупой короны, пока не огреб еще больше проблем, и поеду домой извиняться перед родителями.
Может, пригрозить уйти, если твоя девушка сию секунду не перестанет быть мертвой, – не самый лучший способ вернуть ее к жизни, но когда это они делали как лучше? Гарри убирает руку и ждет, сидя на корточках.
По традиции ему полагается ее поцеловать, но, хоть Гарри уже сто раз получил разрешение, ему в такие моменты всегда немножечко не по себе, словно так он пересечет черту столь очевидную, что ее и проводить не надо. Поэтому он просто ждет, тем временем остальные тоже заходят в гостиную; Доджер и ее брат (видимо, тот самый Роджер, Гарри очень надеется, что у них нет какого-нибудь родственничка по имени Коджер или вроде того), прислонясь к стенке, излучают уверенность, в которой Гарри упорно мерещится что-то хищное. Они точно знают: здесь им ничто не может навредить, и потому не волнуются.
Ему кажется, они вообще мало о чем волнуются.
Рядом подростки из «Старбакса», Тим и Ким, один справа, вторая слева от Роджера и Доджер, словно так и надо. Когда они вот так вместе, Гарри улавливает сходство, несмотря на разный цвет волос и глаз и разный стиль в одежде.
Они родственники, две пары близнецов с большой разницей в возрасте, Гарри завидует тому, как спокойно они чувствуют себя друг подле друга в этой в общем-то очень странной ситуации.
Следом за подростками в комнату входит Джек, при виде неподвижно лежащей на диване Мелани лицо у нее делается слегка озабоченным, но она не бросается к своей госпоже, а остается возле двери, посторонившись, чтобы пропустить еще одну женщину.
Незнакомка ниже Роджера и Доджер, выше Ким и Тима, на носу у нее россыпь веснушек, а за такие рыжевато-золотистые волосы, как у нее, половина девчонок в школе убить была бы готова. Сказать, что у нее синие глаза, – это то же самое, что сказать, что Мел бледновата: по сути правда, но настолько преуменьшенная, что выходит почти ложь.
Глаза у женщины напоминают цветом крылышки тех странных бабочек из Южной Америки, которые одновременно и темные, и светлые, таких глаз в природе просто не бывает. Гарри отворачивается от нее. У него от нее голова трещит.
– Почему у нас на диване труп? – интересуется женщина с золотистыми волосами. – Не очень гигиенично.
– И тебе привет, Эрин, – здоровается Роджер. – Труп…
– Мелани, – поправляет его Джек.
– …Мелани – претендентка на Зиму, – без малейшей запинки продолжает Роджер. – Она борется за корону и, вероятно, настолько сблизилась со своим сезоном, что, шагнув в лето, которое устроила в моем саду Доджер, в некотором роде…
– Убилась нахрен, – заканчивает за него Доджер.
– Сестричка, ты всегда так здорово подбираешь слова, – притворно сокрушается Роджер.
Эрин хмыкает.
– Здесь-то уже не лето, – говорит она. – Не пора ей очнуться?
Гарри тоже интересует этот вопрос. Ему все это очень не нравится, не нравится дом, не нравятся эти люди, не нравится неопределенность. Он хочет, чтобы Мел открыла глаза. Хочет вернуться в летний сад и там, стоя на солнышке, разбираться в происходящем, пока его сезон змеей разворачивается в животе. Он хочет домой.
– Для нас это все тоже в новинку, – говорит Джек. – Я ее служитель, но асцендентом стала всего год назад. По большей части я не знаю, как это все устроено.
– У них же у обоих должны быть служители? – уточняет Эрин.
– Служитель Гарри не изволил явиться.
Гарри машет рукой, а вдруг он сделался невидимым и его перестали замечать, но от Мелани не отходит. Когда она очнется, он будет ей нужен, а она точно очнется, обязательно, не может их история закончиться вот так. Во-первых, слишком уж буднично. Они давно уже погрязли в волшебной сказке. Не может она просто так оборваться, потому что женщине в вуали из радуг вздумалось устроить в саду лето.
– Где ты их откопала, Додж? – спрашивает Роджер.
– Таскала секунды из будущего, чтобы меня никто не беспокоил, пока я хожу за покупками, и Летний мальчишка меня увидел. Никак не мог увидеть, но увидел, вот я и решила разобраться. И гляньте-ка, он стремится стать живым воплощением Лета, а значит, он наша проблема. И мертвая девчонка тоже.
– Скорее, твоя проблема, а не моя.
– Не знаю. Люди, которые одновременно являются антропоморфными воплощениями природных сил, больше относятся к языку, чем к математике или времени. Думаю, это все-таки твоя проблема.
