– Чур, я первая в душ! – радостно кричит Мелани и бросается через весь номер мотеля прямо к узенькой двери. Гарри отходит с дороги, давая ей проскочить. Джек, которая хоть и младше, но в некоторых отношениях сообразительней, даже внутрь не заходит, пока Мелани не скрывается в ванной.
Дверь хлопает, и Джек начинает демонстративно разгибать пальцы один за другим, высоко подняв руки для пущей наглядности:
– Десять, девять, восемь, семь… – считает она.
Дверь распахивается, и из нее высовывается голова Мелани:
– Первым в душе оказался паук, никогда таких громадных не видела.
– Хочешь, я его поймаю? – спрашивает Гарри.
– Когда это я просила тебя помочь мне с пауками? Просто хотела предупредить, а то вдруг он выйдет и затребует себе кровать, – голова исчезает.
Джек, бросив считать, наконец вваливается в номер, падает на ближайшую к окну кровать и объявляет:
– Это моя.
– Кому-то придется лечь на полу, – с сомнением замечает Гарри.
– Или вы с Эльзой наконец бросите притворяться, будто вам не хочется спать в одной постели, и ты не будешь ждать, пока я засну, чтобы залезть к ней под одеяло.
Гарри хмурится.
– Ее зовут Мел, и мы просто стараемся вести себя тактично. Тебе всего двенадцать.
– Вообще-то, тринадцать. После восхождения я решила не стареть, так почти все делают, и я не постарею, пока не откажусь от своего решения.
– И когда это будет?
– Не знаю, – отвечает Джек, лениво растянувшись на кровати и закинув руки за голову. – Какая у нас исковая давность по родительским заявлениям? Если пропавшая без вести двенадцатилетка объявится десять лет спустя, а ей все еще будет двенадцать, ее отдадут семье или просто растерянно скажут: «Ну что ж, видимо, естественный феномен, давайте ее отпустим»?
– Честное слово, понятия не имею, – удивленно смаргивает Гарри.
В ванной льется вода, и этот звук эхом отдается в обшарпанном номере. Лицо Гарри из недоуменного делается хмурым.
– Здесь бы не помешал хороший ремонт.
– Ну да, зато дешево, покажи какое-нибудь удостоверение с фоткой, за номер заплати – и ночуй. Чего нельзя сказать о тех местах, к которым привык ты. Если мы не хотим, чтобы твои родители нас разыскали…
А они совсем не хотят, чтобы родители Гарри их разыскали, меньше всего на свете хотят (разве что больше боятся, что их разыщет отец Мелани, эта угроза висит над ними, гораздо более страшная, неотступная, реальная; никто и не подумал, что следует опасаться сестры Мелани, даже Джек, которая точно знает, что она жива). По пути из Портленда они останавливались возле каждого встречного банкомата (неважно, какого банка), и Гарри снимал все, что мог, пока родители не сообразили, что происходит, и не заблокировали его карты. Пока еще не заблокировали кредитку, и Гарри надеется, что родители решили – вполне обоснованно, на них ведь отец Мел наорал, да и она тоже пропала, – что Гарри и Мелани сбежали и их никто не похищал. Мама и папа вряд ли обрадуются, что сын сбежал с подружкой-старшеклассницей (мама наверняка поморщится, как морщится всегда, когда молча не одобряет его сомнительные поступки), но поймут, особенно если доктор Косгроув пригрозил больше не подпускать Гарри к Мел.
Родители знают, чтó именно Мелани значит для Гарри, насколько ее болезнь сформировала его подростковую жизнь, пока он пытался как можно дольше удержать ее рядом с собой. Отец, наверное, сочтет побег романтичным: вроде как Мел наконец-то официально умирает, и они с Гарри сбежали, чтобы провести ее последние мгновения вместе, вероятнее всего, на живописном побережье или где-нибудь в этом роде. Он будет возражать против любых попыток заблокировать карточки сына, но не станет напрямую звонить и выяснять, как дела. Если отец узнает наверняка, где сейчас беглые подростки, то будет чувствовать себя обязанным сообщить властям. А если не узнает, то и сообщать не придется.
Это вполне в духе отца, поэтому Гарри не особенно удивляется, что кредитка до сих пор действует. Гораздо больше его удивило единственное сообщение от матери, которое пришло около полуночи после бегства, всего два слова: «Не останавливайтесь».
Мама знает, чтó Гарри натворил? Кем стал, кем стала Мелани, кем они, видимо, были всегда? Знает, почему в детстве их как магнитом притянуло друг к дружке и они не могли сопротивляться этому притяжению? Даже когда ему полагалось бегать от нее с воплями: «Вшивые девчонки!», он вместо этого тихонько сидел подле Мел, забросив все остальные дела. И если бы Мел не приходила на футбольное поле и не болела за него, когда он играл с мальчишками, то, возможно, Гарри так никогда и не попал бы в этот спорт, пожелав остаться возле нее. Неужели мама знает?
Или просто думает, что у них те самые редкие, но вполне естественные отношения, которые иногда случаются между детьми, встретившимися в нужный момент, отношения, которые воспевают певцы в стиле кантри и на которых делают карьеру авторы любовных романов? Он всегда думал, что в этом-то все и дело. Думал, что любит Мел, потому что это Мел, а не потому, что она какой-то там метафизический сосуд для зимы, а он – для лета.
Если верить Джек, Гарри всегда был чуточку прав: потенциальные аватары сезонов испытывают друг к другу сильные чувства, не могут не испытывать, но в основном при первой встрече вызывают друг у друга отторжение.
– Бывало у тебя так, что встретил кого-нибудь и больше всего на свете хочется заехать в морду этому идиоту, даже если при этом ничего плохого он не сделал? – спросила Джек вчера вечером, когда они устраивались в первом, но, по всей вероятности, отнюдь не последнем мотеле. – И тебя сразу охватывает ненависть, прямо как в театральной пьесе.
Гарри помолчал, а потом сбивчиво признался, что несколько раз с ним такое бывало. Джек довольно ухмыльнулась, опершись о комод.
