Гарри едет до тех пор, пока его не начинает колотить от стресса, страха и отложенной реакции на травму, пока перед глазами не расплывается и он не понимает, что ехать дальше в таком состоянии небезопасно. Но все равно едет, не зная, что еще делать; просунувшись между сиденьями, Джек осторожно кладет ему руку на локоть.
– Через две мили зона отдыха, – говорит она. – Съезжай там.
Гарри так благодарен, что с него сняли ответственность, что и словами не выразить, он кивает и после нужного знака выруливает из потока машин к съезду. Никто из водителей этого не замечает. Во-первых, так всегда бывает на шоссе – никто никого так уж дотошно не отслеживает. Во-вторых (и, может, это гораздо важнее), многие вообще не заметили машину Гарри, даже прямо у себя под носом, хотя та ехала слишком медленно и создавала очевидную угрозу. Они обгоняли, раздражались, разгонялись и между этими действиями напрочь забывали о ней.
Никто ничего не заметил.
На площадке в зоне отдыха купается в свете февральской луны одинокий кирпичный домик. Слышно только, как вдалеке тявкают койоты да около туалетов приглушенно гудят торговые автоматы. Гарри ставит машину как можно ближе к зданию и оглядывается на Мелани, которая всю дорогу сидела молча и неподвижно.
– Пожалуйста, надень ботинки перед тем, как выходить из машины, – просит он, потом выходит сам, глубоко вдыхает ледяной воздух и бежит к туалету – тому, на двери которого изображена схематичная мужская фигурка. Слава богу, не заперто. Гарри боялся, что на ночь туалеты закрывают.
Унитазы сделаны из нержавеющей стали – ледяные на ощупь, сидеть на них, наверное, жутко противно. Гарри склоняется над ближайшим, и его рвет, бьющий в нос запах отбеливателя и моющего средства почти приятен. Он гораздо лучше запаха крови и желчи, который преследует его с самого мотеля.
Когда в желудке ничего не остается, Гарри выпрямляется, нажимает на слив и подходит к раковинам; они такого же бруталистического фабричного вида, как и все остальное в туалете, прикручены болтами к бетонной стене, сверху зеркало, не стеклянное – просто кусок отполированного до блеска металла, в котором появляется его слегка искаженное отражение. Гарри молча и долго-долго смотрит на него, пытаясь понять, что у него не так с лицом, а потом бросает эти попытки, открывает кран и принимается смывать кровь с рук с помощью розового мыла-скраба из дозатора.
Никогда в жизни он еще не мыл руки так тщательно. Он трет, чтобы сошла кровь, а потом трет снова и снова, еще и еще, пока в конце концов не начинает казаться, что в мире нет и не было ничего кроме бесконечной воды и мыла, но, глядите-ка, кровь снова на руках, как она там оказалась, он же ее смыл. Еще мыла, еще воды, вода такая холодная: туалет не отапливается (отопление стоит денег, не следует поощрять всяческих бродяг и беспризорников, чтобы те тратили средства нашего штата на такое роскошество, как горячая вода), но бегущие по щекам горячие слезы вполне компенсируют это, и Гарри трет, трет, трет…
Он умудряется не заметить появившийся в зеркале овал – встревоженное лицо Джек, но потом ее ладони касаются его руки, и Гарри, как и всегда, ощущает то самое жуткое ледяное крошево. Почему-то теперь оно успокаивает, остужает, словно смоченная прохладной водой тряпица, которую положили на лоб в разгар летней жары.
Ее прикосновение будто изгоняет из тела лихорадку, Гарри снова может дышать – делает глубокий, прерывистый вдох, сотрясший его от самых пяток до темечка, и, словно жуткий яд изливается из него вместе с выдохом, он опять ощущает собственное тело.
Гарри смотрит на диспенсер с салфетками – грубыми коричневыми кусками бумаги, которые царапают руки, словно наждачка (у них были такие же в начальной школе, и Билли Дэниелс однажды клялся, что раз всадил себе в руку занозу, когда вытирался, и поэтому больше руки мыть не будет), – и решает, что лучше вытереть ободранные пальцы о куртку. Ткань же впитывает жидкость. Значит, чуточку воды впитать ей точно под силу.
Он снова смотрит на свое расплывчатое отражение, проверяет, нет ли крови на рубашке и лице, потом поворачивается к Джек.
– Это мужской туалет, – говорит он очевидную глупость. – Что ты здесь делаешь?
Джек смотрит на него, запрокинув голову, ухмыляется.
– Да, мужской, но кроме нас здесь никого нет, солнышко, ты же не побежишь заявлять на меня в полицию за то, что дверью ошиблась. Ты же не стукач.
