Два дня они медленно едут через Северную Калифорнию, два дня останавливаются во всех зонах отдыха и на всех заправках, два дня не рискуют подолгу задерживаться на шоссе, и вот наконец на горизонте появляются яркие огни области залива, вернее, появились бы, будь сейчас ночь. Но солнце высоко в небе, и земля купается в его водянистом свете. Только эпитет «водянистый» хоть как-то связывает это место с водой: с самой границы штата ни разу не шел дождь, и для двух подростков из дождливого Портленда такая погода посреди февраля – страшное чудо. Они не знают, как с ним быть.
И снова Джек оказывается самой умудренной из всех и напоминает, что зимой дождь идет не везде, кое-где он не идет вообще никогда, и раз уж в этой части Калифорнии вот уже несколько десятилетий регулярно приключается засуха, пожалуй, даже хорошо, что дождя сейчас нет.
– Навыки вождения у калифорнийских водителей водорастворимые, – Джек повторила это уже столько раз, что Мелани и Гарри могут процитировать ее, даже когда, толком не проснувшись, бредут обратно к машине после ночи, проведенной в затрапезном мотеле, по сравнению с которым тот первый кажется настоящим курортом.
(Около трех пополудни на следующий день после того, как они вернулись на шоссе, они заезжают на парковку того самого мотеля; Гарри, каменея от ужаса, протягивает портье кредитку, ожидая, что вот сейчас ее отклонят, но все проходит без сучка без задоринки, им вручают ключи от такой маленькой и грязной комнатушки, что там даже пауков по углам нет, у пауков ведь тоже есть принципы, и они, вероятно, селятся в более пристойных местах. Например, на помойках. Зато есть крыша над головой, и она не течет, есть дверь, и она запирается на замок, есть душ, пусть даже Мелани соглашается залезть в него, только если дверь останется приоткрытой и она будет разговаривать с Гарри. Ему в конце концов приходится зайти в ванную – помочь Мел смыть шампунь с волос: израненные ноги ее уже не держат.)
(Гарри невыносимо видеть, как Мелани больно. Но он все-таки испытывает некоторое облегчение: она не может подолгу стоять, он ей нужен. Если Мел не чувствует боли, значит, Зима берет над ней верх, а ему больше нравится человеческая девушка, а не ледяная кукла, материализующая из воздуха снежинки и бестрепетно ступающая по битому стеклу.)
(В том крошечном затрапезном мотеле, пусть и не совсем безопасном, они спят крепко, а потом ночью по очереди дремлют за столиками в уголке фуд-корта на стоянке для грузовиков, по очереди же пьют крепкий горький кофе, стараясь не заговаривать о важном. Уж точно не о Годовом круговороте и силе сезонов. По собственному горькому опыту Гарри знает, что люди редко слышат то, чего им слышать не хочется, но Джек очень устала и не готова снова обучать их основам мироустройства, заставлять ее было бы жестоко.)
Когда на горизонте вширь и ввысь раскидывается стальной стеклянный Сан-Франциско, все чувствуют страшную усталость, все вымотаны и готовы рухнуть при малейшем усилии.
Может, именно поэтому Джек, просунувшись между сиденьями, кладет руку Гарри на плечо и говорит тихим взволнованным голосом:
– Не надо ехать в Сан-Франциско.
– Там следующий противник? – Гарри ничего не чувствует, но ведь и не должен чувствовать, если там поджидает претендент на Зиму, правильно? Мелани и Джек бы почувствовали, а он ощутит что-нибудь, только если в драку ввяжется еще одно потенциальное Лето. Джек с Мел и Гарри работают друг для друга системами раннего оповещения.
– Возможно. Но мы пока слишком далеко, точно сказать не могу.
– Тогда почему?..
– Потому что Мел заснула. – Гарри недоуменно молчит, и Джек вздыхает. – Она вымоталась, да и ты ничем не лучше. Я сама вымоталась. А если где-то в окрестностях и есть претенденты, они, вероятнее всего, в Сан-Франциско. Сегодня День святого Валентина. Вы заслужили передышку.
Гарри подозрительно косится на Джек в зеркало заднего вида.
– Вот уж от кого я не ожидал милосердия и понимания.
– Если Мел устала, такая Мел не сможет противостоять Зиме, а нам обоим нужно, чтоб она смогла. Если Гарри устал, такой Гарри не сможет вытащить ее обратно, когда она начнет ускользать. Весь смысл в том, чтобы вы оба воплощали ваши сезоны, а не в том, чтобы они вас поглотили. Помоги мне помочь ей, а для этого помоги сам себе.
– Наверное, это все очередная чушь, но я слишком устал, – Гарри тяжело вздыхает, и этот вздох будто проходит через все тело от пят до макушки. – Ладно, не поеду в Сан-Франциско, а куда ехать? Попробуй только сказать «Лос-Анджелес», и, хоть ты и малышня, я тут же сверну на обочину и так тебя отлуплю – два дня ходить не сможешь.
Если уж Гарри угрожает расправой, значит, он еще больше вымотался, чем опасалась Джек. Она откидывается на сиденье, от греха подальше, выглядывает в окно и читает надпись на первом же зеленом дорожном указателе.
– В Беркли, – говорит она, надеясь, что в ее голосе достаточно уверенности. – Едем в Беркли. Город сравнительно большой: там найдется место для ночевки; и сравнительно маленький: вряд ли там в засаде поджидает претендент.
– Прекрасно, Беркли, – без особого воодушевления отвечает Гарри. Он устал. Он просто хочет, чтобы все закончилось.
Но чем дальше, тем больше ему кажется, что все закончится еще очень нескоро.