– Скорее всего, это были другие потенциальные воплощения сезонов. Может, твоего сезона, а может, ее, на самом деле неважно. Они вызывают у тебя инстинктивную ненависть, потому что ты уже знаешь, что в итоге останется только один. Одна голова, одна корона.
– Но я не ненавижу Мел, – возразил Гарри. – Иногда злюсь, когда она не делает то, чего я очень-очень от нее хочу, или я не делаю чего-то, что она хочет от меня, или когда ей приходится лечь в больницу, а мы что-то запланировали, но я никогда не испытывал к ней ненависти.
– Нет. И не смог бы. Она твоя параллель.
Эти слова Гарри не понравились, и сейчас не нравятся. Мел обычно торчит в душе не меньше четверти часа, а часто и дольше, если думает, что ей это сойдет с рук и горячей воды хватит. Этот номер вполне соответствует ожиданиям Гарри: всего восемьдесят долларов за ночь, далеко от шоссе, поэтому туристов мало; а значит, насколько хватит горячей воды – остается только гадать. Может, минут на пять, а может, на всю ночь. В любом случае, стоит рискнуть.
– Ты тут в прошлый раз кое-что говорила, – начинает он. Джек смотрит на него вежливым взглядом учителя, которому приходится втолковывать что-то особенно тупоумному ученику – такой вполне мог бы усвоить материал, если б только чуточку вдумался в услышанное. – Что Мелани – моя параллель.
– А, да. В конечном итоге каждый сражается за корону в одиночестве. Ты можешь победить, а она проиграть, и наоборот. Но ты будешь сильнее, если вступишь в состязание с уже привязанной второй половиной, как раз так у вас с Мелани и вышло. Вместе вы образуете устойчивое основание и можете попытаться заполучить сразу два сезона. Ну, как если переплести пальцы, – Джек поднимает руки и переплетает собственные пальцы для примера. – Можно ударить гораздо сильнее.
– Но ударить получится только раз, – возражает Гарри.
– Метафора не совсем точная. С ними такое сплошь и рядом, – Джек пожимает плечами, а потом со стоном падает на подушку. – Не я должна все это объяснять. Я стала асцендентом всего год назад. Едва хватило времени опробовать сезоны, не говоря уже о том, чтобы понять! Если увижу когда-нибудь твоего служителя, я ей зубы выбью, богом клянусь!
– А мой служитель – это та кукурузная Дженни, которая, по твоим словам, вот-вот должна появиться?
– Да, – Джек истово трясет головой. – У каждого потенциального воплощения есть служитель-асцендент, спорим, ты такое быстро не выговоришь пять раз подряд. Поэтому, когда началась коронация, у тебя уже должна была быть своя собственная Кукурузная Дженни, – Джек произносит это имя чуть иначе, Гарри буквально слышит в слове «Кукурузная» заглавную букву, это уже не имя нарицательное, а имя собственное. Сам он не уверен, что сможет выговорить так же, но точно это слышит, хоть что-то для начала. – Она должна была появиться и объяснить все, что я пытаюсь объяснить вам обоим, и твои вопросы всегда были бы для нее важнее, и она сумела бы растолковать все с летней точки зрения. А я не могу. Я всегда говорю от имени того мира, где безраздельно властвует зима, ничего другого я не умею.
– А все кукурузные, извини, Кукурузные Дженни – женщины?
– Нет, но те две, которых я знала, были женщинами, – Джек небрежно взмахивает рукой. – Я плохо объясняю, если у тебя сложилось впечатление, что тут имеет значение, мальчик ты или девочка. Воплощения и асценденты – всегда люди, поскольку именно так и можно стать антропоморфным воплощением природной силы. Какой иначе смысл, если ты на самом деле не антропоморфный?
– Ладно, тогда почему их называют Дженни?..
– Потому что я отказываюсь зваться Ледяной Джилл или какое еще идиотское соответствующее полу имечко придумали бы для моей должности, если б решили всех поделить на мальчиков и девочек; по мне так все имена гендерно нейтральные. Ты никогда не задумывался вот о чем: никто и ухом не ведет, когда ты зовешь подружку Мел, хотя обычно это мужское имя, но при этом никто не зовет тебя Гарриет?
– Я бы тогда сразу в морду дал, – рычит Гарри и вдруг с удивлением осознает свою внезапную вспышку злости.
– Вот видишь? Меня ты зовешь Джек, ее – Мел и ухом не ведешь, тебе и в голову не приходит, что этим ты оскорбляешь нашу женственность, но стоит кому-нибудь покуситься на твою мужественность, ты мигом набросишься на бедолагу. Так что отчасти мы держимся за Кукурузную Дженни в силу традиции, а отчасти потому, что нам приятно звать парней, которых призывает на службу лето, таким имечком, от которого их корежит. Это мир мужчин, дружок. Не отнимай же у нас последние маленькие радости.
Гарри чувствует, что ему вообще-то положено оскорбиться, а потом чувствует себя дураком, раз собрался обидеться на слова двенадцатилетки, которой, может, исполнилось тринадцать, а может, и нет. В любом случае, она даже в старшую школу еще не перешла.
– Понял. Извини.
– Все нормально. На тебя много информации свалилось, и на посторонний взгляд это все не очень логично, а ты уже очень-очень внутри, хотя смотришь на все со стороны. Во всем виноваты французы.
– Что? Почему?
– Свалить все на французов – всегда прекрасная идея, но в этом конкретном случае они виноваты потому, что множество таких вот понятий попало в английский через французский, а французский очень гендерно ориентированный язык. Вот на все подряд и навесили соответствующий ярлык: «девочка» или «мальчик», а все сезонные асценденты получают имена на том языке, который лучше всего подходит для их территории. Честное слово, если мы по правде углубимся в семантику, получится довольно странно: почему именно Кукурузная Дженни, а не какой-нибудь Урожайный Джек? Все остальные-то Джеки.
Гарри хмыкает. Это все интересно, правда интересно, но такие разговоры можно вести и при Мелани. Он оглядывается на дверь ванной и, убедившись, что она еще закрыта, опять смотрит на Джек:
– Так что же, Мелани не вызывает у меня неприязни, потому что она моя параллель?