– А я уверен, что ты мне голову морочишь просто потому, что хочешь увильнуть.
– Что, если и так? – пожимает плечами Доджер.
– Пока у нас на диване валяется мертвая девочка, полагаю, это уже наша общая проблема, – с кислым видом заявляет Эрин.
– Согласен, – Роджер делает вдох, а потом снова говорит тем самым сладким ровным голосом лучшего на свете учителя. Который тебя понимает, которому не все равно, и, что бы он ни сказал, он хочет исключительно и только добра. Теперь Гарри отчетливо улавливает в этом голосе побуждение, но в этот раз оно направлено не на него; сопротивляться не надо. – Мелани? Ты славно поспала, но сейчас зима, а зимой ты должна бодрствовать. Пожалуйста, Мелани, проснись.
– Пожалуйста, пусть проснется Мелани, а не зима, – торопливо добавляет Гарри.
– Мелани, пожалуйста, проснись, – повторяет Роджер, делая ударение на ее имени.
– Вообще-то, обычно мертвые люди не просыпаются, когда попросишь, разве что просит доктор Франкенштейн, – замечает Джек.
Мелани вздыхает.
Тихонько. Они бы и не заметили, если бы так внимательно не смотрели на нее, но они замечают, и этот вздох громче всего на свете. Грудь Мел приподнимается у Гарри под рукой, и на мгновение он тешит себя иллюзией, что чувствует пульс, что она вернулась в мир живых. Теперь он чуть лучше понимает, кто такой этот человек, которого тут зовут Роджером: когда он что-то велит, его слушаются. Даже если слушаться не должны. Даже когда он велит рукам Гарри не опускаться, несмотря на усталость, и не ронять временно мертвую подружку, даже когда он приказывает застывшему сердцу Мелани снова биться. Этот человек может уговорить мир сделать так, как ему хочется.
Значит, Гарри догадался правильно. Он опасен. Они оба опасны – и женщина, которая умеет искривлять время, и мужчина, который может уговорить это самое время оставаться кривым, ведь это его так порадует. Вместе они могут подогнать под себя реальность, как им вздумается, и это просто ужасно.
Мел снова вздыхает. Потом открывает глаза, моргает.
– Гарри? Где мы?
– В доме у Доджер, – отвечает он.
Ее грудь опускается и поднимается, но сердце не бьется; это была лишь иллюзия, призрак его собственного облегчения, Мелани мертва. Просто теперь она снова двигается, как было после футбольного поля. Гарри и так сгодится.
– Мы ждали за забором, возле сада, – говорит она. – А ты просто… Стоял там, улыбался солнышку и будто сиял, я хотела к тебе подойти, а потом потемнело, похолодало, и я не могла очнуться.
– Ты умерла, – говорит Гарри.
– В некотором роде, – вмешивается Джек. Она наконец отлипла от двери и подошла к дивану. – Помнишь, я вам рассказывала? Такова плата за проявление – вы будете умирать на три месяца в году. Это не совсем уж прямо смерть, когда переходишь в загробную жизнь, если такая вообще бывает. Но вы будете умирать на время сезона, противоположного вашему, и будете просыпаться с началом сезона, граничащего и с зимой, и с летом. Так что Мелани умрет на лето и вернется к жизни в первый день осени. Будь у нас здесь Скупой Джек, он или она наверняка смогли бы ее пробудить.
– А ты почему не можешь?
– Потому что связана с зимой, точно как и она, но не умираю летом, просто старюсь, как обычный человек. Одного моего присутствия мало, чтобы сезоны поняли: что-то пошло не так, нужно вернуть ее нам.
Гарри хмыкает:
– Ладно, это полный отстой.
– Погоди-ка, – Мелани усаживается на диване и, прищурившись, смотрит на Джек. – В смысле, ты говорила всерьез: шесть месяцев в году кто-то из нас будет мертв? И мы сможем только полгода проводить вместе? Чушь какая-то.
– Я почти все говорю всерьез, и вам придется проводить в разлуке только три месяца, – отвечает Джек. – Ему летом, когда он занят своим сезоном, а тебе зимой, когда ты занята своим. И у вас останется целых полгода на двоих, если будете блюсти свое место, а не ждать постоянно смерти.
– Ладно, тут прямо адская смесь из Джона Хьюза и Джорджа Ромеро, мне это совсем не нравится. Зачем вы явились к нам в дом? – спрашивает Эрин.
– Я же тебе говорила, я их привела, – напоминает Доджер.