Путь до Беркли занимает около часа. Съехав с шоссе, они оказываются в джентрифицированной части города: старое паровозное депо соседствует с роскошными магазинчиками, деревья благодаря стараниям умелых рук выглядят чуть одичавшими. Ухоженные люди с такими же ухоженными собачками расхаживают по гладким ровным тротуарам, толпятся перед маленькими несетевыми кафе с мороженым, все так похоже на Портленд, что Гарри внезапно охватывает тоска по дому.
Ну что ж, он ведь подумывал выбрать колледж поближе к бабушке с дедушкой. Может, этим нелепым приключением вселенная говорит ему: ты не создан для путешествий. Может, он один из тех счастливчиков, которые родились там, где им лучше всего.
А может, вселенная говорит: ты будешь счастлив, куда бы ни отправился, и, как только появится такая возможность, нужно сразу ехать в Вид-на-замок, к любимым залам с ни на что не похожими интерьерами. Гарри бросает взгляд на Мелани: она мирно спит на пассажирском сиденье, прижалась щекой к окну, рот приоткрыт, на подбородке блестит тоненькая ниточка слюны. Он думает, что, пока Мел с ним, он может быть счастливым где угодно.
Может быть счастливым прямо здесь.
На узеньких засаженных деревьями улицах припарковаться негде, тут полно людей, у которых есть планы на День святого Валентина, которые не бегут, спасая жизнь, перед лицом такой огромной силищи, что ее невозможно даже осмыслить. Гарри едет дальше – судя по знакам, в сторону местного университета; он подумывал сюда поступить, но потом понял: если получать степень по лесоводству в колледже, где есть собственный клуб по экологии и биологическому разнообразию, то, вероятно, однокурсники рано или поздно выяснят, что он собирается рубить деревья, и все четыре года покоя ему не дадут. Его семья всегда старалась ответственно обращаться со своими владениями и рубить деревья так, чтобы не навредить окружающей среде, но невозможно управлять лесозаготовительной империей и вовсе ничего не рубить. Гарри обдумывал поступление в Беркли, но этот колледж не для него.
Он даже не ездил его смотреть. И сейчас чувствует, как в груди поднимается крошечный пузырек волнения. Почти нормальная жизнь. Они едут вдоль западного побережья, осматривают колледжи, только и всего, и немного приключаются в процессе. Если он самому себе это скажет достаточно громко, может, и удастся притвориться, что он по-прежнему тот старый Гарри, который никого не убивал, который даже не знает, каково это – когда у тебя на руках горячая, липкая, остывающая кровь, который не замарал себя несмываемым пятном.
Гарри скучает по старому себе. Он и не знал, что такой старый Гарри был, пока не убил его вместе с тем парнишкой, чье имя, скорее всего, никогда не узнает (как мимоходом заметила Джек, это имя больше не имеет значения; она говорила, что асценденты не убивают, но так хладнокровно смотрела на трупы, что Гарри не совсем ей верит. Этот ребенок точно встречался со смертью, это несомненно, вот только непонятно, была ли Джек ее причиной или просто столкнулась по дороге, Гарри не знает, насколько это важно, и, возможно, эта неопределенность и беспокоит его больше всего).
Магазинчики заканчиваются вместе с остатками старой железной дороги, им на смену приходят буколические заросшие деревьями улочки и эксцентричные домики, еще больше напоминающие Портленд. Они похожи и в то же время не похожи на родной штат Гарри: в Орегоне нет такого количества секвой, нет высоких крылечек со ступеньками. Многие домики кажутся шаткими, как будто их строили детишки, чтобы потом быстренько развалить, а здесь ведь часто случаются землетрясения.
Крошечные прямоугольные дворики, несмотря на засуху, заросли зеленью, на грядках полно овощей, на клумбах цветы. Такого количества помидорных кустов в феврале Гарри никогда еще не видел: наверное, зима здесь очень мягкая, раз столько всего цветет. В Калифорнии люди утратили всякую связь с годовым круговоротом и отслеживают сезоны лишь по календарю.
Нет, он не смог бы здесь учиться. Здесь нет нормальной смены сезонов, и Гарри бы не выдержал, с короной или без.
Впереди университет: многочисленные приземистые здания, посредине башня с часами, вся в лесах. Очевидно, ее реставрируют. Кажется, сюда ведут все дороги, но ни одна по прямой; улица, по которой едет Гарри, два раза разветвляется, и вот они уже среди лавочек, меньше похожих на бутики и больше – на обычные центральные магазины. В них по-прежнему чувствуется что-то старомодное, и Гарри это нравится.
Современные глянцевые города для него слишком чужие, он предпочитает места, которые будто выросли сами собой, от которых есть ощущение, что здесь действительно живут люди.
Еще один поворот, и Гарри улыбается удача: машина отъезжает, и освобождается парковочное место. Он аккуратно встает туда, глушит двигатель и поворачивается к Джек.
– Годится?
Та кивает, тогда Гарри вытаскивает ключи, засовывает их в карман, а потом трясет за плечо спящую Мелани. Ее кожа холодит пальцы: не прохладная – холодная. Он не уверен, что когда-нибудь к этому привыкнет.
– Эй, солнце, пора вставать, – говорит он как можно более веселым тоном. – Мы на месте.
Мелани тихонько стонет, ей не хочется просыпаться. Гарри не понимает, как она умудряется спокойно спать, пристегнутая к сиденью, но потом ему приходит в голову, что это мало чем отличается от сна на больничной койке. Эта мысль Гарри не нравится, и он отбрасывает ее в кучу к остальным неприятным мыслям, отложенным на потом. В один прекрасный день они слипнутся в одну огромную супермысль, совершенно чудовищную, слишком большую, чтобы ее можно было отбросить, и вот тогда ему конец. Но пока ничего такого не произошло и сегодня уж точно не произойдет, так что он опять трясет Мелани за плечо.