– Нет. Если уж на то пошло, ты должен был бы ее избегать. Не ненавидеть, но держаться подальше. В конце концов, она твоя противоположность. Тот факт, что вы оба решили не сражаться, а сойтись, просто-напросто означает, что вы будете сильнее во время грядущей коронации.
– Я думал, коронация – это событие такое. Как свадьба или выпускной. А не состязание.
– Это и будет событие, в самом конце. Это как… как прием перед началом выставки или когда на дне рождения все сначала ходят вокруг да около, не заикаясь про подарки и торт. Такая развлекательная программа. Фильм-катастрофа. – Джек усаживается на кровати и окидывает Гарри мрачным взглядом. – Событие будет. Когда последние двое уцелевших заявят права на короны, тут-то и будет событие. Коронация началась, как только умерли старые воплощения, а новые вступили в состязание.
– Я ни с кем не состязаюсь.
– Конечно, состязаешься. На данном этапе ты участвуешь просто потому, что остался в гонке. И отчасти поэтому связь с параллелью делает тебя сильнее. Ты можешь делать всякое такое, за что при обычных обстоятельствах тебя бы дисквалифицировали из-за слишком тесной связи с другим сезоном.
– В смысле, Мелани поест мороженое и больше не сможет считаться зимой?
– Не совсем, но что-то в этом роде. Скорее, если Мелани купит цветочные семена и посадит их в горшок, ее дисквалифицируют за летние делишки. И тогда она умрет, потому что до сих пор ее поддерживает только огромное количество зимы, втиснутое в те переломанные пчелиные соты, которые она зовет сердцем.
– Сезонам ни к чему плебейские штучки вроде органов, – бормочет себе под нос Гарри, и Джек смотрит на него одобрительно, как учительница, радующаяся, что ученик наконец-то что-то усвоил.
– Отныне и впредь будет сплошной символизм, приятель, – говорит она. – Символизм и смертоубийство.
– На самом деле я не собираюсь никого убивать, – встревоженно отвечает Гарри.
– Если повезет, тебе и не придется. Другие претенденты уже избавляются от соперников по всему континенту, потом примутся выслеживать друг друга, чтобы проредить конкурентов. Если нам повезет и вы не будете нигде задерживаться (и не столкнетесь при этом лоб в лоб с другим претендентом, который, вооружившись серебряным серпом, нацелился устроить жатву), вам, возможно, удастся добраться до лабиринта, вообще не пролив крови, – Джек невозмутимо разглядывает свои ногти. – Но, разумеется, гораздо вероятнее, что смертоубийство будет. Раньше все происходило иначе.
– А почему теперь так?
Джек опускает руку.
– Потому что единственный способ устранить конкурента – это либо убить его, либо заставить отречься от своих прав на корону, чтоб он сказал это недвусмысленно и искренне. Нельзя отречься случайно, нельзя вынудить кого-то отречься хитростью. Ты должен понимать, что отсекаешь себя от своего сезона.
– Надо так и сделать! – Гарри внезапно охватывает волнение, он резко распрямляется. – Мы отречемся и поедем домой, и все снова будет нормально.
Джек бросает на него жалостливый взгляд.
– Я же знаю, ты умный. Что конкретно ты не понял в этой фразе: «Сердце твоей девушки остановилось, и она уже два дня как мертва»? Мел получит корону или умрет. С концами, финита, никакой больше Мелани. Для нее другого выхода нет.
– Пересадка…
– Ее не спасет, потому что она уже мертва, – Джек качает головой. – Она умерла в тот самый момент, когда рухнула на футбольном поле, когда зима у нее внутри развернулась и утвердила себя. Теперь Мелани остается только победить. Ты можешь отделиться от сезона, если пожелаешь. Нам будет тебя не хватать. Но, конечно, ты тоже умрешь. Теперь, когда лето тебя заполучило, ты либо победишь, либо умрешь.
Гарри смотрит на нее ошалело, и Джек едва сдерживает смех.
– Мне приходится объяснять тебе все то же самое по пятому разу, а Мел, один раз услышав, сразу задает вопросы. Не потому, что внимательнее слушает. А потому, что она ближе к коронации. Все ее покровы были сорваны, когда ее сердце перестало биться.
– Я не… Не могу…
– Гарри, – Джек вздыхает. – Мы говорили про это вчера вечером. Клянусь тебе, говорили. Я все тебе объяснила, хотя до того уже объясняла в закусочной, в машине, в ботаническом саду. Отец Мелани был алхимиком, и она прожила с ним семнадцать лет. Хоть он и пытался скрыть от нее истинную природу своих занятий и ее происхождение, фонового излучения в доме хватило, чтобы подготовить ее, чтобы она приняла все это как реальность и не списала на иллюзию. Ты другое дело. Все это время ты жил в «реальном» мире. Алхимия, волшебство, Зимние и Летние короли и королевы – для тебя все одно. Сказочки. Чушь, потому что в той жизни, которой ты жил, это и было чушью. Ты приспосабливаешься, но приспосабливаешься медленно. Что логично. Ты настоящий человек. А Мелани – нет, и потому приспособилась быстрее.
– Не человек?
– Не настоящий человек. В смысле, она существует, она с нами, она стала тем человеком, которым должна была стать, настолько же вопреки отцу, насколько и благодаря ему, и теперь она есть на свете, и придется приложить усилия, чтобы ее не стало, точно так же, как и с любым другим человеком. Но в самом начале она не была реальной. Она Кожаная лошадь, и ты любил ее так сильно, что она стала чем-то бóльшим и более осязаемым, чем могла бы стать сама по себе.
– Кожаная лошадь?.. – Голова у Гарри идет кругом. Джек говорит все это с таким видом, будто все логично, перескакивает с одной темы на другую, ведет разговор к какой-то точке и не останавливается по дороге посмотреть, успевает ли за ней Гарри. Будто он ребенок, а Джек почти взрослая. От этого мозг взрывается. Гарри хочется, чтобы она прекратила.
– Ты читал «Плюшевого кролика»[5]? – спрашивает Джек. И когда Гарри отрицательно качает головой, вздыхает. – Жуткая книжица, настоящий кошмар для детишек, никогда им ее не давай, их от нее плющит изнутри. Там написано, что игрушки живые и занимаются своими делами, когда детей рядом нет.
