Мелани все еще кричит, когда через разбитое окно в номер заскакивают люди.
Их двое, один, несмотря на зиму, в майке, второй – в свитере крупной вязки с косами (такой наряд больше подошел бы для канадских приморских провинций, чем для калифорнийского побережья). Тот, что повыше и в майке, поднимает руки и встает в боевую стойку. У того, что в свитере, в руке нож.
В свете мотельных ламп нож кажется очень острым. Мелани умолкает. Гарри встает и заслоняет ее собой, в номере сильно и резко потеплело, печет, как в летний полдень. Прижавшись к спине Гарри, Мел закусывает губу – так от него пышет жаром. По идее, она должна обжечься, как если бы выхватила из кастрюли не успевшее остыть вареное яйцо или притронулась к раскаленному на солнце металлу. И Мелани понимает, что точно обожглась бы, прикоснувшись к чему-то другому настолько же горячему. Но это Гарри, а Гарри никогда не причинит ей боль, Мелани уверена в этом простом вселенском законе гораздо больше, чем в законах термодинамики (законы термодинамики, в конце концов, просто очередное вселенское явление, которое вполне может однажды воплотиться в теле растерянного беглеца, пытающегося разобраться, во что превратилась его жизнь), и эта уверенность оберегает ее.
– Они параллельны, – говорит парень в свитере. – Наверняка. Посмотри, как она к нему жмется. Боится, бедняжка. Мне почти совестно.
– А вот этого не надо, – отвечает парень в майке. – Он зашел дальше, чем ты. Ты не обрадуешься, схлестнувшись с ним, когда сменится сезон.
– Кто вы, нахер, такие и что делаете в нашем номере? – спрашивает Гарри.
Он все ждет, когда же сработает сигнализация, когда снаружи поднимется шум и он услышит какие-нибудь звуки, по которым можно определить: взрослые уже спешат разобраться с этим дурдомом. Гарри всегда был благополучным ребенком: его родители богаты, а он сам сравнительно послушный; происходящее не укладывается в его систему координат.
Но много нашлось бы подростков, благополучных или нет, в чью систему координат оно бы уложилось? Происходящее выходит за любые рамки, и даже у вломившихся к ним парней вид такой, будто они тоже это понимают. Только так Гарри и может объяснить, почему они не торопятся нападать, хотя влезли к ним, бога ради, с ножом в руках и застали его сидящим на кровати, а Мел – завернутую в одно лишь банное полотенце.
– Нам обязательно их убивать? – спрашивает парень в свитере.
Голос у него такой, будто он готов удариться в панику, и Гарри понимает: они с ним, наверное, ровесники, этого подростка втянули во что-то, что он сам до конца не понимает. Второй, в майке, постарше – ему как минимум двадцать пять, и он отвечает, хмуро глядя на своего подельника:
– Нет. Нам не обязательно. А вот тебе обязательно его убить. Может, после того, как отречется боязливая малышка. Может, мы ее отпустим, когда она перестанет быть угрозой.
Как только Гарри понимает, что они явились сюда не только по его душу, он уже не слушает. Он не был уверен, что сможет причинить кому-то боль, защищая себя. Но зато абсолютно уверен, что сможет причинить боль ради Мелани. Это даже не обсуждается, вообще. Гарри хватает с прикроватной тумбочки лампу, едва замечая, какая она горячая, и со всей силы швыряет ее в парня в майке.
Лампа ударяет противника в грудь, разбивается, и керамические осколки сыплются на пол вдобавок к стеклянным, оставшимся от окна. Парень морщится и с прищуром смотрит на Гарри.
– Тебе не обязательно на меня нападать, – мрачно говорит он. – Я не твоя цель.
– Пошел в жопу, – отвечает Гарри. – Ты вломился в мой номер посреди ночи, разбил окно (нам теперь другой номер придется искать, я за это платить не намерен), угрожаешь какой-то дичью мне и моей девушке и при этом заявляешь, что мне не обязательно на тебя нападать? Да скажи спасибо, что я просто лампу в тебя кинул.
– Твоей девушке? – брезгливо переспрашивает парень в свитере и поудобнее перехватывает нож, отчасти распрощавшись с нерешительностью. – Гадость какая. Тебе что, никто не сказал, что происходит?
– И ты пошел в жопу, – отвечает Гарри. – Я никому не позволю так говорить о Мелани.
– Я не ее гадостью назвал, но сама идея о том, что вы двое… Вы не понимаете, что происходит?
Внезапно Гарри чувствует, что Мелани отлипла от его спины: соскользнув с кровати, она быстрым, но спокойным шагом идет к ванной. Парень в свитере что-то неразборчиво рычит и, повернувшись к ней, взмахивает ножом.
– Мы позволим вам уйти, если отречетесь, – говорит парень в майке.
В отличие от всех остальных в этом номере, его, кажется, ситуация не беспокоит. Может, потому, что он, судя по наряду, тоже связан с зимой, как и Мелани. Живет там, где зима. И прямо сейчас кажется самому себе бессмертным.