– Мел, милая, давай просыпайся. Тут есть «Старбакс».
Она открывает глаза.
– Настоящий кофе? Не как горелая кошачья моча на вкус?
– Рад слышать, что у тебя погибли еще не все вкусовые сосочки, – говорит Гарри. – Да, настоящий кофе и столько взбитых сливок и сиропа, что уже и кофе не кофе.
В Портленде не так зациклены на кофе, как в Сиэтле, но у них достаточно отдельных кофеен и кофейных лотков, которые выживают несмотря на большие сети, поэтому Гарри всегда чувствует себя немножечко предателем, если идет в «Старбакс». Но «Старбакс» есть в вестибюле больницы, и Мел сто лет как на него подсела, пусть даже доктора твердят, что никакого кофеина ей нельзя. Она в основном пьет бескофеиновый и какао и оправдывает свою любовь к «Старбаксу» тем, что, куда бы она ни пошла, он везде одинаковый, а она заслуживает хоть немного предсказуемости.
На нынешнем этапе они оба ее заслуживают.
– Джек, идешь? – спрашивает Гарри, открывая свою дверь.
– Куда она, туда и я, – Джек быстренько перелезает на другую сторону сиденья, чтобы выйти не на проезжую часть, а на тротуар. Приятно, когда она не забывает притворяться, будто ей есть дело до собственной безопасности, даже если Гарри не верит, что она это всерьез. Джек считает себя неуязвимой. Гарри думает, что, если бы кутерьма с сезонами началась, когда ему было двенадцать, он тоже считал бы себя неуязвимым.
Господи, если среди претендентов на корону окажутся двенадцатилетки, что же ему тогда делать?
Вероятно, остается только умереть. Он не может сражаться с двенадцатилеткой. Он же не бессердечная скотина.
Выходя из машины, Мелани чуть прихрамывает, Гарри чувствует себя мерзко, потому что ему приятно это видеть. Если она хромает, значит, ощущает боль, а если ощущает боль, значит, это по-прежнему его Мел. Гарри рад, что она может ходить сама, даже если ей при этом больно. Мел всегда плохо переносила вынужденную неподвижность. В том числе и поэтому болезнь была для нее таким наказанием.
Теперь Гарри знает, что эта болезнь не была предначертана ей с рождения, но является результатом действий ее отца, и жалеет, что был с ним вежлив. Не очень-то благоразумно ругаться с отцом своей девушки, но как приятно воображать это теперь задним числом.
Подзуживаемая мыслями о кофеине, Мелани топает прямиком к «Старбаксу» и останавливается возле двери, поджидая Гарри и Джек. Она кладет руку на ручку, загородив вход; оглядывается через плечо и, когда Джек и Гарри подходят ближе, с лучезарной улыбкой распахивает дверь, они окунаются в аромат кофе, сахара и сдобы. Знакомый приятный аромат. Такой же знакомый и приятный, как образ Мелани, заманивающей Гарри в «Старбакс».
Отбросив подальше мысли о коронах и коронациях, сезонах и жертвах, он заходит внутрь. Время пить кофе.
Перед прилавком почти никого нет. Очередь движется быстро, и, подойдя к кассе, донельзя радостная Мел с ослепительной улыбкой щебечет:
– Большой горячий шоколад со вкусом имбирного пряника, дополнительная порция сиропа, дополнительная порция взбитых сливок, а сверху, пожалуйста, полейте шоколадным сиропом.
Если бариста и ужаснулась тому, сколько сахара будет у Мел в чашке, она этого не показывает – принимает заказ и глазом не моргнув, даже когда Гарри весело добавляет:
– Черный кофе, большой, чтобы хватило места для сливок и сахара, и вот ей, что захочет, – он указывает на Джек.
Девчонка заказывает еще одно жуткое зелье из сиропа и сахара, хотя в ее порции все-таки есть настоящий кофе, и, словно поддразнивая Гарри, три разных печенья с витрины в придачу. Гарри расплачивается, они забирают заказы, ждут, когда он добавит сахар и сливки, а потом устраиваются за столиком возле окна. Джек тут же снимает крышечку со стаканчика и обмакивает печенье в кофе.
– Кофе – хорошо, – вздыхает она, кусая размякший краешек.
– Не уверен, что твой напиток можно считать кофе, а если в напитке Мел он вообще есть, значит, они напутали с рецептом, – спокойно замечает Гарри.
– Да мне плевать. Я не отказываюсь от своего утверждения – я права. Кофе – хорошо.
– Как скажешь.
В «Старбакс» заходят двое подростков, с виду ровесники Гарри и Мел; у девушки удивительные волосы, таких Гарри раньше никогда не видел. Длинные и белые с желто-зеленым отливом, и, если судить по ресницам и бровям, это невероятный, но естественный цвет.
При виде нее Гарри ничего не ощущает, никакой связи с Летом, но с такими волосами она просто обязана быть с ним связана. Вот уж точно летнее дитя. Гарри смотрит на Джек, вопросительно подняв брови. Та качает головой.
– Я бы не смогла определить, – отвечает она, понизив голос (они ведь в общественном месте, и здесь гораздо больше народу, чем на той стоянке для грузовиков, где они провели ночь). – Я могу определить только свой сезон. Мальчишка, который с ней, не Зима, если ты об этом. Они не ищут здесь других претендентов. Если она в одиночку охотится на Лето, да еще и приятеля прихватила, то продвинулась недалеко, и им очень повезет, если дотянут до весны, – Джек говорит как бы между делом, будто все это совершенно разумно и логично.