– Мы первые их нашли, – вмешивается Ким. – Забежали в «Старбакс» за кофе, а они там. Младшенькая к нам подошла. Мы тогда не поняли, что в них есть что-то странное, просто люди, с которыми надо бы поговорить… – она опускает голову и заливается румянцем, и Гарри вдруг понимает, что им двоим должно быть очень одиноко.
С виду вполне нормальные подростки живут в одном доме с двумя воплощениями природных сил и одной… кем там у них считается Эрин – плохо, наверное, у них с нормальной социализацией.
Интересно, где их родители? Хоть у самого Гарри и было сравнительно благополучное детство, он понимает, что спрашивать о таком не следует.
Наверное, идея подружиться захватила Ким и Тима на те краткие четверть часа, пока они не добрались до фермерского рынка и не увидели, что Гарри против его воли втянула в разговор их жуткая старшая сестра. Сильно старшая. Гарри охотнее счел бы ее их мамой, но Доджер явно не сочетается с ролью матери. Нечестно получается, что тридцатилетний человек воплощает основополагающий принцип вселенной. Ей уже умирать скоро, придется новую подбирать.
А может, и нет. Прадедушка Гарри дожил до девяноста, а папа недавно ворчал, что скоро ему стукнет сорок. Может, Роджер и Доджер со своими жутковатыми рифмованными именами будут жить вечно, и Ким и Тим никогда не смогут завести друзей.
Вероятно, эта мысль сильнее бы опечалила Гарри, если бы он внезапно не задался вопросом: а как ему самому теперь заводить друзей, если всю зиму он будет лежать мертвым, а в оставшееся время тусоваться с антропоморфными воплощениями…
Пригладив руками волосы, Мелани принимается мериться взглядами с Эрин, та наклоняет голову туда-сюда, будто, глядя на Мелани под разными углами, может получить разную информацию. В конце концов Эрин, оглянувшись на Роджера, начинает массировать виски.
До Гарри доходит, что они все оглядываются на Роджера, даже Доджер обращается к нему перед тем, как принять решение.
Вокруг Роджера все и вращается, и, пусть они бы наверняка возразили, скажи им Гарри, что Роджер здесь главный, он точно главный. Интересно, знают ли они об этом. И согласны ли с этим.
– Мальчик естественный по своей природе, – говорит Эрин. – Генетика у него в таком же порядке, как и у всех прочих, то есть в полном беспорядке – результат естественного отбора и случайности. А вот девочка… Роджер, ее создали, и я узнаю почерк создателя. Возможно, она нам и не родная сестра. Но, несомненно, двоюродная. Ее создал из ничего алхимик, и было что-то еще.
Вид у Мелани становится встревоженный. Джек, прищурившись, оборачивается к Эрин.
– А тебе что известно об алхимиках? – требовательно спрашивает она.
– Мне известно, что меня замыслили Джеймс Рид и Ли Барроу и создала лично Барроу – сложила по кусочкам, чтобы я стала воплощением ее наиболее скромных и наименее безудержных желаний, – отвечает Эрин. – Позвольте представиться, я живое воплощение Порядка. Не очень рада с вами познакомиться.
Джек ошарашенно охает.
А вот Мелани, чуть приосанившись, внимательно смотрит на Эрин.
– Ты знаешь доктора Барроу? – спрашивает она таким жизнерадостным и легкомысленным тоном, что Гарри сразу понимает: ей очень хочется броситься вон из комнаты.
– Ли Барроу мертва, – чуть мягче отвечает Эрин, обращая взгляд на Мелани. – Она больше не причинит тебе зла.
– Я и не помню, чтобы она причиняла мне зло, – отвечает Мелани. – Иногда она приходила к отцу, и мне становилось не по себе, но она никогда ко мне не прикасалась. Временами было такое ощущение, что ей хочется это сделать, но я предпочитаю держаться подальше от взрослых, которым не доверяю.
– Кто твой отец? – спрашивает Роджер.
– Доктор Роланд Косгроув. Наверное, сейчас он очень за меня волнуется. Мы сбежали из дома, хотя должны были поехать на школьные танцы, а у меня… у меня больное сердце, и ничего такого я раньше никогда не делала. Он, наверное, боится, что я умерла, а Гарри сбежал, потому что не знает, куда девать труп, ну или как-то так.
– Или он алхимик, который тебя создал, как я давно вам твержу, и он не волнуется, а бесится, что научный проект сделал ноги, – говорит Джек. – Вероятно, твой отец сердится, но волнуется ли он? Нет. Не волнуется. Ты ему не дочь. Ты вещь, а поломанные вещи заменяют.