Именно так. Гарри никогда не стремился подключать к своим проблемам взрослых; в детстве это происходило потому, что он не хотел расстраивать мать (а у той был особый талант – она умела так посмотреть сверху вниз, что он сразу чувствовал себя мелкой ползучей дрянью, которую она подобрала в траве и в любой момент может выкинуть обратно), а еще не хотел привлекать внимание к их с Мел делам, у Мел ведь совершенно отсутствовало всякое чувство самосохранения, будто сила тяжести действовала на кого угодно, но только не на нее. Стоило ей заметить на пути дерево или забор, она мигом туда забиралась; один раз Гарри удалось вытащить ее летом в семейную поездку в Вид-на-замок, и там она вскарабкалась по шпалере для роз, да так проворно, что даже садовники поразились, как только перестали ужасаться из-за того, что хрупкая маленькая девочка с больным сердцем залезла на добрых двадцать футов и лезет все выше.
– Нет, я не стукач, – говорит он и испытывает чуть ли не облегчение, узнав собственный голос, он по-прежнему звучит как всегда, а не так, будто принадлежит кому-то постороннему.
Прямо сейчас Гарри чувствует посторонним себя, словно его тело ему не совсем подходит, а еще руки зудят. Он порядком ободрал кожу на костяшках, там скоро образуются болячки, будут жутко ныть.
Болячки… Гарри с внезапной тревогой смотрит на Джек.
– Я серьезно, что ты здесь делаешь? Где Мел?
– В машине. Не волнуйся. Мы очень далеко ото всех, ты сразу поймешь, если поблизости окажется еще один претендент на Лето, а я пойму, если к нам приблизится претендент на Зиму; пока мы в безопасности. На нынешнем этапе они не появятся так быстро.
– Что? Почему нет?
– Потому что их слишком много.
Видимо, на лице у Гарри отражается недоумение, потому что Джек вздыхает, улыбается почти ласково и, подтянувшись на руках, усаживается на край раковины – не той, в которую Гарри напустил крови и мыльной пены, а соседней. Холодный металл, по-видимому, совсем не причиняет ей неудобств. Гарри вообще не уверен, что Джек чувствует холод, и следом за этой мыслью сразу приходят воспоминания о ногах Мел, о том, как у нее не пошла кровь, когда она наступила на битое стекло. Прямо сейчас Гарри не может об этом думать.
Когда он думает об этом, открывается некая дверца, за которой караулят чудовища. Алиса не хотела к сумасшедшим, Эйвери и Циб не хотели к Королеве мечей, а Гарри не хочет к чудовищам.
И поэтому не думает. Здесь и сейчас он может только это, это он и делает. Не идет к чудовищам. Не думает о ногах Мелани, не думает о том, что только что убил человека, он выслушает все, что скажет Джек, а она скажет то, что ему нужно знать. Да. И может, на этот раз у нее получится разумный и связный рассказ, и он наконец-то поймет, что происходит и почему его жизнь перестала быть хоть сколько-нибудь логичной.
Джек начинает что-то объяснять, потом умолкает и внимательно смотрит на Гарри долгим заботливым взглядом человека, который вот-вот скажет нечто такое, что кардинально все изменит, или, во всяком случае, серьезно на это нацелился. А потом, к удивлению Гарри, улыбается.
– Ты уже близко, – говорит она. – Эти придурки устроили тебе внезапный и резкий шок, именно такой и требовался, чтобы выдернуть тебя из мира, который у тебя был, и переместить в тот, который отныне у тебя будет. В этом новом мире речь идет о жизни и смерти, и тебе давно пора к нам присоединиться.
– Что?
– Слушай, – продолжает она с невероятным терпением, – ты рос в основном в реальном мире. Там, где происходит почти все, где дважды два всегда равно четырем и никогда не равно дождю, тишине или термоядерному взрыву. Алхимия, волшебство и прочие штуки, вроде Зимних и Летних королей и королев, – все это имеет такое же значение, как и то, что ты видишь в реальном мире; пусть они не принадлежат к реальности, это не делает их менее реальными там, где они имеют значение. У зеркала всегда есть обратная сторона, даже когда ты видишь только блестящую поверхность.
Гарри что-то невнятно буркает. Ему хочется, чтобы Джек объясняла и дальше, хочется, чтобы она распутала тот клубок, в котором он застрял, и, если уж таков путь, пусть будет так.
– Мелани по сути своей серединка на половинку. Если бы не алхимия, она бы не появилась на свет; она искусственно созданный сосуд, а ты сосуд природный. Отчасти поэтому ты так привязался к ней и стал ей параллелен. Она должна была объединиться с сестрой, поэтому у нее восприимчивая природа, и ты настроился на нее, даже не осознавая этого. Я ни в чем тебя не виню, не надо делать такое лицо. Просто объясняю, как так вышло, потому что ты наконец-то готов слушать. Мелани всегда могла с легкостью проскочить на ту сторону зеркала, она ведь наполовину уже там. Понимаешь, в том-то и смысл искусственно созданных сосудов. Они готовы упасть. Не как ты, не как я. Нам нужно сначала найти стену, а уже потом на нее залезть. А она с самого рождения стоит на краю.
– Ладно…
– Ну вот, те придурки в мотеле – они достаточно тебя напугали, чтобы стекло треснуло, и теперь ты на другой стороне зеркала. И начинаешь видеть все четче. Начинаешь запоминать то, про что мозг твердил раньше: все это чушь и выдумки. Это хорошо.
– Я схожу с ума, и это хорошо?