Но все совершенно нелогично. Гарри отпивает кофе, не чувствуя вкуса, и наблюдает, как белокурая девушка с другом подходят к стойке. Одеты они вполне по сезону: фланелевые рубашки и синие джинсы; у парня темно-каштановые волосы и дружелюбное лицо. Если бы не разный цвет волос, Гарри принял бы их за брата с сестрой; когда удается разглядеть глаза мальчишки за стеклами очков в тонкой оправе, он решает, что волосы у девушки все-таки крашеные – ведь глаза у этих двоих одинаковые: чистый светло-коричневый цвет – подслащенный медом виски.
Существуют, конечно, цветные контактные линзы, но цвет слишком уж странный, проще поверить, что девушка где-то раздобыла белую тушь, хотя Гарри такой никогда не видел. Подростки о чем-то болтают, сдвинув головы, едва не соприкасаясь ими, и Гарри бы не пялиться на незнакомцев, но он пялится. И в это мгновение до боли им завидует. У них нормальная жизнь. И у него неделю назад была такая же, а теперь уже никогда не будет.
Либо он умрет, либо станет живым Летом, без вариантов. В первом сценарии впереди лишь тьма, во втором они с Мел будут жить долго и счастливо и, вероятно, не смогут учиться в колледже, ни вместе, ни по отдельности. Будущее – неизведанный край, и Гарри даже не берется гадать о том, что оно ему преподнесет.
Мел легонько хлопает его по плечу.
– Вернешься к нам или так и будешь пялиться на другую девушку? – тихонько спрашивает она.
Гарри поворачивается к ней и удивленно моргает. Мел смотрит на него чуть сердито и чуть весело, Гарри понятно, что на самом деле она вовсе не волнуется, а ей понятно, что волноваться не о чем. Он морщит нос, а потом, перегнувшись через стол, целует Мел в губы.
Губы у нее на вкус как шоколад, как сахар и взбитые сливки и как бальзам для губ, которым она мажется в поистине безумных количествах. Гарри никогда не понимал, как вообще можно есть с таким толстым слоем мятной помады на губах, но, видимо, в конце концов привыкаешь к такой приправе.
Мелани со смехом отстраняется.
– А это еще за что?
– За тебя. За меня. За нас обоих, за то, что мы здесь, вместе, не в больнице, не лежим мертвые в каком-нибудь захудалом мотелишке.
Гарри не говорит ей, что теперь он больше всего боится не ее смерти, теперь он боится ледяной тишины и зависших в воздухе снежинок. Ему и не надо ничего говорить. Они так давно вместе, что некоторые страхи понятны и без слов, Мелани кивает, в ее глазах тоска и жажда, потом перегибается через стол и целует Гарри.
На этот раз поцелуй получается более долгим и медленным, будто они дают друг другу попробовать свои напитки, а когда он прекращается, Джек за столом уже нет. Вот ее чашка, значит, девочка им не примерещилась. Оглянувшись, Гарри видит, что Джек что-то тихонько обсуждает с теми подростками. Удивительно.
– Раньше она никогда не стремилась подружиться с незнакомцами, – замечает он.
– Разве что с нами.
– Ага, но мы-то вместе увязли в огромной метафизической хренотени, так что вряд ли считаемся.
Гарри делает большой глоток кофе, чтобы скрыть тревогу, вызванную тем, что Джек нет поблизости. Последний раз, когда она отошла, ему пришлось убить человека. Вряд ли стоит опасаться нападения в «Старбаксе», да и жáра он сейчас не ощущает, но все равно неприятно, и Гарри испытывает несказанное облегчение, когда Джек, помахав на прощание новым знакомым, возвращается за столик.
– Насколько я поняла, прямо за углом очень симпатичный фермерский рынок, – говорит она. – В Калифорнии такие рынки круглый год, потому что местные – все поголовно чудаки, да и климат подходящий. Но в основном, конечно, виноваты чудаки. В любом случае, вряд ли здесь произойдет сражение, а нам всем неплохо бы размяться и походить. Нельзя же вечно сидеть в машине.
Гарри хочется возразить: именно когда они выбираются из машины, их и пытаются убить. Убитым он быть не желает, поэтому машина теперь – самое лучшее место на всем белом свете. Но в ней уже чувствуется тот неотвязный запашок, который ассоциируется у Гарри с долгим путешествием, и, если он поскорее не выберется на воздух, нос вывернется наизнанку.
Он обожает свою машину. Но прямо сейчас неплохо бы прогуляться.
– Конечно, – говорит он. – Почему бы и нет.
Лицо у Мел озаряется радостью. Джек довольно кивает.
– Класс, – говорит она. – Ким сказала, он еще часа два открыт.
Видимо, Ким – та белокурая девчонка, хотя они же в Калифорнии, так что кто знает?
– А ты ее, часом, не спросила, красит она волосы или нет? – интересуется Гарри.
Джек удивленно моргает.
– Нет. А зачем мне такое спрашивать?
– Незачем.
Ну что ж. Некоторые вопросы обречены остаться без ответа, решает Гарри.
Мелани встает, Гарри за ней, Джек, замешкавшись, собирает обкусанное печенье и идет следом за ними к дверям, в это время двое подростков как раз добираются до стойки и делают заказ.
Фермерский рынок действительно обнаруживается всего в паре кварталов, хотя по прямой никак не дойти: им приходится несколько раз останавливаться и спрашивать дорогу. Мелани одета слишком легко даже по местным меркам, и, когда второй по счету человек замечает, многозначительно глядя на Гарри, что ей, наверное, зябко, тот стряхивает с плеч куртку и галантно накидывает ее на Мел.
Она закатывает глаза и с упреком говорит:
– Из нас двоих это тебе на самом деле холодно.
Они идут по дороге, а потом через парк, к рынку.