– Как в «Истории игрушек», – радуется Гарри, потому что наконец-то ухватил суть того, что Джек пытается сказать.
– Ага, видимо, именно оттуда и взяли идею для мультиков. Так вот, в книжке описывается плюшевый кролик, новенький, красивенький, а у мальчика, его хозяина, есть еще лошадка-качалка, обтянутая настоящей лошадиной шкурой. Сразу видно – классическая детская литература. Прямо в детской стоит таксидермическое чучело. В общем, эту лошадку-качалку зовут Кожаной лошадью, и, разумеется, это вовсе не жуть и совсем не крипово.
– И Кожаная лошадь пробыла в детской уже много-много лет, поэтому знает то, чего не знают другие игрушки, – добавляет Мел.
Гарри оглядывается через плечо, Мел, обернувшись в полотенце и перекинув волосы через плечо, стоит на пороге ванной, мокрая, раскрасневшаяся после горячего душа. Принюхавшись, Гарри чувствует во влажном воздухе запах дешевого мотельного шампуня. Непонятно, сколько уже она вот так стоит и что услышала.
– Например, что дети вырастают и забрасывают свои игрушки, и всегда появляются новые дети, – продолжает Мел. – И Кожаная лошадь знает, что такое быть настоящим. Она учит плюшевого кролика, потому что, хоть они и просто игрушки, игрушки могут любить точно так же, как настоящие существа. Лошадь говорит: «Настоящий – это не то, как тебя сделали, а то, что с тобой случилось. Если ребенок любит тебя долго-долго, не просто играет с тобой, но по-настоящему любит, тогда и становишься настоящим», – Мелани качает головой. – Мне всегда казалось, что это самые замечательные слова, какие только могут быть в книжке, и самые опасные тоже. Я пыталась полюбить своих кукол так, чтобы они стали настоящими и никогда меня не покидали, но у меня не ничего не вышло. И что же это говорит обо мне самой? Я не была достаточно хорошей и не могла полюбить кого-то так сильно, чтобы сделать настоящим?
Гарри удивленно моргает. Это не тайна, не совсем тайна, ведь тайн между ними вроде как нет, но все равно он никогда раньше такого от Мел не слышал, а ему-то казалось, им уже нечем друг друга удивить. Их нельзя назвать скучной парой, и ему никогда не было с ней скучно, но их отношения перешли в ту длительную и уютную серединную стадию, которая наступает в любых хороших отношениях, романтических или платонических, когда люди настолько друг друга знают, что сюрпризы случаются очень редко.
По крайней мере, Гарри думал, что у них такая стадия. Может, его ждет больше сюрпризов, чем он ожидал.
– Реальность не так устроена, – поясняет Джек извиняющимся голосом. – Автор этой книги…
– Тоже алхимик? – перебивает Мелани.
Гарри вдруг понимает, что с самого побега из Портленда она не принимает лекарства; он знает, что она забрала их из своей спальни, – видел их в ее рюкзаке, когда Мел открывала его, доставая чистую одежду, еду или расческу, но ни разу не видел, чтобы она их принимала. В обычной ситуации настроение Мел сглажено и стабилизировано седативными препаратами, которые не дают сердцу биться слишком часто, а теперь это настроение возвращается к своему естественному состоянию.
– Да, – соглашается Джек. – Она писала о том, как создавать алхимических слуг, точно как и Шелли, просто не так… физиологично.
– Неужели ни один писатель на свете не написал ни одной чертовой книжки просто так – не для того, чтобы зашифровать в ней тайные алхимические знания для будущих учеников? – сердится Гарри. – Какая-то паршивая выходит школа. «Никаких вам, детишечки, учебников, зато вот девятнадцать детских книжек и еще пара томов классической фантастики, из них вы почерпнете базовые принципы, если зажмуритесь хорошенько».
Джек выдавливает улыбку.
– Бóльшая часть книг написана не алхимиками, – говорит она успокаивающим тоном. Никто в результате не успокаивается, но она хотя бы пыталась. – Любая литература – разновидность алхимии, буквы превращаются в слова, а слова – в послание из прошлого, как будто кидаешь в море бутылку с запиской. Так что, если так на это посмотреть, все писатели – алхимики и должны зваться совсем иначе.
Гарри фыркает. Джек машет на него рукой.
– Нет, не в том смысле, который ты имел в виду, нет, не все писатели – алхимики. В наши дни алхимики по большей части идут в науку или медицину, там у них есть доступ к необходимым для работы материалам. Но раньше у них ловчее получалось скрывать в подвалах лаборатории, и нужно было как-то коротать вечера, вот и писали книжки: и циркуляцию знаний обеспечишь, и камнями не забьют на деревенской площади. А еще так они влияли на то, как видят мир неалхимики. Неалхимиков всегда больше, чем алхимиков.
– Допустим, и?.. – спрашивает Гарри.
– И убедить другого алхимика в том, что ты знаешь, как устроен мир, а он сам ошибается, практически невозможно, – говорит Джек. – Алхимики – упрямые ребята. А как иначе, если ты не покупаешь в магазине десяток светящихся неоновых палочек, как все нормальные люди, а дистиллируешь лунный свет и льешь его в реку, чтобы светилась по ночам. Алхимики не любят «практичные» вещи, если можно сотворить что-нибудь «нелепое, но великолепное». А поскольку вселенная по крайней мере отчасти работает так, как это себе представляют люди…
Мел, все еще обернутая в белое мотельное полотенце, подходит к кровати. Запах дешевого шампуня усиливается, но Гарри все равно; ведь этот запах мешается с ароматом разгоряченной кожи и чистой воды. Вот уже два дня Мелани не останавливалась, чтобы отдышаться, и не хваталась за стены, только что она приняла душ и закрыла дверь, хотя обычно оставляет ее открытой на случай, если упадет в обморок и ей понадобится помощь. Ради такого можно потерпеть и запах дешевого шампуня.
– Именно поэтому силы природы и воплощаются снова и снова после того, как это случилось с ними впервые? – спрашивает Мелани. – Потому что люди верят, что так оно и есть?