А значит, его напарник – потенциальное воплощение Лета, прямой конкурент Гарри. Враг. Значит, он сейчас уязвим, и его нервозность объяснима. Видимо, гораздо сложнее бросаться на незнакомцев и угрожать им расправой, когда знаешь, что тебя могут настигнуть серьезные последствия.
– Никто из нас ни от чего не отречется, – спокойно говорит Мелани, стоя на пороге ванной лицом к непрошеным гостям. – А вот вам, возможно, лучше отречься, если хотите уйти отсюда живыми.
Тот парень, который, по соображениям Гарри, нацелился на зиму, смеется. Искренне, будто во всей этой ситуации есть что-то смешное, будто во всем этом вообще может быть что-то смешное. И идет к ванной, к Мелани, которую явно счел легкой добычей.
– Вы сами могли бы отречься, – Гарри сползает с кровати, чтобы преградить ему дорогу. Мел скрылась за дверью, полотенце на ней пока держится, Гарри не хочет, чтобы ей причинили вред, не хочет, чтобы она причинила кому-нибудь вред.
И тут мальчишка с ножом с внезапным проворством бросается на Гарри и ударяет его кулаком в плечо; из-за силы инерции, а еще потому, что мальчишка чуть крупнее, Гарри врезается спиной в стену. Парень замахивается ножом, будто возомнив себя персонажем ужастика (такого – с окровавленными буквами в названии и полудюжиной заявленных сиквелов), но медлит, явно не понимая, как можно пырнуть живого человека, почти ровесника.
И этой заминки Гарри, которому не раз приходилось отбиваться от соперников, отбирающих мяч, хватает, чтобы развернуться, отбросить противника и вдобавок засадить ему коленом в пах. Нечестный прием, это да, но у парня нож, он разбил окно, а сигнализации по-прежнему не слышно. Что бы здесь ни происходило, нормальные правила не действуют и действовать не будут.
Гарри уверен, что до конца своих дней не забудет этого ощущения – как под его ударом сплющились яйца противника. Его тошнит. Парнишку, видимо, тошнит еще сильнее.
Он тихонько взвизгивает от боли, и Гарри отталкивает его. Нож не выронил. А Гарри очень хочется, чтоб выронил. Тот, в майке, зашел вслед за Мелани в ванную, и там что-то с грохотом падает, Мел вопит. Гарри не понимает, от страха вопит или от гнева. Он очень хочет понять. Сегодня он испытывает кучу желаний, каких у него отродясь не бывало, подвернулся бы под руку джинн – мигом бы загадал.
Мальчишка в свитере, пошатываясь, делает два шага назад и снова замахивается ножом; оскалившись, бросается на Гарри, и тот отчетливо понимает: противник больше не испытывает сомнений. Он обрел своего внутреннего убийцу и готов выпустить его на волю.
– Отвали, козлина! – вопит Гарри и наклоняется, вставая в позу для отбирания мяча.
Если провести такой прием, когда на противнике нет защиты, врагу придется туго (хотя свитер у парня толстый – за защиту сойдет), но сейчас либо ты, либо тебя; не прошло еще и минуты, Мелани кричит в ванной, и неважно, сколько раз в Гарри вдалбливали, что нельзя так делать, не убедившись предварительно, что на сопернике амортизирующий нагрудник, Гарри не может просто так стоять, когда за стенкой кричит Мел. Он бросается вперед и врезается плечом в торс парня, прямо под солнечным сплетением. Того откидывает назад, он с резким выдохом ударяется спиной о стену.
И роняет нож. Гарри не может толком сосредоточиться из-за паники и прилива адреналина, но все равно радуется, услышав, как нож упал на пол, и перехватывает руки противника.
– Нет, – говорит он вырывающемуся парню. – Нет, – повторяет он, когда тот пытается в свою очередь засадить ему коленом по яйцам.
Гарри без труда удается блокировать удар своей ногой; парню, видимо, жутко больно – ему трудно быстро двигаться и четко соображать. От боли такое бывает.
– Зачем вы с нами сражаетесь? – хрипит мальчишка. – Вы не готовы. Вам не победить.
И в это самое мгновение Гарри принимает решение, которое откладывал с начала этой безумной беготни: он решает поверить в то, что все происходит взаправду, что Джек им не врала. Где-то в мозгу щелкает – это становятся на место нужные понятия, и он вспоминает те разговоры, которые до того забывал, обрывки фраз, звучавшие по пути из Орегона в Калифорнию, пояснения, которые он не понимал, потому что слишком сильно цеплялся за знакомый мир.
Если этим двум горе-убийцам сегодня ничего и не удастся, одного они точно добились: Гарри принял тот факт, что нужно сражаться за свою жизнь и, следовательно, за жизнь Мелани, неважно, хочет он того или нет, неважно, кажется ли это ему хоть сколько-нибудь логичным; если он не будет сражаться, Мелани умрет. Если он не будет сражаться, то сам умрет. Единственный выход – пробиваться до конца.