– Да, но ты же не хочешь, чтобы нас здесь запомнили, – возражает Гарри. – Мы и так достаточно странные.
– Это же Калифорния и Беркли, – встревает Джек. – Мы сейчас прошли мимо парочки в черном: спорим, они собрались играть в пятнашки на местном кампусе, притворяясь вампирами. Так что нас уж точно никто не запомнит.
– Чувствуешь других претендентов?
– Ни единого. Расслабься, Летний мальчик. Нас ждут покупки.
Впереди фермерский рынок: веселенькие полосатые навесы, складные прилавки из дерева и пластика. Лежащие на них товары не так разнообразны, как были бы летом, но все равно двух детишек из Портленда это разнообразие потрясает. Есть даже несколько цветочных лотков, этот товар пользуется большим спросом – сегодня же День святого Валентина.
При виде цветов Мелани улыбается, но к лоткам не подходит, а когда Гарри показывает на них, качает головой и берет его за руку, четко давая понять, что не хочет, чтобы он покупал ей цветы. Гарри кивает, и они идут дальше, Джек перебегает с одной стороны улицы на другую, лопает бесплатные образцы и восторгается зимними дынями. На время рынка улица закрыта для машин, сюда пускают только пешеходов. Мелани останавливается повосхищаться яблоками пятнадцати разных сортов, Гарри отпускает ее руку и медленно идет в сторону прилавка со сладко-соленым попкорном, который пахнет на весь рынок – яркий, карнавальный, притягательный аромат. Гарри такой всегда нравился.
Рядом с попкорном продают картофель. Гарри никогда раньше не задумывался, чем хорош фермерский картофель, он не понимает, почему кто-то готов выкладывать за него по пять долларов за фунт, но точно знает, что некоторые вещи, важные для него, для других не имеют смысла, так что не нужно ничего комментировать. Какая-то женщина выбирает картошку с таким серьезным видом, словно речь идет о спасении умирающего.
Но не это привлекает внимание Гарри. Женщина будто стоит посреди мерцающего цветного калейдоскопа, будто ее завернули в прозрачный и беспрестанно переливающийся пластик. Такого он раньше никогда не видел, поэтому просто не может оторвать глаз.
Очередь за попкорном движется, Гарри движется вместе с ней, женщина возле лотка с картофелем поднимает голову и встречается с ним взглядом. Волосы у нее рыжие-прерыжие, только одна прядь седая – спускается от темечка прямо к челке, завиваясь над глазом красно-белым леденцом, а сами глаза бледно-серые, туманные, зрачок будто плавает в белом море. Смотреть ей в глаза неприятно, не то что на радужную дымку, и Гарри отводит взгляд. Очередь снова движется. Шагнув вперед, он заказывает большой пакет попкорна. Будет что пожевать в машине, когда они отправятся дальше. Продавец называет цену – десять долларов, Гарри вручает ему деньги и внезапно осознает, что рядом кто-то есть.
Этот кто-то стоит очень близко, видимо, Мелани. Гарри берет попкорн и сдачу и не глядя протягивает пакет.
– Хочешь? – спрашивает он, а потом коротко вскрикивает от неожиданности.
Прямо перед ним стоит женщина в радужной вуали, она подошла, ловко воспользовавшись его слепым пятном – словно просто щелкнула пальцами и в мгновение ока преодолела разделяющее их расстояние. Гарри не понимает, как ей удалось подобраться так близко.
Стоящий позади покупатель протискивается между Гарри и женщиной в радужной вуали. Он вроде как ее не видит, хотя точно видит Гарри, поскольку отпихивает его от прилавка.
– Иди-ка сюда, – говорит женщина.
Это не просьба. Но в незнакомке не чувствуется лето, и она не пытается его убить, так что Гарри, сжимая в руках пакет с попкорном, идет следом за ней в небольшой закуток между прилавком с картофелем и лотком с домашними вареньями и джемами.
Когда они оказываются там, женщина с прищуром глядит на него.
– Кто ты такой и какого черта можешь меня видеть? – спрашивает она.
Гарри удивленно моргает. Чем дольше он смотрит, тем меньше дрожит радужная вуаль, тем больше незнакомка становится похожей на обычную женщину, пусть ей и удалось как-то включить свой персональный фильтр из «Инстаграма».
Ее одежда вполне подходит для фермерского рынка: синие джинсы, фланелевая рубашка, под ней футболка с какой-то математической шуткой, которую Гарри даже не пытается понять. На одной руке у женщины висит плетеная корзинка, наполовину полная, в ней в том числе тот самый дорогущий фермерский картофель, который она выбирала, когда Гарри ее увидел.
Он хмыкает.
– Гарри? Это я. В смысле, это мое имя. На самом деле Гаральд, но все зовут меня Гарри, потому что Гаральд – это очень старомодно и совсем мне не подходит. И Гаральд через «а», а не через «о». Это важное для нашей семьи имя.
– Ладно, когда я тебя спросила, кто ты, я не имела в виду полную этимологию твоего имени. Эту информацию лучше прибереги для моего братца, ему будет интересно. Давай-ка вернемся к тому, почему ты меня видишь. Больше никто меня здесь не видит. Я на рынок пришла не для того, чтобы меня видели.
Гарри не понимает, что делать. Слыхал он, что Беркли называют городом хиппи, но никак не рассчитывал встретить женщину настолько под кайфом, что она считает себя невидимой. Он несколько заполошно оглядывается по сторонам, надеясь отыскать Мелани, Джек или еще кого-нибудь, кто выручит его из этой дикой передряги, спасет от этой дикой женщины, которую он не знает и знать не желает.