– Нет, ты сходишь с того, что считал умом, и это хорошо. Сейчас нам нужен вовсе не тот парень, Гарри Марч, звезда школьного футбола, который собирается поступить в колледж и изучать там лесоводство и землепользование, чтобы потом встать во главе семейной лесозаготовительной империи. Прямо сейчас нам нужен Гарри Марч, будущий Летний король, крутецкий чувак, который надерет задницу соперникам и получит Летнюю корону.
– Ладно, – опять говорит Гарри. Ему нравится, как это звучит, твердо и точно, и он расправляет плечи, стараясь не обращать внимания на зудящие руки, и повторяет: – Ладно. Но что ты имела в виду, когда сказала, что их слишком много?
– Вокруг буквально сотни асцендентов всех четырех разновидностей, хотя тебе по большей части придется иметь дело с теми, кто связан с основными сезонами, потому что мы привязаны к людям вроде тебя и Мел. Джеки в зеленом и Скупые Джеки отвечают за весну и осень, во время коронации они либо строят лабиринт, либо держатся в сторонке. Думаю, они боятся слишком сильно вовлекаться в это дело, иначе система поймет, что разбалансирована, и у них тоже появятся свои воплощения. Мы повсюду. Попадаемся не так часто, как рыжеволосые от природы люди, но нас достаточно много, и ты наверняка уже встречал кое-кого из нас.
– Ладно…
– Соотношение между асцендентами и воплощениями не один к одному. Мы мельче, сезону требуется меньше энергии, чтобы нас поддерживать, и, поскольку мы не можем заимствовать у него напрямую, мы не можем и помочь ему полностью утвердить свои права. Обо всем этом ты будешь волноваться позже, гораздо позже, так что не переживай, если сейчас не совсем понял. Сейчас тебе важны цифры. Ледяных Джеков больше, чем потенциальных Зим, понятно?
– Понятно.
– Ты не обязательно узнаешь всех Кукурузных Дженни, которые попадутся тебе на пути, слишком много белого шума, слишком многие уже принадлежат другому потенциальному Лету, поэтому сигнал слабый, но ты точно поймешь, если поблизости окажется еще одно Лето.
– На что это похоже?
Лицо у Джек становится расстроенным.
– Не знаю. Я не пытаюсь тебя надуть или задурить шутки ради – правда не знаю. Я не привязана к Лету. Когда поблизости Ледяной Джек, мне за шиворот будто падает кубик льда, а когда поблизости потенциальная Зима, это как будто… как будто… – Джек задумывается, вид у нее делается чуть не от мира сего. – Как будто мороженое в рождественское утро. Очень холодно, но это лучший на свете холод. Как будто ожившие картины Нормана Роквелла. Как будто ты внутри мультика студии «Ранкин-Басс», а вокруг говорящие олени и поющие снеговики, и родители тебя никогда не бьют и не продают твои деньрожденные подарки, чтобы раздобыть денег на наркоту.
– Ого. Действительно неповторимое чувство.
Джек пожимает плечами.
– Так уж я это ощущаю. Для меня оказаться в присутствии Зимы – это как оказаться дома. А у Мелани ощущение будет такое, будто она прикусила пломбой алюминиевую фольгу и получила разряд тока. И у тебя, наверное, тоже. Ты что-нибудь почувствовал, когда эти свиньи вломились в номер?
Гарри припоминает:
– Я почувствовал… Было слишком жарко, как раз перед тем, как они швырнули в окно двигатель. Так жарко, что я испугался, что Мел обожжется, если до меня дотронется. Мне всегда тепло. Но так раньше никогда не бывало.
– Это Лето внутри тебя среагировало на противника. Оно будет становиться все сильнее и сильнее, поскольку в борьбе за корону вас будет оставаться все меньше. Прямо сейчас вас, наверное, около двух или трех дюжин на всем континенте, и каждый пробивается туда, где решит окончательно проявиться лабиринт. Пока даже не спрашивай об этом, – Джек поднимает руку, призывая Гарри к терпению. – Только запутаешься, а мы скоро до этого дойдем. В общем, если, например, в Айове есть свое потенциальное Лето, ему придется уехать из своего штата, а потом с боем прорываться через Небраску, Колорадо и Аризону, просто чтобы добраться до Калифорнии. Так что тебе оно не помешает. Велики шансы, что путешествие оно не переживет, и ты так и не узнаешь его имени.
– Я уже убил человека, так и не узнав его имени, – голос у Гарри дрожит, и это Джек совсем не нравится, это признак неуверенности и отстраненности. Гарри гораздо лучше укреплен в своем сезоне, чем до происшествия в мотеле, но при этом не изменился сам человек, стоящий за проявлением. Он все еще тот самый Гарри, каким был до того, как внутри него заклубилось Лето, и это не изменится.