– Мы уже побеждаем, – с этими словами Гарри одной рукой бьет парня головой о стену, не так сильно, чтобы тот потерял сознание, но достаточно сильно, чтобы дезориентировать, чтобы у противника ненадолго закружилась голова. Воспользовавшись паузой, Гарри отступает и подбирает с пола нож. – Мы победим. Какой бы в этом идиотском фильме ужасов ни был приз, мы его получим.
Теперь нож у Гарри. Почему-то он ничуть этому не рад. Как не рад тому, что Мелани одна в ванной с незнакомцем и больше не кричит.
Парень в свитере смотрит на него, и в его глазах что-то очень похожее на жалость.
– Ты и понятия не имеешь, что происходит, – говорит он. – Вообще ни капельки не врубаешься.
– Может, и нет, – соглашается Гарри, прижимая его одной рукой к стене. – Но я хорошо понимаю, что не хочу тебя убивать, а мой служитель… – вполне можно и притвориться, что у него есть служитель, ведь у этого парня он точно есть; Гарри единственный из всех в этом номере не подготовлен, – …говорит, если отречешься, выбываешь. И больше не представляешь угрозы. И снова участвовать не сможешь. Так что отрекайся.
Мальчишка молчит и смотрит на Гарри с той же отстраненной жалостью во взгляде. И жалость эта никуда не девается, даже когда Гарри, подавшись вперед, прижимает острие к шее под подбородком; во всех медицинских сериалах, какие ему доводилось смотреть, говорили, что после удара сюда человеку не выжить.
Гарри не хочет никого убивать. Он сомневается, что ему хватит для этого храбрости.
Но в ванной просто оглушительно тихо.
– Отрекайся, – отрывисто приказывает он.
– Вы параллельны, ведь тебе небезразлично, что происходит с твоей Зимой, так? – спрашивает парень. – Мы-то с Полом познакомились только вчера утром, когда наши служители привели нас в этот город и велели объединиться. Нам друг на друга плевать. Если победим, разбежимся в разные стороны, и дворы наши соприкасаться не будут, как и положено, чтобы ничего не смешивалось.
– Вы знали своих служителей еще до начала всего этого? – Гарри хмурится.
Джек объясняла, что отец Мел не давал Ледяным Джекам приблизиться к ней (даже намекала, что кое-кто из них погиб, пытаясь выполнить свой долг), но его самого никто не защищал от вселенских сил. Его собственный наставник должен был давным-давно его отыскать и подготовить.
Тогда сейчас все было бы совсем иначе, он в этом уверен.
Жалости во взгляде парня прибавляется.
– Я познакомился со своим служителем, когда мне восемь стукнуло, – говорит он. – Она нашла меня на детской площадке и сказала, что станет моей нянечкой, и как-то ей удалось это провернуть. Джеки и Дженни умеют такое, чего не умеем мы, даже когда они не связаны с королем или королевой, ведь им надо готовить претендентов к следующей коронации, если она вдруг случится. А она всегда случается, дурачок, влюбленный в свою Зиму. Ваши шуры-муры – это просто жуть какая-то, чтоб ты знал. Наверняка она уже мертва, и чем ближе коронация, тем крепче ты будешь с ней связан, если вы останетесь параллельными. Да, твои проявления усилятся, но это того не стоит, ведь она может утянуть тебя за собой, пока все не стабилизируется, нельзя позволять ей вот так вот сбрасывать тебя со…
Если Гарри впоследствии спросят, он поклянется, что ничего такого не хотел. Не хотел делать хуже, чем есть, хуже, чем та жутчайшая жестокая сцена, которая не должна была произойти, но все равно упорно происходит. Мальчишка все говорит и говорит, твердит, что Мелани не стоит спасать, что Гарри должен ее отпустить, и все случается само собой.
Гарри полностью осознает, чтó сотворил, только когда кровь мальчишки заливает его руку, а сам мальчишка хватается руками за горло, пытаясь остановить то, что, как они оба знают, остановить невозможно. Гарри отступает, в ужасе от собственного поступка, от этого зрелища, нож выскальзывает из внезапно обмякших пальцев и падает, звякнув о стеклянные и керамические осколки на полу.
Он убил человека. Глупый парень, который вломился к ним через окно (почему нет сирен? почему никто не бежит посмотреть, что стряслось? уже весь мотель должен стоять на ушах, а вместо этого полная тишина, и Джек нет, а у Гарри на руках кровь), мертв, и все из-за Гарри, из-за ножа у Гарри в руке. Грудь стискивает, сердце вот-вот взорвется. Так себя чувствует Мел? Когда тело грозится ее предать?