Мелани и Джек стоят через шесть прилавков от него и, склонившись друг к другу, рассматривают местный мед. Рядом подростки из «Старбакса» со стаканчиками кофе смеются над словами Мелани. Гарри умудряется не завопить и не замахать руками, в основном потому, что женщина щелкает пальцами, привлекая его внимание, она явно считает, что он должен смотреть только на нее.
– Эй, сюда смотри, – раздраженно велит она. – Мистер Гарри-это-я, мне нужно понять, как ты меня увидел.
– Я не… Я не знаю? Вы завернуты в радужный целлофан. Я такого раньше никогда не видел, поэтому и пялился – не на вас в основном, а на радугу. Простите, если что. Больше не буду.
Сморгнув, женщина наклоняет голову к плечу и становится похожей на сокола, раздумывающего, не попытать ли удачу – не сцапать ли соседского кота.
– Ты это видишь?
– Хм, да?
– Радужный целлофан, как ты выразился, это щит, сотворенный из секунд, украденных у будущих пяти минут. Я притянула их, и они сместились по фазе, это их убивает, а когда они сгорают, то светятся. И никто больше, кроме меня, этого не видит, – она делает шаг к Гарри. – Почему ты видишь умирающие секунды?
Гарри снова хмыкает. В этой женщине на первый взгляд нет ничего такого жуткого. Да, высокая, но он выше, лет ей не меньше тридцати, и Гарри уверен, что вполне смог бы с ней справиться. Но почему-то она кажется самым страшным созданием, какое он когда-либо видел. Даже хуже, чем Мелани, когда та стояла посреди сверкающего вихря снежинок, а это было поистине страшное зрелище.
– Я понятия не имею, о чем вы, но звучит очень нелепо, и вы сейчас очень меня пугаете, так что, пожалуйста, прекратите.
Люди вокруг не видят ее, но совершенно определенно видят Гарри, и кое-кто из покупателей уже бросает на него косые взгляды: странный парень разговаривает с пустотой. Гарри еще сильнее хочется развернуться и броситься наутек. Вряд ли она за ним погонится. Если уж пришла сюда за картошкой и не хочет, чтобы ее видели.
Но жизнь Мелани Гарри бы на это не поставил, пусть даже с удовольствием рискнул бы собственной, поэтому он остается на месте, замерший и запуганный, а рыжая женщина окидывает его внимательным взглядом с головы до ног, словно он тоже товар на рынке и нужно проверить, свежий ли, перед тем как класть в корзинку. Никакого сексуального подтекста в ее взгляде нет, никаких хищнических намерений – хищнические взгляды Гарри иногда ловил на себе после того, как вышел из пубертата и превратился в высокого широкоплечего и безусловно привлекательного юношу; но эта женщина снимает с него мерку, как с предмета, не больше и не меньше.
И все равно Гарри это не нравится. «Зловещий» – за последние лет семнадцать это словечко приобрело определенную сексуальную коннотацию, в рыжей женщине ничего сексуального нет, но ее взгляд, устремленный на Гарри, именно что зловещий. Гарри пытается сделать шаг назад, но понимает, что не может.
Женщина улыбается уголками губ.
– Вероятность того, что ты попытаешься сбежать, если я тобой займусь, составляла пятьдесят процентов, вот я и сделала так, чтобы мы оказались там, где сработают другие пятьдесят процентов. Ты никуда не пойдешь.
– Вам никогда не говорили, что вы жуткая?
Ей, кажется, приятно это слышать. Ну разумеется. Страшным женщинам всегда приятно слышать, что они страшные.
– Я училась у лучших из лучших. А теперь ты должен подробно объяснить, как умудряешься видеть меня, несмотря на секунды, и как вообще видишь секунды.
– Я…
– И побыстрее. Через два часа рынок закрывается, а я еще не все купила.
В горле у Гарри пересыхает, слова умирают на губах. Он не может ничего сказать. Даже пискнуть не может.
Остается только глазеть на нее, замерев, будто мышь перед змеей.
– Эй, солнышко!
Даже оклик Джек не выдергивает Гарри из оцепенения. Она подбегает, в этот момент больше похожая на маленькую девочку, чем когда-либо на его памяти (в волосах яркая маргаритка, на губах мед), тянется к пакету с попкорном и со смехом просит:
– Делись давай добычей.
Женщина переводит холодный змеиный взгляд на Джек и, кажется, даже не моргает. Джек в свою очередь не подает виду, что заметила ее, что вообще ее видит. Не обращая на незнакомку внимания, как и все остальные посетители рынка (кроме Гарри), девочка хватает сначала горсть попкорна, потом локоть Гарри и тянет его за собой.
– Снежинка про тебя спрашивала, – болтает она на ходу. – Почувствовала себя брошенной. Надо бы вам растолковать, что означает термин «созависимость», в будущем, думаю, вам это пригодится.
– Да мы уже знаем, – в компании кого-то гораздо более нормального, чем невыносимая невидимая женщина, закутанная в радугу, язык Гарри наконец-то отлипает от нёба. Если уж живой служитель Зимы воспринимается как что-то нормальное, то лучше об этом не задумываться.
– Ага, – говорит Джек. – Так, может, стоит над этим поработать? Просто дружеский совет.
Женщина смотрит на них, но с места не двигается. А вдруг ее безумная невидимость действует только тогда, когда она сама не привлекает к себе внимания? Люди же не видели ее, пока она разговаривала с Гарри, а вот самого Гарри видели; может, если она молчит, то Джек ее не видит. Гарри позволяет утащить себя подальше, облегчение перекрывает его тревогу.
– За нами следят, – спокойно говорит Джек.
Гарри оглядывается через плечо. Женщина идет за ними. Хотел бы он, чтобы это оказалось неожиданностью, но нет, все вполне ожидаемо. Он быстро переводит взгляд вперед, подавляя желание ускорить шаг и сбежать.