– Косгроув, – голос Эрин сочится ядом. – Помню его. Один из маленьких прихвостней Рида, вечно рассуждал о том, что, раз уж можно воплотить теоретические понятия вроде Хаоса, Порядка, Надежды и Честности, то можно создать и идеальные сосуды для природных проявлений. Например, для сезонов. Проводя свои исследования, он часто делился находками с Ридом, а Рид снабжал его семенами, которые легли в основу всех его работ.
С мгновение Гарри и Мелани смотрят на нее, онемев от услышанного.
К Мелани первой возвращается дар речи.
– Прости, ты знаешь отца?
– Это долгая история, девочка, но да, когда-то знала, еще до того, как мы прекратили перекраивать мир, – отвечает Эрин. – Для создания тебя и меня, вероятно, использовали один и тот же семенной фонд, поскольку Ли тоже заимствовала материалы у Рида. Но меня она выращивала сама – так, чтобы я смогла вместить в себя Порядок и прямые линии, а потом позволила убить мою вторую половину; он был тем же, что для тебя твое Лето, что для Роджера его Математика – и я осталась одна на белом свете.
Роджер и Доджер сникают.
– Мне так жаль! – восклицает Доджер. – Мы пытались поменять цифры еще дальше, но не ничего не выходит, даже если пожертвовать другими фигурами. Без тебя мы никак не сумели бы победить, не было такого сценария, а ты бы не примкнула к нам, будь он жив, но мы могли бы еще попытаться, могли бы…
– А я вам говорила, что вселенная – это не игра «Марио Карт». Нельзя постоянно обнулять ее и начинать заново просто потому, что вам не нравится, как все сложилось. В конце концов придется довольствоваться лучшим результатом из имеющихся. Вы спасли меня. Спасли Смиту. Вы не смогли бы спасти всех, и вы знали про риски, и если уж я простила вам смерть Даррена, то заткнитесь уже и простите сами себя, – отвечает Эрин без особой злобы. Она не сводит страшного взгляда с Мелани. – Извини. Эти безумные близнецы думают, что раз уж они воплощают две основополагающие силы всего сущего, то несут ответственность абсолютно за всех и вся. Очень скучно, банально и давно пора прекратить.
– Но мы правда отвечаем за все, – обиженно замечает Роджер.
– Именно поэтому тебе никого в постель больше и не затащить, – отвечает Эрин.
– Уж конечно поэтому, а не потому, что он круглосуточно семь дней в неделю поддерживает телепатическую связь с сестрой, – возражает Ким. – Девушкам же страшно нравится спать с парнями, которые тащат в постель сестер. Нас это заводит.
Эрин качает головой.
– Видите, какой у нас дурдом? Я тут точно в меньшинстве. Ли создала меня так, чтобы я могла стать только одной-единственной сущностью, и, когда я ею стала, она сочла эксперимент удавшимся и углубилась в другие свои проекты, а меня выпустили на волю, чтобы я следила за Роджером. Пока могла, я не давала ему проявиться, а когда удерживать его уже не было никакой возможности, помогла ему добраться до Невозможного города и зажечь сигнальные огни, чтобы Королева жезлов безопасно вернулась домой. И если вы ничегошеньки не поняли, не волнуйтесь. Поймете, если понадобится, и не поймете, если не понадобится.
– Мы знаем, что Джеймса Рида создала алхимик Асфодель Бейкер, – чуть сварливо замечает Мелани. – Но какое отношение к этому имеет мой отец?
– Алхимиком можно родиться, алхимика можно создать. Джеймса Рида и Ли Барроу создали, точно как и всех остальных в этой комнате, за исключением твоего парня и твоего служителя, – говорит Эрин. – А твой отец родился человеком. Обычным человеком, который раз столкнулся с алхимическим миром и подумал: «Ух ты, сколько власти, сколько произвола, а мне всего-то и надо, что засунуть подальше свою совесть, которая твердит, что не стоит ради собственной выгоды разбирать людей на части? Я в деле». Он и его жена были приспешниками Рида, когда проект Доктрины находился в самом разгаре – тогда они еще не знали, что все удалось.
Роджер, Доджер, Ким и Тим ежатся. Гарри хмурится. Что-то такое она говорит, в чем он пока не разобрался, и ему все кажется, что, когда разберется, горько пожалеет.
– Я же говорила тебе, что тебя создавали как идеальный сосуд, – голос у Джек гораздо более ласковый, чем привык слышать Гарри. – Именно поэтому ты постоянно тонешь в Зиме, хотя у тебя еще нет короны.