Мел. Ох черт, Мелани. В ванной по-прежнему тихо, и Гарри медленно, словно пьяный, поворачивается к приоткрытой двери. Он не знает, чтó там увидит, но помнит слова Джек: если Мелани умрет, то и он тоже, и бешено бьющееся в груди сердце служит достаточно болезненным напоминанием о том, что он еще не умер, хотя сейчас он чуть ли не жалеет об этом. Гарри хочет жить, конечно, хочет, даже в этом диком новом мире, где есть асценденты и воплощения, а странная маленькая девочка утверждает, что он должен воплотить собой целое лето, но Гарри не хочет жить в мире, где он убийца. Тут кроется противоречие. Он убийца, и он жив; он воплощенное Лето, и он же – обычный подросток, перепуганный, ошарашенный, забравшийся далеко от дома, и нет ему пути назад; он идет к своей девушке, и он идет к трупу.
– Гарри?
– Мел! – облегчение обрушивается на него, словно ливень на пустынный каньон, и он едва не плюхается на пол возле двери – ноги не держат. Цепляясь для устойчивости за комод и оставляя на нем кровавый след, Гарри распрямляется. Сердце, кажется, утихомирилось, по крайней мере, чуть-чуть; голос Мел исцелил рану, о которой он даже не подозревал, Гарри снова может дышать. Он на все согласен, если не придется делать это в одиночку.
– Ты в порядке? Он сделал тебе больно?
– В порядке, – отвечает Гарри, голова идет кругом от того, что он снова слышит ее голос и можно не проверять, наврала ли Джек: если Мел умрет, Гарри умрет тоже. Прямо сейчас он не переживет еще одного потрясения. Ему очень надо верить в то, что их так называемый проводник сказала правду. – А тебе твой не сделал больно?
– Нет.
– Мел, выходи из ванной.
– Нет.
Гарри хмурится. Ему трудно представить, почему Мел отказывается выходить; то, что он все-таки представляет, выглядит паршиво, и думать о таком совсем не хочется.
– Мел, ты уверена, что он не сделал тебе больно?
– Он пытался, – говорит она звонко, почти нараспев. – Набросился, сдернул полотенце. Мне это не понравилось. Хотел схватить за плечо. И дернул за волосы. Наверно, я тебе чуточку соврала, потому что было больно, когда он дернул за волосы. Очень больно.
– Мне так жаль, – говорит Гарри. Бесполезные сантименты, особенно если учесть, что он стоит посреди номера с окровавленными руками; может, даже хорошо, что Мел пока не выходит. Если она действительно в порядке, у него есть хотя бы несколько секунд до того, как она узнает, что он убийца.
А может, и до того, как она его разлюбит.
– Вот и отращивай после этого, – на целую ужасно долгую секунду Мелани замолкает, а потом говорит тихонько, едва ли не шепотом: – Не знаю, хочу ли я выходить, ведь ты посмотришь на меня совсем другими глазами после того, что я сделала.
Гарри опускает взгляд на собственные окровавленные руки (как вышло, что кровь на обеих, ведь нож был зажат только в одной? как так вышло?) и сглатывает приступ истерического хохота.
– Мне кажется, прямо сейчас не нужно об этом волноваться, – говорит он. – Готов поспорить, ты тоже посмотришь на меня совсем другими глазами.
Медленно-медленно дверь отворяется, на пороге стоит Мелани. Полотенца нет, но она как-то умудрилась между концом этого дурдома и нынешним моментом (и снова вопрос: как так вышло? Прошло ведь всего несколько секунд…) надеть свитшот. Когда-то этот свитшот принадлежал Гарри и потому смотрится на ней как платье, почти целиком прикрывает бедра. Мел могла бы вот так пройтись по улице, и вид был бы вполне пристойный, если бы не босые ноги, не обезумевший взгляд, не порезы на лбу, не иссиня-черный синяк в форме кулака, наливающийся на левой щеке.
Гарри не знает, учила ли ее Джек требовать у противника отречения. Не знает, было ли у Мел на это время. Но в ванной тихо, и Гарри сомневается, что Мелани заставила того парня отречься.
– Мел, – он делает к ней шаг, но дергается и замирает, снова заметив кровь у себя на руках.
– Ох, Гарри! – выдыхает Мелани, выпархивает из ванной, словно призрак из тумана, ступая прямо по керамическим и стеклянным осколкам.
Гарри бы сказать: «Стой!». Но он ничего не говорит. Не может. Может только смотреть на Мел и думать, как он испугался, когда в ванную вслед за ней зашел незнакомец, еще одно потенциальное воплощение Зимы, больше всего на свете желающее украсть принадлежащий ей по праву рождения сезон. Почти всю жизнь Гарри волновался за Мелани. Всегда знал, что в один прекрасный день ее потеряет. Но никогда еще так не пугался. Даже когда ее забирали в больницу, ведь тогда все было не так внезапно.