– Ты ее видишь?
– Конечно. Погоди, а она не претендент на Лето? – На этот раз и Джек оглядывается, чуть нахмурившись. – Нелепица какая-то.
– Я не чувствую в ней Лето. Решил, что если она и не человек, то Зима.
– Нет. Она ощущается как время, но к моему сезону отношения не имеет. Она… – Джек останавливается. Буквально замирает на месте, и Гарри тоже приходится резко остановиться, поскольку она все еще держит его за локоть: если он пойдет дальше, Джек упадет. – Вот черт.
– В каком смысле «вот черт»?
Джек молча отпускает его локоть, разворачивается и топает назад к женщине, та смотрит на девочку удивленно, но не слишком. Она уже вычислила, что Джек тоже ее видит.
Ой-ой, все может закончиться очень-очень скверно. Гарри точно не знает, как именно, а еще не знает, хорошо ли оставлять своего проводника один на один с женщиной, ворующей секунды у будущего и убивающей их, чтобы ее не беспокоили, пока она ходит за покупками. Он снова оглядывает толпу в поисках Мел. Вопреки словам Джек, Мелани не ищет его взглядом – она увлеченно болтает с двумя подростками из «Старбакса», оба с серьезным видом смотрят на нее, вцепившись в свои бумажные стаканчики.
– Значит, это будет моя проблема, – бормочет Гарри и идет обратно к Джек и женщине.
Они настороженно меряются взглядами, как два тигра, пытающиеся поделить один холм. Джек дергает подбородком в сторону рыжей незнакомки:
– Она назвала тебе свое имя? – спрашивает она подошедшего Гарри.
– Нет. Мое стребовала, а сам я был немножко не в себе и не спросил.
– Я знаю по горькому опыту, что называть имя кому попало не следует, – говорит незнакомка. – Информация – деньги, а знание – сила.
– А тебе бы стикеры на бампер клепать, – отвечает Джек. – Как ты умудрилась выйти из потока времени?
– Твоя маленькая сестричка такая же тактичная, как апперкот.
– Она мне не сестричка, – возражает Гарри. – Она у моей девушки… Черт, Джек, ты никогда не говорила, как всю эту хрень объяснять. «Она у моей девушки личный служитель» – не особенно хорошо звучит, на меня будут косо смотреть.
– Я Ледяная Джек, – Джек не отводит взгляда от женщины. – По крайней мере, сейчас, но, поскольку это в основном титул, никакой силы надо мной ты не получишь. Я принадлежу сама себе, ты не сможешь меня и коснуться.
– Еще как смогу, малявка. – Неожиданно женщина успокаивается. – Вы все связаны с сезонами, верно? Это многое объясняет. Брат говорил, что зажег для вас свет, но я не была уверена, что ему удастся привлечь воплощения. Круто сработало. Теперь целый месяц будет лопаться от самодовольства.
– Вы алхимики? – в голосе у Джек явственно слышно отвращение.
– Нет. Мы гораздо лучше.
– Хм, в моих краях не принято угрожать маленьким детям, что сможешь их коснуться, – вмешивается Гарри. – Я вообще-то из Портленда, это не так уж далеко.
– Из Портленда… Вот же хрень, – женщина, сморгнув, внимательно смотрит на него и кажется уже гораздо менее ужасной и гораздо более похожей на человека. – Вы не первые сезонные создания, повстречавшиеся нам за последние несколько дней, но нам еще не попадалось воплощение… или целых два. Ты же Летний мальчик, правильно? – Не дожидаясь ответа, она переводит внимательный взгляд на Джек. – Идет коронация, туда-то вы и направляетесь, верно?
– Хм, ага, – говорит Гарри. – Откуда вы это знаете, если вы не… Вы не Лето и не Зима, так что вы такое?
– По вашим меркам? Если отталкиваться от этого вашего разлюбезного календарика? Вероятно, меня можно называть Временем. – Женщина обнажает в улыбке все зубы разом и снова моментально становится жуткой. Ей даже стараться особенно не приходится. Она поднимает правую руку, щелкает пальцами и тихонько говорит: – Ладно, Кимми, пошли.
Белокурая девочка, широко распахнув глаза, вскидывает голову, поворачивается и оглядывает толпу, пока ее взгляд не останавливается на рыжей женщине. Кажется, она удивилась, что та разговаривает с Гарри и Джек, а может, удивилась, что она вообще с кем-то разговаривает, поскольку вокруг нее все еще мерцает радужная вуаль. Ким что-то говорит Мелани, а потом быстрым шагом идет к ним.
За ней идет ее брат.
А мгновение спустя и Мелани.
Когда они подходят, женщина вздыхает.
– Волосы черные, кожа белая – неужели обязательно вот так вот в лоб? Подозреваю, что у сезонов тонкая душевная организация, но это уже избитое клише.
Мелани удивленно хлопает глазами. Потом смотрит на незнакомку более заинтересованно и парирует:
– Кто бы говорил. Ты похожа на мультяшную птицу, только без мультика.
Белокурая Ким прыскает и смущенно зажимает рот ладошкой.
– Простите, – бормочет она.
– Прошу прощения, – говорит мальчик, одной рукой поправляя очки в тонкой оправе. – Что здесь происходит?
– Мама у тебя настоящая зараза, вот что происходит, – говорит Гарри.
Мальчик с выражением крайнего отвращения морщит нос.
– Доджер мне не мама. Вот уж спасибо.
– С технической точки зрения, я скорее тяну на его старшую сестру, – поясняет Доджер. – А еще на законного опекуна, хотя мы с братом – неподходящие кандидатуры. Какие уж тут дети – мы еле-еле за себя-то умудряемся отвечать. И этих бы нам ни за что не доверили, если б они официально существовали.