– А значит, мы, скорее всего, родня, – говорит Доджер. – Все до единой частички Асфодель Рид пустил в дело. Свои неудачные проекты он разбирал и из их частей создавал другие. Он создал меня и Роджера, Ким и Тим и даже вот Эрин. А поскольку твои родители использовали его открытия, он снабжал их семенным фондом. В буквальном смысле.
– Ужас какой, – говорит Мелани с такой интонацией, будто хочет сказать: «Не самая удачная идея». – А если бы я не получилась?
– В некотором роде ты и не получилась, поскольку роды у твоей матери начались не вовремя, – отвечает Джек. – Предполагалось, что ты вырастешь бок о бок с сестрой, и каждая из вас будет связана со своим сезоном.
Взгляд Роджера загорается любопытством. Джек качает головой.
– Потом, – говорит она. – Поверить не могу, что я отказываю Доктрине Этоса, но давай потом.
– Пусть ты и основополагающая сила вселенной, это совершенно не означает, что тебе положено все знать, – подкалывает брата Доджер.
Любопытство на лице Роджера сменяется раздражением.
– Я в курсе, – бормочет он с видом капризного ребенка, которому отказали в желанной игрушке.
Гарри не может позволить себе отвлекаться, ведь Мелани все еще смотрит на Эрин с восхищением, пусть и с толикой ужаса. С испугом в голосе она спрашивает:
– Так мой отец мне не отец? Мой отец – этот придурок Джеймс Рид?
– Вероятно, только такого титула Джеймс Рид всегда и заслуживал, ну, можно еще назвать его чудовищем, но нельзя сваливать всю вину на него, с таким же успехом можно винить тебя в том, что у тебя холодные руки, а меня – в том, что в продуктовом магазине я сразу начинаю выставлять специи на полке в алфавитном порядке, – говорит Эрин. – Его тоже создали, его собрала самолично Асфодель, и добрую половину времени он просто следовал указаниям, которые она оставила ему, когда ей пришла пора уходить. Я гораздо больше склонна винить людей вроде Роланда Косгроува, у них выбор как раз есть. Косгроуву не обязательно было становиться алхимиком, а даже если бы он считал алхимию своим призванием (допустим, он был одним из тех истово верующих, которые занимаются алхимией потому, что полагают своим долгом не дать волшебству уйти из мира навсегда), он и тогда мог бы иначе распорядиться собственной жизнью.
– Как будто волшебство может уйти из мира, – фыркает Ким. – Оно так завязано на все эти проявления и сосуды, что при всем желании не смогло бы ускользнуть. Но такого желания у него нет. Волшебство принадлежит этому миру, как и все остальное, и не собирается самоустраняться из уравнения.
– Все эволюционирует. Раньше волшебство было повсюду, необработанное, текучее, словно вода. Но слишком многие тонули, а ему ровно на то и хватало разумения, чтобы понять: превратишься в чудище в замке на холме – тебя сожгут. Так что оно становилось людьми, которые могли делать то, что казалось невозможным, но были просто-напросто продолжением собственной природы в пределах определенной узкой сферы; так волшебство стало алхимиками, которые, следуя правилам, могли менять мир глубоко и разнообразно. Разница между лесным пожаром и пламенем свечи не в их природе, но в размере и контроле.
– Мой отец был пламенем свечи.
– Свеча – это ты, – поправляет ее Эрин. – А твой отец был маленьким мальчиком с коробком спичек. И у мамы твоей имелся свой коробок. Я помню, как Рид и Ли обсуждали проект, в результате которого ты появилась. Если бы все прошло без осложнений, они запустили бы коронацию. Старый Зимний король был на их вкус недостаточно сговорчив. Чего-то хотел. Чего-то требовал. А Рид желал заставить всю вселенную проявиться, чтобы она оказалась у него на привязи.
Внезапно Гарри охватывает радость из-за того, что этого Рида постоянно упоминают в прошедшем времени. Был бы он сейчас здесь, во плоти, Гарри вряд ли бы устоял перед соблазном заехать ему в челюсть. Обычно он не склонен к насилию, но по их словам выходит, что всеми проблемами – во всяком случае, большей их частью – они обязаны Джеймсу Риду.
– Не думаю, что мне бы это понравилось, – вздыхает Мелани.
– Не понравилось бы, – соглашается Тим. – Они предпочитали создавать людей парами. Этому Рид научился у Асфодель. У сотворенного человека непременно должна быть копия – тот, кем он дорожит, ради кого готов кровью истечь. Потому что того, кому есть что терять, легко контролировать.
Ни слова не говоря, Ким берет его за руку, и перед Гарри еще немного приоткрывается их история, в таких жутких намеках, что о ней невозможно думать без содрогания.