И вот она уже стоит перед ним, ее бледные незапятнанные пальцы гладят его окровавленные ладони, а потом Мел смотрит на мертвого мальчишку, безжизненным тюком лежащего у стенки, его кровь лужей расплывается по полу, впитываясь в дешевый ковер, сворачивается, застывает, больше не поддерживая в теле жизнь. Мелани снова вздыхает, на этот раз молча, а потом обнимает Гарри, притягивает его к себе, утыкается подбородком ему в плечо.
– Прости меня, – говорит она. – Прости меня, пожалуйста.
Гарри удивленно моргает. Не этого он ждал.
– За что ты просишь прощения?
– Мы параллельны, – отвечает она, будто это что-то объясняет.
Гарри хочется спросить. Сильнее всего на свете хочется спросить, что она имеет в виду, потому что прямо сейчас все так нелепо – вполне можно посидеть и послушать очередную порцию непонятной белиберды о том, что на прошлой неделе еще было совершенно не важно, а на этой уже стало вопросом жизни и смерти. Он не спрашивает. Обнимает ее, прижимает к себе, а потом говорит:
– Что случилось в ванной?
Мелани опускает руки и делает шаг назад, под ногой у нее хрупает. Она не замечает. А Гарри замечает. Замечает, что Мел не вздрагивает и не морщится, совсем не морщится, когда поворачивается на почти наверняка искалеченной пятке, чтобы взглянуть на дверь в ванную.
– Он пошел следом за мной. Я не хотела… Не хотела…
– Я знаю. Я видел.
– Гарри, у меня не было выбора. Он хотел причинить мне боль. Хотел… Хотел заставить меня тебя бросить. Мне пришлось, – Мелани наклоняет голову (кажется, она только сейчас замечает осколки стекла под ногами) и опять бормочет: – Мне пришлось.
– Я знаю. Но, Мел, нужно выяснить, насколько мы вляпались. Не знаю, почему полиция еще не…
Схватка заняла лишь пару минут, если верить старомодным цифровым часам на тумбочке, но они так шумели. Один только грохот бьющегося стекла должен был всех переполошить. Гарри не знает, почему не переполошил.
Вряд ли причина ему понравится. Гарри Марч всегда крепко стоял на ногах, видел мир таким, каков он есть, а не таким, каким ему хотелось бы его видеть. Мама иногда с печальным вздохом говорила, что, поскольку его лучший друг – умирающая девочка, его невинность пообтрепалась и ему труднее верить в невыразимое. Сам же Гарри просто считает себя трезвомыслящим и хладнокровным, эти два качества удивительно кстати, когда хочешь выставить себя перед всем миром недалеким неженкой, дурачком. В конце концов, никто никогда и не подозревал, что школьный клоун собирается получить научную степень в области лесоводства и землепользования.
Но тот новый мир, в котором он оказался, нереалистичен. Это не мир как он есть и не мир, каким он хотел бы его видеть: это мир, вышедший из-под контроля, нелепый, подчиняющийся правилам, которые Гарри не понимает и которым не может противиться. Окно разбилось, значит, должны были вызвать управляющего. Была драка, и ее точно слышали в соседних номерах; на парковке уже должны стоять полицейские машины с мигалками и воющими сиренами. Гарри не может переварить тот факт, что ничего подобного не происходит, не может переварить тот факт, что из ног Мел, когда она делает нетвердый шаг по направлению к ванной, не течет кровь, не может переварить тот факт, что у него на руках кровь.
Прямо сейчас он много чего не может переварить. Но, отрицай не отрицай, это правда, и потому Гарри заставляет себя сделать глубокий вдох, проходит мимо Мелани к ванной и толкает дверь, чтобы посмотреть, что там за ужас.
Он был так поглощен схваткой за свою жизнь, что не слышал, как Мелани сражалась за свою. Крышка от унитаза валяется на полу, зеркало разбито, трещины на нем точь-в-точь повторяют узор из порезов у Мел на лбу. Гарри понимает, что ему очень не нравится эта картина: ее ударили головой о стену, ударили по лицу, но что ему нравится или не нравится – больше не имеет значения.
Штанга от душа сорвана, в ванне лежит парень в майке или, по крайней мере, его тело. Его больше нет, как и парня в свитере, оба отправились далеко по пути, который живым заказан. Вокруг парня в майке, словно саван, обернута душевая шторка, но он погиб не из-за удушья. Возможно, Гарри было бы спокойнее, если бы его задушили шторкой. Дикая мысль – страшный образ Мелани, удавившей кого-то шторкой для душа, но это было бы реалистичнее, чем то, что видит Гарри.
Кожу парня в майке покрывает ажурный иней, пальцы, уши и нос потемнели, а на кончиках и вовсе почернели, будто он схлопотал жуткое обморожение, какое вряд ли можно получить в номере придорожного мотеля. Там, где кожа не почернела, она покрыта изморозью, единственная подходящая фраза, которая всплывает в ошеломленном мозгу Гарри: «ледяной ожог». К горлу подкатывает. Зажав рукой рот, он кое-как выбирается из ванной, борясь с шоком и тошнотой.