– Именно, – довольно отвечает Джек. Ей нравится, когда слушатели улавливают, куда она клонит. – Луна превращается в человека, потому что этого желают алхимики, они написали несколько книжек, в которых луна предстает человеком, и тогда все остальные люди на свете, которые не являются алхимиками, поверили, что иногда луна становится человеком. И бремя этой веры, этой убежденности на самом деле меняет вселенную.
Гарри плюхается спиной на кровать.
– У меня голова от этого трещит, – жалуется он.
– Тогда прекрати задавать вопросы, – отвечает Джек.
Он приподнимается на локтях и хмуро смотрит на нее.
– Я думал, ты хочешь, чтобы мы все поняли.
– Не совсем, – пожимает плечами Джек. – Если ты готов принять тот факт, что сердце у Мелани не бьется и не забьется снова, пока она не получит зимнюю корону, а ты, если хочешь остаться с ней, должен получить летнюю, значит, я со своей работой справилась. Если ты будешь сражаться с другими претендентами, когда они явятся к тебе, и будешь избегать их, когда решишь, что не справишься с ними, значит, ты знаешь все, что я должна была тебе объяснить.
– Не уверен, что смогу кого-нибудь убить. Я просто не… Нет. Вряд ли смогу.
– Не все из них будут стремиться убить тебя, – отвечает Джек. – На последней коронации в Европе будущая Летняя королева убила шесть человек в самом конце и выиграла семнадцать битв покемонов. Таскала с собой повсюду большую колоду карт и бросала соперникам вызов: пусть обыграют ее, если им нужна корона. Никому не хотелось убивать одиннадцатилетнюю девчонку, вот они и соглашались, только она им не рассказывала, пока не отрекутся, что сама годом раньше участвовала в мировом чемпионате. Не победила тогда, но заняла второе место. Она крутая, была бы я Летним асцендентом, тут же купила бы билеты в Европу, как про нее узнала. Служить такой Летней королеве гораздо лучше, чем спящей.
– Полегче! – Гарри чувствует себя чуточку уязвленным из-за того, что Джек, которая вовсе не связана с Летом, готова сбежать с континента вместо того, чтобы служить своему монарху.
В какой-то момент он начал верить в то, что все происходит взаправду. Слишком нелепо – сам бы он до такого не додумался, слишком запутанно – такое не привидится в горячечном бреду, слишком коряво – такое не пригрезится в мечтах. Гарри в буквальном смысле грезил о том, чтобы Мелани не умерла у него на руках. Но он не стал бы воображать, что Мелани каждое лето умирает и не просыпается до самой осени – это слишком жестоко.
– Ну, я же не сбежала. Нельзя поменять сезон, когда он уже определился, и нет, я не знаю, как выбирают обычных воплощений и асцендентов. Твою девушку сотворили для этой роли, но на этом все. Ты такой получился сам по себе.
– Я всегда знала, что ты у нас природный феномен, – Мел наклоняется и целует Гарри в щеку. Губы у нее холодные. В последнее время они все время холодные, даже когда она прямиком из душа и от нее пар идет. Положив мокрую голову ему на плечо, она смотрит на Джек. – Так что, нам не нужно ничего добиваться – просто разбираемся с тем, что есть, ты это имеешь в виду?
– Более-менее, – Джек встает и снова потягивается. – Мне нужно в «Макдональдс». Ощущаю серьезную недостачу картошки фри в организме. Если я вас двоих здесь оставлю, обещаете сидеть тихо и не высовываться, чтоб никто вас не убил?
– Никто на самом деле не будет нас убивать, – отвечает Гарри.
– Ладно, тогда просто постарайтесь, чтобы никто не вызвал вас на покемонскую битву, пока я не вернусь с картошкой. Посидите в номере, телевизор посмотрите, потискайтесь там или еще что. Я ненадолго.
Чуть задержавшись, чтобы вытянуть из бумажника Гарри двадцатку, Джек выходит за порог, и вот уже за ней закрылась дверь, и девочка исчезла в ночи.
Мелани и Гарри остались вдвоем в первый раз с самого футбольного поля, они переглядываются, а потом Мелани опускает голову и отворачивается, ее неожиданно охватывает смущение.
– Прости меня за все, – говорит она. – У меня такое чувство, что это моя вина.
– Да брось, – Гарри берет обеими руками ее холодную ладонь, стискивает, прижимает к груди. Так Мелани уже не отстранится, а Гарри в общем-то и рад. – Ты не виновата.
Пальцы у нее ледяные на ощупь. Но нет чувства неправильности, как от прикосновения к Джек, от малявки веет таким же глубоким и неизбывным холодом, но ее холод обжигает, словно сунул руку в ледяное крошево. А когда Гарри касается Мел, холод ломкий, освежающий, правильный, она там, где должна быть, как и он сам, и так устроена вселенная. Так в ней все подогнано.
– Ты же слышала Джек, все те восемь раз, когда она пыталась как-то вырулить к прямому ответу, – говорит он. – Я с рождения связан с летом. Чтобы это ни значило (а это мне, видимо, предстоит выяснить, набив шишек), ты тут совершенно ни при чем. Если бы твой папа не устроил весь этот бардак и не привязал тебя к зиме, я стал бы чьей-то другой параллелью, поди догадайся чьей. Может, Хлои.
Мелани мрачнеет, и Гарри тут же понимает, что правильно подобрал гадость. Не то чтобы она ненавидит Хлою (на его памяти Мел ни разу не хватало пылу кого-то взаправду возненавидеть, хотя теперь все может измениться, ведь она больше не тратит все свободное время, пытаясь заставить себя не умирать), просто ей никогда особенно не нравилось, что ее одноклассница с таким рвением стремится отбить Гарри у «ходячего трупа», его детской зазнобы.
Это подло – приплетать Хлою, но раньше, когда нужно было выдернуть Мел из состояния паники, всегда срабатывало, а Гарри не хочет, чтобы Мелани загонялась и дальше, если можно этого избежать.
– Так что лето в любом случае явилось бы по мою душу. Думаю, если кому и надо извиняться, так это твоему отцу, за то, что наворотил с тобой столько всего еще до твоего рождения. Но я не собираюсь ему звонить и требовать извинений, я до чертиков рад, что, если уж придется участвовать в этом идиотском квесте, я буду участвовать вместе с тобой.