– А еще я помню, как проект Косгроува посыпался, – продолжает Эрин. – Как поживает твоя сестра?
– Мертва, – не моргнув глазом отвечает Мелани. – Может, ты не так уж хорошо и помнишь.
– А может, кое о чем он не потрудился тебе рассказать. Они надеялись спасти хоть что-нибудь, даже если у них не получились идеально сбалансированные сосуды. Если верить Ли, Роланд и Ариадна были равноправными партнерами; после смерти Ариадны он не мог начать все заново: пришлось бы уговорить другую женщину стать матерью его детей; к счастью для женщин, будущему инкубатору сезонных сосудов, алхимически созданных для идеального баланса, нужно пить множество мерзких зелий и справлять целую кучу нелепых ритуалов, так что вовлечь в это кого-нибудь обманом невозможно. Есть множество женщин-алхимиков. Но чаще всего им хватает ума не превращать свои чрева в лаборатории. Значит, чтобы доказать свою теорию, Косгроуву пришлось работать с тем, что было: с одной маленькой девочкой, про которую все знали и которой фактически и символически вонзили в сердце кол прямо при рождении, и второй маленькой девочкой, о которой не знал никто и которая официально считалась мертвой, хотя в ней алхимическими средствами поддерживали жизнь.
Мелани моргает, ее широко распахнутые глаза невидяще смотрят в пустоту.
– Моя сестра не умерла?
– Разве что это случилось уже после того, как я покинула лабораторию, – отвечает Эрин. – Дело было давно, они тогда как раз расспрашивали твоего отца после смерти Ариадны. Не могу с уверенностью утверждать, что вторая девочка не умерла в младенчестве. Но у них имелись на нее планы. Если бы она выжила, то в один прекрасный день стала бы Летней королевой и сбалансировала бы тебя.
– Вот почему вы так легко запараллелились, – в голосе Джек слышится облегчение, будто она наконец разгадала жуткую загадку. – Ты была изначально к этому предрасположена. Везде, где пишут о древних коронациях, сказано: если два претендента объединили усилия, а потом один погиб, не успев сблизиться с параллелью настолько, что его смерть неизбежно вызвала бы смерть другого, оставшийся в живых претендент гораздо быстрее найдет себе новую параллель. Ведь он уже знает, каково это – когда ты не один.
– И поэтому она так глубоко погружается в Зиму? – спрашивает Гарри.
Ему хочется схватить Мел и сбежать, хочется сказать этим странным серьезным людям, зацикленным на космологии (вряд ли он когда-нибудь до конца все это поймет), что с него хватит, спасибо, он обойдется без этого специфического сорта безумия. Но он не может. Гарри видел уже слишком много, все эти разговоры не объяснишь простым заблуждением: он знает, что все происходит на самом деле, нравится ему это или нет.
И он не уверен, что Мел пошла бы за ним, реши он сейчас сделать ноги. В этой дикой истории замешаны ее родители, оба – отец, от которого она убежала, и мать, которую она никогда не видела, а потому всегда боготворила; хуже того, тут замешана ее сестра-близнец, а Мел всю жизнь неосознанно соревновалась с ней, с девочкой, которой на роду было написано стать ее лучшей подругой и доверенным лицом, которая должна была быть с ней рядом всегда и везде, если бы не умерла при рождении. И вот теперь Эрин говорит, что она не умерла и, возможно, бродит где-то поблизости; если это так, она тоже будет бороться за Лето.
Гарри надеется, что Мел еще не пришла к тем выводам, к которым пришел он сам, ведь он помнит, что корону получит только один претендент, остальным придется либо отречься, либо умереть. А он не может отречься прямо сейчас, не убив при этом Мел.
Если бы ее параллелью была сестра, он мог бы отойти в сторону, но, поскольку в этом диком противоречивом мире, куда их втянуло, буквально все заканчивается смертью, Гарри трудно поверить, что ему вот так просто позволили бы отойти в сторону, даже пожелай он того. А он и не желает. Хочет ли Гарри быть Летним королем? Уверенности у него нет. Это серьезные перемены, причем такие, из-за которых ему вряд ли удастся поступить в колледж, дальше играть в футбол, встать во главе семейной компании. В его будущем всегда были два нерушимых столпа, без которых он не мог его представить: Мелани и Вид-на-замок. Вот уже много лет Гарри пытался примириться с мыслью, что потеряет первый. А теперь ему, возможно, удастся его сохранить, но при этом он потеряет второй.
Получить желаемое тяжко и удивительно жутко, а значит, осуществить свое самое заветное желание и сбежать, видимо, не выйдет.