Мелани успела достать из рюкзака легинсы. Теперь она полностью одета: легинсы, свитшот, даже лифчик где-то откопала. Гарри понятия не имеет, как ей удалось затолкать столько всего в один маленький рюкзачок, прихваченный из отцовского дома. Но это не волшебные свойства воплощенной Зимы, а волшебные умения чирлидерш, которые хранят вещи в некоем загадочном измерении, недоступном простым смертным, Гарри видел, как подобный фокус проворачивают девчонки из их команды. Иногда видел больше, чем ему бы хотелось, например, когда Хлоя «случайно» вывалила перед ним из сумки свое нижнее белье. Но это неважно. Мел сидит на краешке кровати, в которой они должны были вместе спать этой ночью, и смотрит на труп возле стенки.
– От твоего крови больше, чем от моего, – ее голос будто доносится издалека, и, если Гарри при виде ее первой жертвы (как же он ненавидит слово «первой») одолели тошнота и ужас, Мелани, видимо, предпочла максимально отстраниться от ситуации. «Всего этого нет, – будто говорит этот голос, даже если тело твердит иное, – это все внове, но не взаправду, об этом мне совсем не нужно волноваться».
– У моего был нож, – говорит Гарри.
Он не хочет снова заглядывать в ванную, но знает, что нельзя долго здесь торчать. Рано или поздно кто-нибудь явится посмотреть, что стряслось; даже если суматоха загадочным образом не привлекла внимания, кто-нибудь заметит разбитое окно: оно большое, его видно с парковки; и тогда их поймают.
А он расплатился за номер своей кредиткой. Их обязательно поймают. И пусть Гарри хочется похватать вещи и сбежать, их обязательно поймают. Кому-то нужно вернуться в ванную и забрать одежду Мелани, а она безмятежно сидит на кровати, уставившись на труп возле стены, и, судя по всему, никуда не спешит.
Что-то щелкает, стрекочет – это открылся автоматический замок на двери.
– Какого хера?! – спрашивает знакомый голос меньше чем пол удара сердца спустя.
Гарри поднимает голову, и впервые при виде Джек его охватывает чувство благодарности, но оно сразу улетучивается, потому что следом вбегают двое незнакомых подростков и становятся слева и справа от нее, в дружном ужасе вытаращившись на разгромленный номер.
Чего не скажешь о Джек. Она тоже таращится, но ужаса на ее лице нет ни малейшего. Наоборот, она, кажется, испытывает облегчение, будто надеялась на такой исход, но не разрешала себе его даже вообразить. И облегчение только усиливается, когда она переводит взгляд на Мелани.
– Наша Госпожа ранена? – спрашивает Джек с такой почтительностью, какую Гарри никогда у нее не раньше не слышал.
Он чуть удивляется ее тону, но решает, что это все из-за примчавшихся за ней подростков, которые по-прежнему пялятся в ужасе, но хотя бы не кричат (а этого ему очень, очень хотелось бы избежать, пока возможно), так что Гарри отвечает:
– Ее приложили головой о зеркало, но в основном она в порядке.
– Серьезно не пострадала, – Мелани поворачивается к троице на пороге и медленно моргает. Синяк у нее на щеке больше не расползается. Очень уродливый синяк, большой и неровный, похожий на раздавленного паука, но Гарри этот синяк даже нравится, ведь он принадлежит Мелани и означает, что она жива. – Привет, Джек. Кто твои друзья?
– Эти дураки мне не друзья, – отвечает Джек с привычным презрением.
Переступив через порог, она оказывается в номере, и в этом есть что-то символическое, но Гарри не может об этом думать, ведь подростки все еще торчат в дверях, все еще молчат, все еще пялятся. У одной в руках джинсовая куртка Джек, и Джек, обернувшись, выдергивает ее.
– Простите, картошки фри вам не прихватила. Эти вот дураки виноваты. Помешали мне во время еды.
– Вы… победили? – спрашивает высокий парень, и Гарри мгновенно узнает его, целиком, от и до.
Лето призвало его двадцать лет назад, и с тех пор он старится очень медленно, так медленно, что начал тяготиться бесконечной юностью и мечтать о коронации, которая поможет ему повзрослеть (он сам толком не понимает как, а потому и Гарри не понимает); раньше его звали Джаред, но он давно зовется Дженни, так давно, что его родители уже не публикуют портреты пропавшего сына на школьных пакетах с молоком. Злобная, хитрая пародия на человека, он был таким еще до того, как его нашло Лето; возможно, его выбрали не из-за жестокости, но она явно не помешала.
Он Кукурузный Дженни. Всегда был Кукурузным Дженни, а когда Лето разыскивало асцендентов в его краях, услышал зов; мертвый парень в ванной – это третье потенциальное воплощение, которое он наставлял (или пытался), и на этот раз ему правда казалось, что шансы на корону есть. Он правда думал, что они победят.