– Так ты действительно ей веришь?
С мгновение Гарри молчит, обдумывая вопрос, потом кивает.
– Верю. В смысле, вряд ли поверил бы, если бы у тебя был пульс, но пульса у тебя нет, и ты холодная вся. А я постоянно горячий, наверняка никогда больше мороженого поесть не удастся, разве что суп из мороженого.
Гарри даже кажется, что у него температура, кожа пылает, будто стоит Мелани тронуть его, и он зашипит. Не самое приятное ощущение. Обычно Гарри едва замечает, какой он горячий, но прямо сейчас только об этом и может думать. Но Мелани смотрит на него с тем притворно серьезным выражением, которое появляется у нее всегда, когда она хочет сказать что-нибудь совершенно ужасное, так что Гарри сосредотачивается на ней, отодвинув остальные мысли в сторону.
– Ну, будешь молочные коктейли пить, главное, чтобы не через металлическую соломинку, – говорит она.
– Вот уж точно моя самая большая проблема. Даже если Джек врет и надурила нас, чтобы мы помогли ей сбежать из дома, меня больше всего должно волновать, что у меня теперь все время жар и я не смогу пить молочный коктейль через металлическую соломинку.
Мелани смеется. Ее смех Гарри любит слушать больше всего на свете, он так редко слышал его за последний год. Смех еще звенит в номере, когда в окно влетает что-то вроде небольшого автомобильного двигателя, и стекло разлетается, усыпав осколками пол.
Смех Мелани переходит в высокий испуганный визг.
Джек выходит из номера в прохладную февральскую ночь. Делает глубокий вдох, выгоняя из легких теплый воздух. Она не воплощение Зимы и не падает замертво в первый день весны, но у нее осталось чуть больше месяца, потом ее служба прервется, и она откатится обратно к обычной девочке. Весной и летом Джек бессильна и, если коронация затянется, не сможет помочь своим подопечным, ни той, кому служит, ни тому, кого подобрала по дороге.
Где чертова Памела? Она должна была взять на себя летнюю часть этой истории. Должна была рассказать мальчишке Марчу то, что ему нужно знать для победы, растолковать теми словами, которые бы он понял. Памела знала, что ее подопечный получился естественным путем, его не так просто убедить, как Мелани, у него нет физических признаков.
Все было бы намного проще, случись коронация на летней стороне года. Тогда всюду, куда бы Гарри ни пошел, вырастали бы травы и мухоморы, и он бы поверил гораздо быстрее. И уж точно не просил бы ее повторять рассказ снова и снова. Это было бы так здорово, Джек очень этого хочется, но ей это не светит. Еще ей хочется, чтобы внезапно появилась Памела, запоздавшая, извиняющаяся, но готовая делать свою чертову работу.
Джек вздыхает. Золотая «М» «Макдональдса» светит в квартале от мотеля, пешком всего ничего, особенно если тебе, как зимнему асценденту, холод не страшен. Засунув руки в карманы (в одной все еще зажата ворованная двадцатка), она спускается по ступенькам; как хорошо, что они остановились переночевать в горах Калифорнии, подальше от суетной, ядовитой, богатенькой области залива, где двое подростков, путешествующих вместе с явно не родной им девчонкой, привлекли бы нежелательное внимание.
В конце концов они туда поедут, Джек это знает, чувствует глубоко в животе – комок тошноты и знаний, в равных пропорциях, из-за которого едва удается дышать. Разумеется, коронация будет не там. Место прояснится позже, когда они выйдут живыми после первых схваток. Если только они выйдут живыми.
Джек верит, что у обоих ее подопечных в душе есть немного стали, есть задел на победу. Насколько она знает, параллели всегда в самом начале получают преимущество, им есть за что сражаться. Друг за друга.
Джек и представить не может, как проходили коронации лет сто назад, до появления интернета, когда у участников не было возможности связаться и свериться друг с другом. Это первая в Северной Америке коронация за триста лет. Они бы все совершенно потерялись, если бы не переписывались со своими по мейлу.
Не то чтобы кто-нибудь выдает свое местоположение. Во всяком случае, намеренно точно нет.
На парковке перед мотелем стоят машины. Маленькие туристические мотели везде одинаковые, куда бы ты ни отправился; чудо североамериканской архитектуры: балкончики опоясывают парковку, комнатенки жмутся друг к другу, словно соты. Джек повидала немало таких с тех пор, как за ней закрылась дверь родного дома в Эванстоне в Иллинойсе. Сбежать из дома стало гораздо проще, как только Джек поняла, что больше не надо бояться замерзнуть до смерти, как любил пугать ее отец. («Веди себя хорошо, девочка, или я оставлю тебя ночевать на улице на снегу, посмотрим, как тебе понравится, когда волосы смерзнутся в сосульки и ты посинеешь».) Ну что ж, с тех пор Джек бессчетное число раз ночевала на улице на снегу, и никакие сосульки у нее в волосах не намерзали, и наст, на котором она лежала, ни разу даже не треснул.
У связи с зимой есть свои преимущества. Лето – настоящее чудовище, но Джек лето никогда и не любила. Жарко, противно, куча мошкары. Летом ей приходится быть осторожнее, она становится уязвимой, как обычная девчонка, потеет, взрослеет, может схлопотать тепловой удар, когда торчит на солнце. А вот зимой она практически неуязвима.
Пока Гарри и Мел не получат короны, они будут чуть выносливей обычных людей, какими всегда себя считали. Гарри не будет ощущать жару, а Мел – холод, их будет непросто ранить оружием, связанным с их сезонами. Пусть это кажется мелочью, но Джек слыхала истории о том, как претендентов на Зиму толкали в камин, а претендентов на Лето запирали в морозильных камерах, а наоборот не работает. Из-за своей связи они сильнее, чем могли бы быть на данном этапе коронации, но из-за недостатка подготовки слабее, и Джек совсем не уверена, чтó именно перевесит.