А вот Мелани… Насчет Мелани Джек уже не так уверена. Никогда раньше никто не создавал искусственного алхимического сосуда для сезона. Такое проделывали с другими концептами, с Доктриной Этоса и несколькими Добродетелями (а значит, какой-нибудь придурок-алхимик наверняка воплотил и какие-нибудь Пороки и припрятал у себя в катакомбах, чтобы потом всем знатно подпортить жизнь), тогда эксперименты в основном выходили удачными, но, насколько известно Джек, вначале всегда было несколько неудачных попыток, без этого никогда не обходилось. Получится ли на этот раз? С первой попытки?
Вероятно, им предстоит это выяснить. Так или иначе. Но уцелеет ли в процессе та девушка, которую знает Гарри? Хороший вопрос. Ответив на него, они смогут задать себе следующий: может, Мелани – изначально треснувший сосуд и рассыплется на осколки, когда ей на голову водрузят корону?
В этом случае им хана. Немедленно запустится следующая коронация, а такого количества претендентов, поджидающих возможности заполучить корону, уже не будет. Если у Джек есть малейшие сомнения в пригодности Мелани, нужно помешать ей, нужно устроить все так, чтобы у нее ничего не вышло, ради Зимы.
Но Кукурузная Дженни, связанная с Гарри, так и не явилась. И у него нет другого служителя, который убережет его от смерти. Гарри рухнул замертво в то же самое мгновение, что и Мелани. Джек не совсем уверена (она пытается казаться уверенной, разговаривая с претендентами, потому что знает: она очень молода и вид у нее такой, будто ей в самый раз в обнимку с плюшевым медвежонком веселиться с подружками на пижамной вечеринке, а не устраивать коронацию двух могущественнейших природных явлений), но ей кажется, если Мел пойдет вниз, вниз пойдет и Гарри. Они параллельны. Это дает им определенные преимущества, им проще уйти на глубину Зимы и Лета. Но то, что навредит одному, может навредить и второму.
Если они потеряют Мелани, то лишатся и Гарри. Если потеряют Гарри, это будет жестоко по отношению к мальчишке, который всего неделю назад думал о том, как будет осматривать потенциальные колледжи, выбирать предметы в первом учебном году, планировать жизнь, которой у него больше нет.
Бедняга. Джек улыбается, криво и сочувственно.
– Тебе и не нужно было знать его имени, – говорит она. – Он был оппортунистом. Вероятнее всего, услышал о коронации, заскочил в первый попавшийся автобус и помчался в ближайший маленький городок возле крупного шоссе, решив, что кто-нибудь из претендентов обязательно проедет мимо. Хотел побыстрее ввязаться в состязание, а когда ввязался, выяснилось, что ему это не по зубам.
– Почему он был в свитере? – Эта мысль уже давно не дает Гарри покоя.
Сам он никогда не мерзнет, потому что внутри у него лето. Но и у того другого было лето. Так почему же он мерз?
Джек вовсе не удивляется вопросу. Наоборот, на лице у нее облегчение, потому что на этот раз вопрос простой.
– Он зашел не так далеко, как ты. Еще одна важная деталь: каждый из вас в разной степени связан со своим сезоном. Прямо сейчас ты очень тесно связан с Летом, а значит, не мерзнешь. Когда наступит настоящая весна, в твоих следах будут расцветать цветочки, ну и прочая летняя чертовщина будет твориться. Не самая простая работенка. Как я слыхала.
– Как ты слыхала?
– Летом, когда закончилась весна, но еще не началась осень, я становлюсь обычной маленькой девочкой. Могу схлопотать солнечный удар, могу постареть, мне приходится делать кучу всего такого, чего зимой я спокойно могу не делать. Зимой я почти неуязвима. До наступления весны даже ты не сможешь меня достать. Весной и осенью я выносливей обычного ребенка, но я либо убываю, либо нарастаю, и мне нельзя полагаться на удачу. Летом я не полагаюсь на нее совсем. Я никогда не встречалась с последней Летней королевой. Она заснула задолго до моего рождения, а проснулась только перед коронацией, не стоило рисковать жизнью, чтобы попытаться ее разбудить.
Гарри хмыкает, а потом говорит:
– Я ударил того парня ножом.
– Знаю. Видела.
– Мелани… Мелани не ударила ножом того парня, который на нее напал.
– И это я видела.
– Как она это сделала?
Гарри смотрит на Джек растерянно, как ребенок, которого бросили его взрослые, и впервые Джек ощущает, что он действительно здесь, действительно слушает, а не просто тащится следом потому, что другой разумной возможности не подвернулось. Теперь он участвует, и неважно, осознает ли при этом, что не участвовал раньше; скоро от этого будет толк.
Возможно, этого им хватит, чтобы спастись.
– Ты ближе к Лету, чем тот, кто на тебя напал, но Мелани… Мелани прошла почти весь путь до Зимы. Наверное, она смогла бы прямо сейчас ступить на путь пýгал, если бы мы знали, где лабиринт, и это вовсе не так уж хорошо, – Джек морщится. – Когда сезон получает человеческое лицо, смысл отчасти как раз в том, что сезон становится… человеком. А если Мелани слишком глубоко уйдет в Зиму и никто не вытащит ее обратно, человеком она быть перестанет.