В его понимании «победят» – это когда Мелани и Гарри, оба, лежат мертвые на полу в этом самом номере, а его собственный претендент с триумфом идет к неизбежной победе. Гарри прищуривается. На мгновение ему становится интересно, может ли Мел так же читать сознание Джек, но, наверное, она бы ему сказала, если б могла, так что он отгоняет от себя эту мысль и идет к двери.
Незнакомые подростки тушуются, но не бегут. Хорошо. Не хочется за ними гоняться.
– Тебе не… – говорит вторая, девчонка, должно быть, их Ледяная Джек, потому что Гарри вообще ее не чувствует. – Не обязательно нас убивать, – ее голос срывается на жалобной ноте. – Мы не участвуем в состязании. Сезоны осеняют нас, но нами не владеют, и мы погибли бы, если бы заявили права на корону.
– Это вы отправили этих подонков разбить наше окно и прирезать нас в постели? – спрашивает Гарри. Асценденты молчат. Сжав окровавленные руки в кулаки, он кричит: – Отвечайте!
– Мы не просили их убивать вас в постели, – оправдывается Кукурузный Дженни. Почти жалко наблюдать, как этот мальчик, который всего несколько минут назад так желал увидеть труп Гарри, теперь хочет ему понравиться. Он излучает это желание, словно мостовая – жар летним днем, марево, почти видимое в развороченном номере мотеля. – Мы просто… Мы им сказали…
– Они должны были заставить вас отречься, но не убивать, – торопливо вмешивается девчонка. – Должны были устранить вас из состязания. Мы велели им быть осторожными, потому что знали, что вы параллельны. Параллели опасны.
– Вы знали?
– Конечно, знали. Все знают. Все, рядом с кем вы оказываетесь, чуют вас, и чем дольше вы останетесь параллелями, тем опаснее станете, – голос у девчонки делается жестче, холоднее, словно лед. – Вы бы знали об этом, если бы у вас был достойный проводник. Одной маленькой девочки недостаточно, чтобы добраться до финиша, – она бросает злобный взгляд на Джек. – Вообще-то, ее можно и заменить. Улучшите свое положение и обратитесь к тем, кто понимает, что делает, и сумеет сопроводить вас куда нужно.
Гарри слышит позади шорох. Мелани встала с кровати. Ее шаги беззвучны, но вот она уже прямо позади него, кладет руку ему на плечо, ее пальцы, как всегда, холодны.
– Нет, спасибо, – говорит она, и голос у нее уже не отстраненный. – Благодаря Джек мы добрались сюда. И ее советов вполне хватило, чтобы мы одолели ваших претендентов. Не думаю, что нам требуется замена.
– Идите в жопу, – более емко подытоживает Джек и показывает парочке средний палец. Потом пересекает номер и становится прямо перед Гарри, едва ли не вплотную.
– Они не доставят нам проблем? – спрашивает он.
– Нет, – пренебрежительно замечает Джек. – Это просто асценденты. Если они не найдут себе других претендентов, с ними все кончено, они дважды подумают, стоит ли мне вредить, ведь вы видели их и не желаете принимать на службу, – ее улыбка больше похожа на оскал, она скалится на пришельцев, осмелившихся с дурными намерениями вторгнуться на ее территорию. – Они выбыли, проиграли.
– Что ты получишь в случае нашей победы? – спрашивает Гарри.
– Что получу – да ты совсем того? Сезоны не могут вечно укрывать нас в этом мотеле: когда нас заметят, нагрянут копы и станут задавать вопросы. Забирайте пожитки, и валим.
– Я заплатил за номер своей кредиткой.
– Неважно, – отмахивается Джек. – Ты все еще часть обычного мира (это необходимо, когда воплощаешь нечто настолько большое и неотъемлемое для этого самого мира), но чуть отстранился от него на время состязания. Никому и в голову не придет проверить чеки или объявить тебя в розыск, если только не проиграешь.
– А что будет тогда?
– Для начала ты умрешь, – отвечает Джек и подбирает свои вещи, совершенно не обращая внимания на торчащих в дверях подростков. – Такой вот расклад. Мел получит Зиму, или вам обоим конец.
– Означает ли это, что мне нужно получить Лето, если она получит Зиму?
– Знаешь, это, наверное, первый разумный вопрос, который я от тебя слышу, – отвечает Джек после недолгого раздумья. – Нет. Ей обязательно это делать, а тебе нет, ты можешь отказаться, отойти в сторону, отречься, и при этом не упадешь тут же замертво.
– Какого черта? – спрашивает парень в дверях, и тут только Гарри вспоминает о присутствии посторонних, лучше бы, наверное, вести такие разговоры в машине.
– Не твое собачье дело, – огрызается Джек.
Она хватает рюкзак, закидывает его на плечо и смотрит на Мелани, будто испрашивая разрешения. Мелани кивает, тогда Джек идет в ванную. Она не восклицает, не вскрикивает, просто недолго шарит там, а потом выходит с бумажником в руке и с одеждой Мел под мышкой, в которую завернуты туалетные принадлежности.