Ночной воздух сладкий от бензиновых паров и горного ветра. Джек легко дышится по дороге в «Макдональдс», а возле него еще перед парковкой до нее долетает запах разогретого масла и жареной картошки. Ровный свет ламп, точно такой же, как и везде, где она побывала, на всем континенте. Это одна из тех мелочей, которые вносят в жизнь уверенность. Сменяются сезоны, светит луна, а в «Макдональдсе» тебе всегда продадут горячую, свежую, калорийную еду по такой цене, которую просто невозможно обеспечить, если только не контролируешь цепочки поставок и не закупаешь все оптом.
Джек – наполовину смертное явление духа зимы, она старится только тогда, когда сама этого пожелает или в период восходящего лета, а значит, до конца своих дней будет стареть лишь на три месяца в году, и дни эти обещают быть очень-очень долгими, но еще Джек – тринадцатилетняя девчонка в теле двенадцатилетки, и перед ней «Макдональдс». Едва ли не вприпрыжку она подскакивает к двери и тянет ее на себя, окунаясь в присущие любому фастфуду ароматы, почему-то одинаковые для разных закусочных. Пицца, гамбургеры, наггетсы, рыба с картошкой – неважно, все они будут пахнуть одинаково.
Кондиционер работает на такой мощности, что даже Джек это замечает, ей за шиворот словно заваливается кубик льда, и она вздрагивает. Внутри четверо: работник за стойкой, женщина, убирающая со столов (оба в знакомой полиэстеровой форме), да еще двое подростков на несколько лет старше Джек и, наверное, на пару лет младше Гарри и Мел, развалились за угловым столиком, словно скучающие коты, ноги-руки у них длинные, лица надменные. Джек им чуточку завидует.
Она не знала, как радикально останавливает собственное время, когда согласилась принять зиму (у асцендентов больше свободы выбора, чем у воплощений, хотя Джек и не собирается рассказывать им, сколько именно они пробудут подростками); знала одно: если останется, взорвется, чиркнет спичкой и сожжет дом дотла вместе со своей семьей, убьет кого-нибудь, умрет сама или и то и другое сразу. Поэтому, когда женщина со снежинками на радужках подошла к ней и сказала, что сможет ее оттуда вытащить, девочка не раздумывала ни секунды, даже когда женщина заявила, что придется отказаться от своего имени, а только имя и осталось у нее в память о бабушке. Понимание пришло позже, во время долгих разговоров за кухонным столом, когда наставница пыталась передать Джек все необходимые премудрости.
Асценденты чувствуют приближение естественного конца. Оттягивать его можно долго, но не вечно, и в конце концов Айрин отправилась в долгую зиму, которая ожидает их всех после окончания службы.
Джек не собирается встречаться с этой зимой еще долго, очень долго. Она рада быть на своем месте, рада, что плакаты с портретом пропавшего ребенка все больше и больше расходятся с реальностью. Но вот перед ней подростки постарше, они могут расхаживать повсюду, не вызывая подозрений, и Джек нет-нет да и жалеет, что зов настиг ее так рано, лучше бы ее призвали домой чуть позже.
Она подходит к стойке, дожидается, когда скучающий мужчина ее заметит. Еще одно очко в пользу «Макдональдса» и других сетей фастфуда: здешние работники повидали всякое, и ничто их не удивляет. Можно войти в кафе, ведя на поводке гориллу, и тебе просто напомнят, что с питомцами вход воспрещен.
Если у мужчины и возникли подозрения по поводу ее возраста и отсутствия родителей, он просто подумает, что они ждут в машине или решили отправить дочь в «Макдональдс» вместо продленки, чтобы она сделала там домашку.
– Добро пожаловать в «Макдональдс», что будете заказывать, – монотонно, на одном дыхании бубнит он, не опознавая в Джек отдельного человека.
(Когда через час его будет допрашивать полиция, он не сможет толком ее описать: «Маленькая девчонка, два хвостика, кажется, заказала куриные наггетсы и клубничный молочный коктейль». Про картошку, пусть это и незначительная деталь, он даже не вспомнит.)
Джек с улыбкой делает заказ (дополнительную порцию картошки она отнесет в мотель, когда доест горячие хрустящие наггетсы прямо из фритюрницы), вежливо ждет, забирает поднос и шагает к отдельным столикам. Выбирает тот, что подальше от развалившихся подростков, чтобы спокойно поесть в одиночестве.
Но одиночества не получается. Едва Джек успевает открыть первый контейнер с медовой горчицей, как один из подростков усаживается рядом. Вторая – напротив, и вот Джек уже окружена.
Не просто окружена – она в компании своих. От них разит летом и зимой, не так сильно, как от воплощений, а так, как от нее самой, Джек заперта и загнана в угол, ей здесь не рады. Она должна была сразу их почувствовать. Нельзя было расслабляться. Тот кубик льда за шиворот – это было предупреждение, но она была голодна и не обратила внимания.
Глупая Джек. Никчемная Джек. И, возможно, пропащая Джек – в зависимости от того, как все повернется.
– Совсем одна? – спрашивает тот, кто уселся рядом. – Как печально. Малышка совсем одна в девять вечера, что-то тут неладно.
– Кто-то должен позвонить родителям, – с фальшивой заботой подхватывает вторая.
– Может, уже позвонили.
Джек переводит взгляд с одного на другую и чуть поджимает губы, стараясь напустить на себя презрительный вид.
– Не припомню, чтобы я вас приглашала.
– Приглашала-приглашала.
– Когда заявилась в наш город во время коронации.
Мальчишка, усевшийся рядом, утаскивает из коробочки Джек наггетс и макает его в медовую горчицу.
– Где ваша Дженни?
Теперь понятно, кто он. Высокий, поджарый, сильный, исполненный агрессивной грации, буквально пузырящийся той самой неприязнью, которая обжигает, стоит к нему приблизиться. Джек почувствовала бы их раньше, если бы перед этим не окунулась так глубоко в присутствие Мелани, не опьянела от зимы. Этот мальчишка – ее противоположность, он уничтожил бы ее, дай ему такую возможность.
– У меня никакой Дженни нет, – огрызается Джек и придвигает поднос к себе. – Никакой такой Дженни не знаю.