Гарри открывает рот, но потом осекается, уходит в себя, снова смотрит на свои ободранные руки и бормочет:
– Ты вечно бросаешься разными словечками, которых я не понимаю, но вроде как должен понимать, и поэтому мне кажется, что ты считаешь меня глупым.
– Нет, я не считаю тебя глупым, – отвечает Джек почти ласково, возможно, впервые с тех пор, как они встретились. Она пытается разговаривать с ним как с человеком, чье мнение важно. Неплохо для разнообразия. Гарри жаль, что она не сделала так чуть раньше, когда это могло бы поменять дело. – Я считаю, что ты не готов, и это не моя вина, но это моя проблема. Мел тоже не готова, потому что ее отец нас к ней не подпускал. Я не знаю, почему к тебе не пришла твоя Кукурузная Дженни.
У Джек имеются определенные подозрения, но пока она не хочет ими делиться, надо сначала проверить. Сейчас эти подозрения только замутят воду, а она и так уже мутнее некуда. Поэтому Джек улыбается Гарри, пытаясь выглядеть уверенной, ей хочется покончить с этим как можно быстрее.
– Ладно, – Гарри берет себя в руки. – Значит, нам нужно сделать так, чтобы Мелани не прошла весь путь до Зимы, даже если ей и нужно быть лучшей из имеющихся претендентов, чтобы мы выиграли эти короны, о которых ты все талдычишь, и нам нужно сделать это, пока всякие встречные-поперечные придурки будут пытаться нас убить. И как же нам это сделать?
– Я по большей части этого делать не буду. Я так же связана с Зимой, как и она (прямо сейчас не так сильно, но мне начинает казаться, что это и неплохо), и чем глубже уйдет Мелани, тем глубже она утянет меня. Я ведь ее служитель.
Джек умолкает, лицо у нее делается тоскливым, и, глядя на него, Гарри впервые задумывается о том, что для самой Джек во всем этом должна быть какая-то большая выгода – стать служителем коронованного претендента. Гарри не знает, что это за выгода, и сейчас вряд ли подходящий момент спрашивать, поэтому он откладывает вопрос на потом, прячет его под своей тревогой за Мел, которая пока заглушает все остальное.
– Значит, если ей понадобится якорь во внешнем мире за пределами Зимы, этим якорем буду не я. Я не смогу, даже если захочу. А я не уверена, что хочу. Я боюсь того, что может случиться, если она уйдет слишком глубоко, но наверняка претенденты и раньше уходили глубоко. А вдруг миру сейчас нужна такая Зима, которой важнее снег, а не то, сколько денег можно за него выручить?
– Но мне-то нужно другое, – огрызается Гарри. – Мне нужна Мелани. Мне нужно, чтобы девушка, которую я люблю, оставалась в достаточной степени человеком и помнила, что тоже меня любит. Мне нужна она, а не какая-то там абстрактная зима в человеческом теле.
– Если она уйдет гораздо глубже тебя, вы перестанете быть параллелями, – предупреждает Джек. – Если ты не будешь удерживать ее в ее теле, она может естественным образом отдалиться от тебя. Отпустить тебя. Тогда ты сможешь отречься и не умрешь на месте. Сможешь отправиться домой.
Большое искушение. Глядя на свои ободранные руки, Гарри представляет собственную спальню, родителей, заявки на поступление в колледж, стипендию, футбольные матчи и все то, на чем основывалось его будущее. В котором нет Мелани, пусть даже он всегда настойчиво твердил, что они должны отыскать способ ее спасти. Мел никогда не была частью его фантазий о будущем, ведь, хотя Гарри и не мог вообразить себе жизни без нее, он также не мог придумать сколько-нибудь складный вариант будущего, в котором она бы была.
И вот теперь такое будущее стало возможным, и, пусть сам он его не представлял, какого хрена?
– Нет, – твердо отвечает он. – Я не хочу домой. Без нее не хочу. Пока я могу, как ты выразилась, «удерживать ее в ее теле», буду удерживать. Она остается, значит, и я тоже.
– Ну и молодец, – с улыбкой говорит Джек.
Улыбка не сходит с ее лица, когда Гарри поворачивается и выходит из туалета в ледяную февральскую ночь, чтобы вернуться к машине. Только когда за ним закрывается дверь, Джек позволяет себе обмякнуть, вцепившись в край раковины. Она изо всех сил пытается казаться всезнайкой, но сама-то лишь год провела на службе и столько всего не знает, столько всего ей вроде как полагается знать, столько всего она никак не могла узнать, столько дыр зияет в скудном образовании, полученном от женщины, которая либо сгинула, либо намеренно не явилась – в любом случае, ее здесь нет.
Если Гарри и Мел утратят веру в Джек, они утратят веру и во все это, а к лабиринту их наполовину ведет сила веры. Джек нужно, чтобы они добрались до лабиринта, если она желает им победы, а она желает им победы очень-очень сильно. Она желает заполучить все то время, которое у нее будет, если их коронуют.
Она хочет сто лет оставаться юной. Хочет, чтобы для нее действовали другие правила, как всегда и было, так или иначе.
Соскользнув с раковины, Джек сует руки в карманы и вслед за Гарри выходит из туалета, не торопясь, давая ему побольше времени. Давая ему фору.