– Ты отвечаешь за половину тех сил, которые правят вселенной, – потрясенно говорит Джек.
– И еще за двух подростков, и даже не спрашивай, что хуже, – сокрушается Доджер. – Тим, вы их знаете?
– Познакомились в «Старбаксе», – кивает мальчик. – Мы с Ким объяснили им, как пройти на рынок. Я не рассчитывал, что они с тобой столкнутся.
– Значит, не рассчитывал, что они меня увидят, а значит, ни один из вас ничего странного в них не почувствовал, – укоряет Доджер.
Вид у подростков делается пристыженный, Ким, понурив голову, шаркает носочком туфли по мостовой, а Тим кладет руку ей на плечо и хмурится. Гарри не может этого стерпеть.
– Ты сама не почувствовала, – говорит он. – Не замечала меня до тех пор, пока не поняла, что я сам на тебя смотрю, хотя не должен бы. Не надо тут из себя самую умную корчить, потому что ты старше.
– Гарри, – шипит Джек. – Она корчит из себя умную не потому, что старше. А потому, что она воплощенная Математика, полностью проявленная, и может при желании вымарать нас из реальности.
– Не совсем, – поправляет Доджер. – Очень мило с твоей стороны так думать, но вымарать из реальности – это больше по части Роджера. А я вполне могу запереть вас во временной петле и бросить тут, но вы, может, и рады будете? Коронация отменяется, вы остаетесь здесь. Как бы то ни было, вам придется заглянуть к нам домой.
– Что? Куда? Почему? – спрашивает Мелани.
– Мы тут недалеко живем, – Ким явно старается быть вежливой. – Роджер и Эрин дома, они, наверное, помогут объяснить, что происходит. Доджер обычно ничего не объясняет – просто швыряется фактами в надежде, что они, попав прямо в голову, не вызовут черепно-мозговую или психологическую травму. И, разумеется, они ее вызывают – в половине случаев.
– Господи боже мой, какое счастье, что у нас имена не рифмуются, – Гарри оглядывается на Мелани. – Только представь себе, в школе нам бы проходу не дали.
– Гэри и Мэри, – подхватывает Мелани тем ласковым голоском, каким всегда говорит какую-нибудь гадость. – Или Дел и Мел, если уж мне будет позволено остаться при своем.
– А можем мы, пожалуйста, не дразнить основополагающие силы бытия? – с отчаянием спрашивает Джек. И украдкой бросает взгляд на Доджер, проверяя ее реакцию. Если Доджер разозлилась, им всем грозят большие неприятности.
Гарри плевать. Все это очень глупо. Он пришел на фермерский рынок для того, чтобы размяться и хоть на пятнадцать минут забыть про весь этот метафизический сумасшедший дом и смертоубийство, а не для того, чтобы играть в гляделки, как будто они два бойцовских петуха, с женщиной, которая, по всей видимости, одним своим видом способна напугать Джек до печенок, а еще ходит, укутавшись в краденое время и невидимость, но не по какой-то там важной причине, а просто чтобы овощи купить в тишине и покое. Ничего такого Гарри не хотел. Не хотел с того самого момента, как его девушка рухнула на футбольном поле; сил, чтобы со всем этим разбираться, у него нет. Никаких.
Единственный плюс во всей этой глупой истории – Мелани: она по-прежнему выглядит очень хорошо, сто лет уже так не выглядела; по крайней мере, пока не впадает в странный ступор и не превращается в обкуренный аватар Зимы. Но с ней такое случилось один раз. Может, другого не будет. Если только им удастся не влипнуть во что-то такое, из-за чего ей понадобится заморозить кого-нибудь до смерти…
А им не удастся. Вряд ли удастся. Гарри со вздохом берет Мелани за руку и предлагает ей пакет с попкорном.
– Мы заплатили только за час парковки, – говорит он.
– Вообще не проблема, – отвечает Доджер. – У кого-нибудь есть четвертак?
Тим протягивает ей четвертак со сконфуженным видом, какой обычно бывает у подростка, чей взрослый настырно демонстрирует всем идиотский волшебный фокус. Крутанув монетку в пальцах, Доджер бросает ее в карман.
– Ну и вот, – говорит она довольно. – Теперь у тебя шесть часов.
– Ты же не знаешь, какая машина моя, – возражает Гарри.
– Извини, я сказала: «У тебя шесть часов»? У всех машин, припаркованных на Шаттак-авеню в радиусе мили от «Старбакса».
– Городские власти из этих денег оплачивают ремонт парковки, – сердито замечает Ким. – С технической точки зрения это воровство.
– Если бы городские власти потрудились действительно ремонтировать парковки, я бы, возможно, и устыдилась, – парирует Доджер. – Но на некоторых такие ямищи – сгодятся на бассейны для белок. На прошлой неделе Роджер едва ось не поломал. Я постыжусь воровать у города, когда город прекратит воровать наши четвертаки.
– Ты сама только что украла мой, – жалуется Тим.
– Это частности, – Доджер взмахом руки отметает возражения, а потом устремляет пронзительный взгляд серых глаз на Гарри и Мелани. – Пошли, маленькие лето и зима. Не можем же мы здесь весь день торчать, не дело заставлять Роджера ждать.
– Ты же сама не знала, что на нас наткнешься, – возражает Гарри. – Как он-то о нас узнает?
– Лучше не спрашивай, – советует Тим. – Пошли.
– А у нас есть выбор? – уточняет Мелани.
– Не особо, – говорит Ким.
Доджер преспокойно шагает вперед.
Остальные идут следом. Поступить иначе было бы просто глупо.