– Совершенно никчемная ложь, – говорит девчонка, щелкая словами, будто жвачкой. – Нынче не то, что раньше, но Дженнифер по-прежнему самое популярное имя в Соединенных Штатах. Можешь прикидываться, что ничего не знаешь, только, во имя любви к Круговороту, не надо строить из себя дурочку. У тебя точно есть знакомая Дженни. Причем далеко не одна.
– Джек, – говорит Джек и в первый раз смотрит девчонке прямо в глаза. Глаза у той широко распахнутые, круглые, орехово-карие, на радужках видны снежинки. Значит, она пробыла асцендентом по крайней мере несколько лет, ведь изморозь на радужках появляется не сразу. С Джек этого еще не случилось и, вероятно, не случится, пока ей не исполнится семнадцать по календарю и четырнадцать по ее собственному времени. – Что ты здесь делаешь с этим неудачником? Твой парень, что ли?
Сидящий рядом с ней Кукурузный Дженни заливается румянцем, на его лице оскорбленное негодование. Сидящая напротив Ледяная Джек устало вздыхает.
– Я тебя умоляю. Я не настолько неразборчива, он не подходит под мои требования. Мне нравятся симпатичные, смешные, смертные парни, а не гадкие, горделивые и… – она умолкает, явно не зная, как закончить фразу.
– Годичные? – сжалившись, подсказывает Джек.
Вторая Джек довольно кивает.
– Подходит. Нет, он не мой парень. На самом деле, только утром познакомились. Моя Зима и его Лето попали в этот городок почти одновременно, подгоняемые слухами о том, что парочка параллелей едет из Портленда на юг вдоль побережья. Слыхала что-нибудь об этом?
– Параллели? Да неужели? – Джек таращится на них, пытаясь сыграть на чувстве превосходства, свойственном подросткам, которые разговаривают с ребенком помладше. Может, удастся их убедить, что она ничего не знает. Они уже поняли, что она асцендент, но это было неизбежно, они ведь подобрались так близко, что уже таскают у нее еду.
– Будто ты ничего не знаешь, – фыркает Кукурузный Дженни. – Как им удалось забраться так далеко, если у них только ты? Ты просто ребенок. Теперь что, даже малолеток берут?
– Мне четырнадцать, – отвечает Джек.
Возраст – это функция календаря, а именно календарь их всех и призывает.
В преддверии коронации асцендентов стараются не призывать слишком молодыми, но эта вот случилась неожиданно, поэтому Джек и призвали, как только у нее внутри расцвела зима. Каждый вылупляется в свое время. Самого маленького из асцендентов, о ком она слыхала, лето призвало на службу в семь лет, и он был одним из лучших Кукурузных Дженни на свете, пока служил своему сезону.
Возраст – это просто цифра, написанная мелом на доске, и он вовсе не так важен, как его пытаются выставить эти двое задавак-асцендентов.
– Четырнадцать! – фыркает Ледяная Джек. – Мне уже пятьдесят лет шестнадцать.
Учитывая то, с какой скоростью они старятся, что-то не сходится. В конце концов, асценденты все-таки смертны. Джек не отвечает, просто мычит, вежливо и уклончиво, а потом совершенно невежливо хлюпает молочным коктейлем.
– Будь у меня в подопечных во время коронации настоящие параллели, я бы уж точно не бросил их одних, – растягивая слова, говорит Кукурузный Дженни и прихватывает из коробочки картофельную соломинку, не обращая внимания на гневный взгляд Джек. Он вертит соломинку в пальцах, пытаясь казаться крутым и невозмутимым. Но он просто подросток постарше, задирающий подростка помладше, ничего в нем нет крутого. Во всей этой ситуации нет ничего крутого.
Да и Джек совсем нельзя сейчас назвать крутой; осознав, чтó происходит, она мгновенно холодеет.
– Что вы здесь делаете?
– Зашли по бургеру съесть, – отвечает Ледяная Джек.
– Видами любуемся, – поддакивает Кукурузный Дженни.
– Ждем.
– Ну, ждать осталось чуть-чуть. Это быстро закончится.
Во время этого диалога Джек переводит взгляд с одного на другую, словно следя за перелетающим туда-сюда теннисным мячиком.
– Что быстро закончится?
Ледяная Джек смотрит на нее и будто в первый раз по-настоящему видит, ее губы медленно растягиваются в томной улыбке, так хищник смотрит на загнанную в угол добычу, которой некуда бежать.
– Поединок за корону, разумеется, – отвечает она.
Позабыв про еду, Джек перемахивает через спинку диванчика, в голове пусто, там бьется только одна мысль: скорее в мотель, пока не случилось ужасное. Она не знает, чем сумеет помочь; все зависит от того, насколько далеко зашли чужие воплощения; есть вероятность, что она просто бросится навстречу неизбежной гибели и, ничего не изменив, останется лежать на земле, мертвая и переломанная. Но Джек знает одно: Зима призвала ее позаботиться о Мелани Косгроув, и если она не справится с этой обязанностью, то должности своей не заслуживает. А с этим Джек не желает мириться.
Ею движет не преданность. Она срывается в бег из корысти.
Кто-то хватает Джек за воротник и запросто останавливает на лету. Она рычит и извивается.
Позади смеется Кукурузный Дженни.
– Малышка, – издевательски тянет он, – не знаю, о чем только думала зима. Это ее воплощение что – твоя подружка с пижамной вечеринки? Ты же о ней волнуешься не всерьез?
Все еще рыча, Джек выдергивает руки из рукавов и, отбросив джинсовую шкурку, мчится к двери.
Позади раздается грохот, ее собеседники выбегают из-за столика следом за ней. Мужчина за стойкой поднимает голову и прищуривается.
– Эй, детишки! Выметайтесь отсюда! Здесь вам не детская площадка! – орет он.
(Когда полицейские будут позже просматривать записи с камер, они не увидят ничего: просто зал «Макдональдса», совершенно пустой, по краям кадра мельтешат похожие на снежинки помехи. Если бы не брошенный поднос, и не скажешь, что кто-то сюда приходил, уж точно не трое подростков, которые выбежали на улицу точно перед тем, как в мотеле грохнуло.)
Через пару секунд их уже нет, они выбежали в прохладную февральскую ночь, не оглядываясь.