Кто-то кладет руку ему на плечо. По привычному ощущению (как будто коснулся ледяного крошева) Гарри узнает Джек. Он поднимает на нее взгляд, девочка смотрит на него сверху вниз, потому что он сидит. На ее лице столько сочувствия, что это больно царапает.
– Эй. Это, похоже, надолго, а у Мелани явно тысяча вопросов. Не хочешь выйти со мной на пару минут отдышаться?
Гарри открывает рот, чтобы возразить, но потом одергивает себя, встает и смотрит на Эрин, ожидая услышать ответ на свой последний вопрос. Она бестрепетно встречает его взгляд.
– Сомневаюсь, что тебе удастся не дать ей утонуть, даже если привяжешь ее за ноги к облакам, – фраза выходит удивительно поэтичной и совсем не удивительной. Эрин просто подтвердила то, что Гарри и сам уже знает. Мелани была создана, чтобы удерживать в себе Зиму, чего нельзя сказать о Гарри и Лете. Она будет тонуть и дальше. Уходить глубже и глубже, пока от девушки, которую он любит, не останется одно лишь лицо.
Если бы Гарри нужно было только лицо, он мог бы найти кого-нибудь похожего. После смерти родителей он унаследует такие деньжищи, что вполне сможет заплатить, чтобы другая женщина выглядела так же.
Он уже потерял Мелани.
– Ладно, – он позволяет Джек увести себя из дома, прочь от этого алхимического безумия, обратно к солнцу.
Мелани наблюдает, как он уходит рука об руку с ее служителем, и очень жалеет, что ей не хватает духу последовать за ним. Она так вымоталась. Она ошеломлена. Ей нужно понять то, что пытается растолковать Эрин; ей неожиданно кажется (и это очень реальное и конкретное предчувствие), будто от этого зависит ее жизнь.
– Хорошо, – говорит она. – Короче говоря, мои родители были алхимиками и работали на доктора Джеймса Рида. Они хотели создать идеальные сосуды для Лета и Зимы, но что-то пошло не так, в итоге у меня отказало сердце, а мою сестру сочли мертвой. Но она не умерла, и все это время отец втайне растил ее, а мне говорил, что я единственный оставшийся в живых ребенок с генетически унаследованной болезнью, потому что… А вот почему? И связан ли как-то тот факт, что моя сестра не умерла, с тем, что служитель Гарри так и не объявился?
– Возможно, – говорит Эрин. – Твоя сестра, если она еще жива (сейчас я не знаю наверняка, знаю лишь, что она была жива, когда твой отец забрал тебя домой из больницы и явился отчитываться перед Ридом и Ли), была создана идеальным сосудом для Лета, а ты – идеальным сосудом для Зимы. Если она оказалась поблизости, вполне вероятно, что Кукурузная Дженни, которая могла бы прийти на помощь Гарри, притянулась к ней.
– Джек говорила, что вот уже много лет все Ледяные Джеки, которые пытались ко мне пробиться, исчезали, и только ей удалось пробраться ко мне в комнату.
– Логично. Меньше всего алхимику нужно, чтобы его подопытные слишком много знали. У подопытных, которые что-то знают, часто появляются разные соображения о себе, они хотят, чтобы с ними хорошо обращались, могут вдруг отказаться участвовать в человеческих жертвоприношениях, убивать людей без особой нужды и вообще делать то, что требуется для проявления, – Эрин пожимает плечами. – Даже если нет никаких гарантий, что скоро начнется коронация, претенденты должны хоть чуточку понимать, кто они такие. Кем могут стать. Если твой отец не давал Джекам к тебе приблизиться, он мог точно так же не пускать к твоей сестре Дженни. А значит, Дженни в округе и не было и до твоего парня они тоже не могли добраться.
– В итоге Гарри вляпался во все это, и у него нет даже болтливого помощника, который обучил бы его и объяснил, что происходит.
– Ага. Понимаю, тут есть над чем подумать, уверена, твоя Джек делала все возможное, чтобы ты все поняла, но она действует изнутри системы, а мы вне системы. Так проще.
– Больше не могу это слушать, – внезапно говорит Тим и выходит из комнаты.
Ким медлит, разрываясь между братом и остальными, потом бросается за ним следом.
«У кого-то хватает сил отправиться вслед за любимым», – отстраненно думает Мелани, хотя, наверное, связь между братом и сестрой сильнее, чем между двумя влюбленными школьниками. Наверное, на это и полагался ее отец. Внезапно все его попытки растащить в стороны ее и Гарри предстают в новом свете: он действовал не как заботливый отец, пытающийся оградить единственную дочь, а скорее как ученый, пытающийся устранить из лаборатории нежелательный элемент.