Девчонка в дверях хочет возразить. Но потом передумывает. Джек смотрит на Гарри.
– Мне очень-очень не хочется дотрагиваться до твоего, – говорит она. – Можешь обыскать труп? Или хотя бы нож забрать? Мамины и папины кредитки не будут работать вечно и вообще довольно быстро перестанут работать, если нам придется постоянно скрываться, чтобы нас не сцапали посреди коронации; любая малость поможет.
И об этом тоже нужно будет спросить в машине. Словами не выразить, как Гарри не хочется притрагиваться к мертвецу, как хочется смыть кровь с рук и ни за что больше не заходить при этом в жуткую ванную, но он кивает и идет к парню, которого убил, одолел, парню, который мог бы стать Летним королем, если бы был чуточку быстрее, чуточку сильнее, если бы был один. Гарри хватает ума это признать. У него вполне здоровое чувство самосохранения, ему не хочется умирать, хочется еще пожить и повидать мир. Если бы кто-нибудь набросился на него посреди улицы, чтобы ограбить или избить, он бы дал сдачи. Но смог бы убить обидчика? Даже в таких вот обстоятельствах?
Нет, вероятнее всего, нет. Если бы дружок этого парня не набросился на Мелани и в результате все не стало бы настолько чудовищно реальным, Гарри не подобрал бы нож и тем более не приставил бы его к горлу другого человека. Явись тот парень один, реши они атаковать своих жертв по одиночке, все могло обернуться иначе.
Джек бросает на него сочувственный взгляд, Мелани собирает свои вещи, Гарри понимает, что она вполне способна угадать его мысли. Мел берет ключи от машины с прикроватной тумбочки, а он обыскивает мертвеца и в конце концов находит бумажник. Больше у него ничего нет, разве что медицинский браслет на запястье. Гарри на него даже не смотрит. Вовсе незачем, чтобы этот парень, чью жизнь он отнял, еще больше овеществился в памяти.
– Мы сваливаем, – сообщает Джек неизвестным асцендентам.
«Боже, ведь они не неизвестные, – думает Гарри, – их зовут Джек и Дженни». Какая-то путаница получается. Неужели обязательно, чтобы у всех претендентов на корону проводники носили одинаковые имена?
Судя по тому, что Джек все время бормочет о «его» запропавшей Кукурузной Дженни, видимо, да; полный отстой, но Гарри не уверен, что можно с этим что-то поделать.
Незнакомый парень, которого так хорошо знает Гарри, с вожделением смотрит им вслед; они выходят из номера, усыпанного осколками и трупами. Мелани по-прежнему босиком. Ботинки болтаются у нее в одной руке, но Мел забыла их надеть, она проходит по бетонному балкону и спускается по ступенькам на парковку.
Ее ноги не оставляют следов, ни кровавых, ни обычных. Гарри не может отвести от них взгляд.
Джек грузит вещи в багажник, Гарри садится за руль – хоть что-то нормальное; по крайней мере, так и должно быть. Он поворачивает ключ, и снова не происходит ничего необычного. Просто парень в машине везет девушку кататься.
– Почему ты не надела ботинки? – спрашивает Джек, забираясь на заднее сиденье.
– Из-за стекла, – отвечает Мелани, и голос у нее снова мечтательный, нездешний. – Я наступила на стекло там, в номере. Наверное, осколок застрял в пятке.
Гарри заставляет себя не отпускать руль, не оборачиваться, не смотреть на нее, хотя очень хочется. Чем бы Мел ни была, чем бы ни становилась, он не может это прекратить, не убив ее при этом. Наверное, если бы он сам был алхимиком, у него был бы шанс, но они живут в другом мире. Мелани меняется, и ему только и остается, что идти следом за ней и делать так, чтобы она не потерялась.
(В голове у Гарри слово «алхимик» и слово «волшебник» уже почти неразличимы, одно сливается с другим, как краски на палитре. И он не так прав, как ему бы того хотелось, и не так ошибается, как с радостью заметила бы Джек, а значит, вреда никакого. Во всяком случае, пока. Меняется не только Мелани, просто семена, из которых вырастет трансформация Гарри, были посажены не человеческой рукой и, как им и положено, скрываются гораздо глубже.)
Гарри выруливает с парковки, где собирался оставить машину на ночь, и едет в сторону шоссе. Позади в мотеле загораются огни, появляются люди, будто мир все это время оттягивал неизбежное, чтобы они успели улизнуть, как воры в ночи. Гарри не нравится эта мысль. Но нравится или не нравится – правды все равно не изменишь. Если бы можно было изменить, ничего этого сейчас бы не было: Гарри сидел бы дома в Портленде после субботних танцев с Мелани и не колесил бы по этой глуши, следуя указаниям малявки, которая тыкает пальцем в заезд на шоссе.
Гарри выезжает на шоссе, и машина вливается в поток других, и вот уже никого нет; больше этому городу нечего им предложить.