Выйдя из туалета, Гарри сразу шагает к машине. Она стоит на прежнем месте в тусклом свете захудалого фонаря, который вроде как должен освещать парковку.
На переднем сиденье никого.
– Мелани?
Это не крик. Просто вопрос, заданный тихим и чуть озадаченным голосом, словно Гарри не понимает, в чем дело. Мел сидела в машине, когда он и Джек отправились в туалет, это точно. Он еще сказал ей надеть ботинки.
Может, она в женском туалете. Логично, она, наверное, захотела помыться после того, что приключилось в мотеле, – уж ей-то холодная вода нипочем. Гарри не хочется нарушать социальные условности, воплощенные в схематичной фигурке в юбочке на двери, но он все равно идет туда, надеясь, что, раз на парковке нет других машин, последствия ему не грозят.
В женском туалете никого. Двери обеих кабинок не заперты, чуть приоткрыты, видно, что там никого нет, ноги снизу не торчат. Разве что Мелани встала на холодный скользкий унитаз, чтобы ее не было видно, а ей незачем так делать. Если бы она захотела домой, Гарри бы ее отвез. Даже теперь, даже после всего отвез бы, и она достаточно хорошо его знает и понимает это. Значит, ее здесь нет, она не прячется от него.
– Мел?
На этот раз Гарри повышает голос, чувствуя подступающую панику. Развернувшись, он бежит к двери, быстро, быстрее, чем поспевают заполошные мысли.
Он в общем-то благополучный ребенок, как и любой подросток, которому в разумных пределах предоставляют свободу и чьи родители умеют быть родителями, а не тюремщиками или эмоционально абьюзивными дружками. Сколько Гарри помнит, он сам принимал решения, и так выходило, что эти решения практически никогда не шли вразрез с правилами, по крайней мере, с теми, которые казались ему разумными. (Например, Гарри никогда не понимал правила, запрещавшие ему проводить каждую свободную минуту с Мел, когда она плохо себя чувствовала, будто из-за того, что она может умереть, ему меньше хочется находиться с ней рядом, при том, что времени у них и так в обрез.) Поэтому Гарри никогда раньше не бывал посреди ночи в зонах отдыха на шоссе, он их раньше и видел-то только в кино и сериалах, где в титрах обязательно встречаются «труп номер два» и «похищенная девушка». Нельзя было оставлять Мелани одну. Ни на минуту. О чем он только думал?
На улице ее тоже не видно. Гарри бежит к машине: а вдруг она лежит на сиденье. Так уже раньше случалось, дважды, когда из-за внезапного головокружения и усталости Мел приходилось лечь. (О первом таком случае они рассказали доктору Косгроуву, и в результате он три недели не выпускал ее из дома, говорил, мол, она слишком хрупкая, ей нельзя выходить, даже в школу нельзя. Наученные горьким опытом, они все поняли и про второй случай ему не сообщили. Временами неадекватная реакция приводит совершенно не к тому результату.) Сейчас такое вряд ли могло случиться, ведь у Мел стало гораздо лучше с сердцем, но если есть хоть малейший шанс…
В машине Мелани нет. Но там на полу остались ее ботинки. Гарри выпрямляется, его прошибает озноб, и тут он замечает выходящую из туалета Джек.
– Она пропала! – вопит он.
Нахмурившись, Джек подходит к нему. Вид у нее спокойный. Гарри уверен, что это ненадолго.
– В смысле, пропала?
– В смысле, в машине ее нет! – Он пинает колесо, повинуясь мимолетной вспышке вызванного тревогой гнева, и беспомощно сжимает кулаки. И сразу жалеет и о том, и о другом: нога болит, ободранные руки тоже. Гарри разжимает кулаки, опускает плечи. – В машине ее нет и в туалете нет. Ее кто-то похитил?
– Нет, она все еще где-то рядом. Достаточно близко, я ее чувствую.
Представляя себе Калифорнию, обычно воображают эвкалипты и пляжи, но пока Гарри наблюдал почти тот же пейзаж, что и в родном штате: горы и хвойные, куда ни кинь взгляд. Вокруг крошечной зоны отдыха высится еловый лес, плотно сомкнутые колючие ветви заслоняют небо, звезды (они такие яркие вдали от крупных городов, невозможно яркие) и убывающую февральскую луну. Какой-нибудь маньяк легко мог утащить Мел в чащу и сейчас медленно режет ее на кусочки всего в паре футов, а Гарри ничего не подозревает, ничего не видит, а потом будет слишком поздно. Или медведь выбрался из леса в поисках съестного и решил, что, раз не подвернулась корзинка для пикника, можно закусить питательной девчатиной.
– Мелани! – вопит Гарри. – Мел!
Тишина.
Джек, которую с Мелани связывает невидимая, но всепроникающая цепь зимы, не теряет самообладания. Она медленно поворачивается кругом, оглядывая парковку, деревья, захудалый лужок – местный газон, который, несомненно, разбили здесь ради семей, путешествующих с четвероногими друзьями. Он не очень-то к себе располагает, в основном там растут сорняки да какие-то кустики – даже при тусклом свете видно, что это сплошь шипы и колючки; но трава тоже имеется, и собаке есть где побегать перед тем, как сделать свои делишки. Часть газона не видно из-за кирпичного домика.