Должно быть, он пришел в ужас, когда Мелани явилась домой из садика, а на ее папке для цветной бумаги мелком был записан телефонный номер претендента на Лето. У Мелани до сих пор есть эта папка – хранится под кроватью в коробке с разными дорогими сердцу вещицами. Вернее, хранилась, пока Мел не похватала первые попавшиеся пожитки и не сбежала навсегда из дома. Наверное, ей больше не принадлежит все то, что она бросила. Может, так она должна почувствовать себя свободной.
Но не чувствует. Она чувствует ужас, все сегодняшние события вызывают ужас. Все, что случилось после мотеля, когда веселое и странное путешествие съехало прямиком на дорогу в ад. У Мелани на руках кровь, у Гарри тоже, она больше не знает, в кого превращается, знает только, что подумала, что тот парень собирается ее убить, и в ней огромной волной поднялся холод и утянул ее за собой, а дальше вплоть до той самой зоны отдыха, где Гарри и Джек удалось вернуть ее к самой себе, Мел наблюдала за происходящим будто сквозь толстую неровную ледяную стену, которую не могла пробить, как не могла и сказать, что заперта внутри.
Неужели теперь это неизбежно? Неужели она заледенеет, что бы ни делала? Мелани не хочет умирать, но не уверена, есть ли какая-то разница, если, оставшись в живых и получив Зимнюю корону, она окажется в том далеком мерзлом месте, откуда она видит страдания любимых, но не может их коснуться, не может к ним вернуться, не может быть рядом.
Мелани спокойно смотрит на Эрин и говорит:
– Я должна получить корону, или я умру.
– Да, – соглашается Эрин. – Строго говоря, ты умерла сразу после рождения, но Зима поддерживала в тебе жизнь, чтобы у нее был запасной вариант, если что-то случится с Зимним королем. Оно и случилось (насколько я слышала, это был обширный сердечный приступ), он вышел из игры, и Зиме нужна ты. Поэтому она поддерживает тебя. Ты лучшая из всех имеющихся претендентов.
– Коронация – дело кровавое, верно? – спрашивает Роджер. – Это я вычитал в тех книгах, где она хоть как-то упоминается. Таких немного. Если ты получишь корону, то будешь первым алхимически созданным монархом. По большому счету, алхимиков мало интересует то, что они не могут контролировать. Как только они поняли, что не смогут отобрать короны у воплощений, как бы ни старались, то перестали обращать на вас внимание.
– Забавная формулировка, – сердито замечает Мелани. – Ты всегда так дипломатично выражаешься?
– Он живое проявление Языка, но при этом на удивление часто ляпает невесть что, – говорит Доджер. – Эдакий щеночек, которого так и не сводили на тренировочную площадку.
– Будешь у меня месяц на китайском изъясняться, – добродушно грозит ей Роджер.
– Тебе так нравится препираться? – спрашивает Доджер. – Просто уточняю, потому что выходит так: «Да-да, умненькая моя, красивенькая и во всех отношениях гораздо более замечательная сестренка, я так устал от того, что законы физики хотят со мной поговорить».
– Детишки, – устало и угрожающе одергивает их Эрин и поворачивается к Мелани: – Это мое наказание за то, что так долго работала с алхимиками. Меня обучали на лабораторную зверюшку, но все-таки я далеко не сразу решилась укусить кормившую меня руку. И в награду получила этих двоих. Они-то считают себя очень забавными, – она натянуто улыбается Роджеру и Доджер. – А сами ничуть не забавные.
– Да брось, – не соглашается Роджер. – В награду мы перематывали время снова и снова, пока не сумели обставить все так, чтобы ты пережила разгром лаборатории Рида и освободилась.
– Ну да, – Эрин снова поворачивается к Мелани: – Можешь ответить на его вопрос.
Мелани хмыкает.
– Джек говорит, что коронации не обязательно должны быть кровавыми. Последняя произошла в Северной Америке три сотни лет назад, и она была кровавой, но можно отказаться от короны. Не обязательно ее забирать, а значит, претенденты могут ее отвергнуть. Все, кроме меня. Если я откажусь, Зима из меня уйдет и шок от коронации меня прикончит.
– Ходячая мертвая девочка, – одобрительно кивает Доджер. – Очень мило.
– Как думаешь, сможешь пробиться к финишу? – спрашивает Роджер. – Ты нацелена на победу?
Мелани вспоминает то мерзлое место, где ей так ненавистно пребывать в холодной непрошибаемой глубине.
И вспоминает Гарри, как она его любит, на что готова, чтобы остаться с ним.
– У меня нет выбора, – говорит она.