Не вынимая руки из карманов, Джек идет туда. По наитию. Зима говорит, что Мелани где-то близко и ей не грозит немедленная физическая опасность, но на этом все. Во всяком случае пока. Хоть Джек и наболтала с три короба о том, как волнуется, что Мелани позабудет, каково это – быть человеком, и полностью погрузится в воплощение Зимы, сама она толком не знает, что именно случится с ней самой, если Мел изберет этот путь. У последнего Зимнего короля больше ста лет не было асцендентов, он воспринимал их всего лишь как костыль для подпорки идущего на убыль сезона; его собственный Ледяной Джек умер где-то в девятнадцатом веке, Джек так и не сумела разыскать никого, кто был с ним лично знаком.
Если Мел растеряет человечность, возможно, и Джек ее растеряет. Может, тогда одна из них всегда будет знать, где находится другая, и у них не останется друг от друга секретов. Джек не уверена, что ей нравится эта идея. Ей по душе ее секреты. Пусть их не так много, но те, что есть, для нее важны. Поэтому она медленно обходит здание и, заметив Мелани, останавливается, давая себе время осознать увиденное.
Она так и стоит, словно примерзнув (вот ведь ирония) к месту, когда к ней трусцой подбегает Гарри и тоже замирает на росистой траве, глаза у него округляются, рот открывается, он в шоке и замешательстве. В общем-то, ему не следовало так удивляться, он бы и не удивлялся, если бы был лучше подготовлен, если бы Джек могла лучше его подготовить.
Но она не может, и он удивляется, а Мелани стоит босиком на круглом бетонном возвышении, посреди которого торчит одинокий столик для пикников, ладони подняты вровень с плечами, локти прижаты к бокам, глаза закрыты. Мел похожа на девушку на танцполе в очень печальном клубе для готов, таком, где не могут позволить себе ни освещение, ни музыку, ни других посетителей.
Но странно не это. Не то, как она тихонько покачивается из стороны в сторону, будто тростинка на ветру. Такое поведение кое-как вписывается в понятие нормальности, Гарри уже видел Мел такой, когда она, вымотавшись до чертиков, пыталась делать вид, что все в порядке.
Нет, ее поза, пусть и необычная, все-таки необычна в рациональном, понятном смысле. Так мог бы вести себя кто угодно.
А ненормально то, что воздух вокруг Мел переливается крошечными искорками, яркими, будто застывшие в полете блестки. В нескольких футах от нее ничего не блестит – переливается только совсем рядом, там, где она может достать руками. Джек отмирает и подходит к Мелани, медленно, будто к внезапно повстречавшемуся посреди супермаркета оленю, странному дикому созданию, которое нельзя вспугнуть. Гарри прирос к месту, не в силах ни ногу поднять, ни шагнуть.
Подойдя ближе, Джек видит, что блестки в воздухе – вовсе не блестки. Это бесчисленные снежинки, отдельные идеальной формы кристаллики, и они не падают, даже при том, что Мелани раскачивается из стороны в сторону.
– Мел, – зовет Джек.
И тут происходит сразу несколько событий. Мелани открывает глаза. Мелани опускает руки. Сияющие кристаллики осыпаются снежной пылью на бетон у нее под ногами. Мелани удивленно моргает.
– Что?
– Ты нас очень напугала, исчезла куда-то, – говорит Джек. – Ты не должна была никуда уходить без нас.
– Гарри не просил меня сидеть в машине, – вполне разумно отвечает Мел.
Обернувшись через плечо, Джек бросает взгляд на Гарри – тот так и стоит, не двигаясь с места. Было бы гораздо проще, если бы он подошел и помог. Джек хмурится, пытаясь без слов донести до него эту мысль, а потом усилием воли расслабляется и снова поворачивается к Мелани.
– Не просил, но велел тебе надеть ботинки, – говорит она. – Можно я посмотрю твои ноги?
Мелани удивленно глядит на свои босые ноги, потом садится на скамейку рядом со столом для пикников. Даже то, как она села, Джек не нравится. Мел бездумно и бесшабашно плюхнулась на попу, словно маленькая девочка, у которой еще плохо с проприоцепцией и которая калибрует ее с помощью быстрых и резких движений. До мотеля она была более собранной, больше соответствовала своему возрасту.
В ситуации, когда Гарри орет и блюет в туалете, Мелани отстраняется. Полезно знать на будущее. Джек запоминает этот факт (потом пригодится), подходит к столу, становится на колени посреди небольшого невозможно снежного пятна и протягивает обе руки; Мелани любезно кладет в них ступню.
Обхватив ногу, Джек осматривает ее и морщится. Гарри не зря волновался: там засело несколько осколков, и по крайней мере один вошел так глубоко, что видно только блестящую точку в бескровном порезе. Подняв взгляд, Джек смотрит в глаза безмятежной Мелани и говорит, стараясь, чтобы голос оставался ровным:
– У тебя в ноге осколок. Мне нужно его вытащить. Сможешь посидеть спокойно?
– Конечно.
И снова Джек оборачивается через плечо на Гарри. Он все так же стоит, все так же таращится на них, будто первый раз в жизни увидел. «Ну, чудненько. Пожалуйста, пусть только они оба сейчас не вздумают уйти в отключку», – думает она, а вслух говорит:
– Гарри, в машине есть аптечка?
– В багажнике, – голос у него почти не дрожит, слава Круговороту. Он справится.
Они справятся.
– Принеси, пожалуйста, – Джек не отпускает ногу Мелани. Нельзя, чтобы она опять куда-нибудь ушла.
– Конечно, – в голосе Гарри явственно слышится сомнение, но потом он делает два шага назад и срывается в бег. Со вздохом облегчения Джек поворачивается обратно к Мелани, по-прежнему отсутствующей и отстраненной, словно ничего из происходящего вообще ее не касается, никак не влияет на то, чтó она будет делать дальше.
Джек хмурится. Все еще хуже, чем она думала.
– Мел, ты знаешь, где ты?
– Конечно. Сижу на скамейке, – бодро отвечает Мелани, будто маленькая девочка, которую попросили сосчитать до десяти. – А ты держишь меня за пятку.
– Я не спросила, что мы делаем. Я спросила, где мы сейчас.
– А. В Калифорнии, кажется. Мы долго-долго ехали, – улыбка на лице у Мелани широкая и безжизненная. – Мне нравится в Калифорнии. Последний раз, как мы здесь были, папочка отвез меня и Гарри в Диснейленд. Я три раза была в «Доме с привидениями». Так весело.
– Гарри сейчас принесет из машины аптечку, и я смогу достать осколки из твоей ноги.
– Очень мило с его стороны. Гарри всегда так хорошо ко мне относится. Знаешь, он очень обо мне волнуется. Может, даже слишком. Ему нужно больше волноваться о себе и меньше обо мне. Думаю, он был бы счастливее, если бы научился это делать.
– Я тоже так думаю, но, Мелани, мне нужно, чтобы ты вернулась, сможешь? – Джек сжимает ступню, холодную, такую холодную. Будто у трупа, вот только это совершенно определенно живая ступня. Плоть не гладкая и податливая, как бывает у покойников, а упругая. Живая ступня, только высеченная изо льда, не такая, как у людей.
– Вернулась? – Мелани удивленно моргает, широко распахнутые голубые, как айсберг, глаза кажутся наивными. На радужках нет рисунка из снежинок. Интересно, у Зимних королев такие же отметины, как у Ледяных Джеков?
Джек не знает и не уверена, что кто-нибудь узнает, она клянет про себя Уильяма Монро, самовлюбленного эгоиста, который отказался быть частью Круговорота, хотя по доброй воле связал себя с ним много-много лет назад. В Северной Америке столько всего утратили, столько всего нужно вернуть, а Джек и понятия не имеет, как сделать это достаточно быстро, чтобы хоть что-то изменить.
– Вернись, – повторяет она. – Прямо сейчас ты уходишь в Зиму. Она любит тебя и готова увести так глубоко, как ты пожелаешь, но ты нужна нам здесь и сейчас, чтобы помочь убежать от тех, кто хочет причинить тебе боль. Нам нужно, чтобы ты осталась. Нам нужна Мелани, а не Зимняя королева. Зимняя королева появится позже, когда Мелани станет достаточно сильной и сможет жить с ней бок о бок.
– Я не… – Мелани снова моргает, наивность в ее взгляде идет трещинами, словно лед на озере, и сквозь трещины проглядывают паника и ужас. – Я не хочу, – говорит она гораздо тише. – Не хочу убегать, не хочу бояться, не хочу смотреть, что будет дальше. Не хочу возвращаться. Пожалуйста, не заставляй меня.
У Джек только один шанс вытащить их, и если она воспользуется им, то причинит боль той, кому поклялась служить, а если не воспользуется, то, вероятно, по ее вине их всех убьют. Поэтому она качает головой и говорит:
– Прости. У меня нет выбора. Если ты уйдешь еще глубже, Гарри останется совсем один. У него нет Кукурузной Дженни. У него только я и ты, а если ты уйдешь, я последую за тобой, и у него никого не останется. Он будет один посреди коронации, и та часть тебя, которая уже погрузилась в Зиму, знает, что тогда он погибнет, – вполне можно победить и без параллели, но только не без проводника. – Вернись ради Гарри, даже если не можешь ради себя самой.
Взгляд у Мелани еще больше проясняется, наивность сменяется отчаянием. Джек чувствует под пальцами теплое. И опускает взгляд.
Ступня, которую она держит в ладонях, кровоточит, бесчисленные порезы от битого стекла внезапно поняли, что у раненых людей (а Мелани все еще человек) идет кровь.
Люди не застывают.
– Спасибо тебе, – говорит Джек.
К ним подбегает Гарри с аптечкой в руках, и Мелани начинает плакать.