Этого Роланд Косгроув не ожидал.
Когда толчки, последовавшие за смертью Уильяма, ударили по остаткам Американского алхимического конгресса, активировав сотни сенсоров и отслеживающих устройств, он понял, что будут последствия. Понял, что Конгресс отреагирует немедленно – отправит специальные группы, чтобы отыскать, выявить и заполучить как можно больше претендентов и устранить их еще до начала состязания. С тех пор как они с Ариадной инициировали свой проект, обнаружить удалось не всех; разработанные ими методы требовали значительной доработки, но Ариадна умерла и бросила его одного с искалеченным младенцем на руках, а он совсем не понимал, каково это – быть отцом.
(Если бы только Роланд сообразил, что плацента еще не вышла, то избавил бы себя от стольких напастей. С другой стороны, было сложно, временами почти невозможно держать в узде изувеченную и искалеченную дочь – представить страшно, как бы он справлялся со здоровой.)
Ариадна больше не могла ему помочь, Авен спала в их бывшей общей лаборатории, а Мелани отнимала почти все свободное время, поэтому последние семнадцать лет Роланд пренебрегал своими обязанностями перед Конгрессом. Почти все его силы уходили на дочерей: и на ту, про которую все знали, и на ту, про которую не знал никто. В результате методы, позволяющие выявить потенциальных аватаров лета и зимы, так и не довели до ума; кого-то обязательно упустят, как бы четко ни следовали его инструкциям.
Служителей или асцендентов найти проще, ведь они гораздо менее могущественны. Они быстрее появляются и исчезают: Уильям, например, всегда с радостью лишал своего расположения тех, кто ему чем-то не угодил. Роланд уверен, что к нынешнему моменту успели изловить больше половины этих нелепых конструктов, но, хотя некоторые в процессе погибнут, оставшихся более чем достаточно, чтобы гарантировать результат.
Вцепившись в руль и вдавливая педаль газа в пол, Роланд клянет Уильяма и Диану. Если бы только она очнулась в прошлом году, когда Рид еще был жив, а Конгресс оставался в силе; но Конгресс разгромил и расколошматил сам Рид, обратившийся против своих. Роланд винит во всем женщину, которая почти триста лет проспала по милости его собственного наставника, но этот факт совершенно его не смущает.
Он вообще прекрасно это умеет – сваливать вину за свои неприятности на кого угодно, только не на себя. Ариадну он винит в том, что роды начались слишком рано, доктора – в том, что тот не понял, что он собирается убить жену, и не посоветовал подождать, пока не завершится процесс рождения первого ребенка. Мелани – в том, что она получилась несовершенной, а Авен – в том, что она не может жить в этом мире, пока бьется сердце сестры.
Но прямо здесь и прямо сейчас больше прочих Косгроув винит этого мальчишку Марча. Да, Роланд всегда подозревал в Гарри тягу к Лету, почти с самого начала видел характерные признаки, но никогда не воспринимал его как угрозу: Гарри не хватило бы сил бросить вызов Авен, если и когда та пробудилась бы и потребовала принадлежащее ей по праву рождения. Именно из-за Лета в своей душе Гарри так тянулся к Мелани, угадывая в ней свою вторую половину, так пекся о ее здоровье и безопасности.
Мальчик, не связанный с сезоном, вел бы себя, ну, как обычный мальчик, и мог бы разбить ей сердце, которое и так уже дышало на ладан и вряд ли выдержало бы такое потрясение. Мальчик, не связанный с сезоном (Роланд до сих пор мысленно называет таких «настоящие мальчики», хоть и не слыхал о других искусственных сосудах, изготовленных специально для Лета и Зимы), бросил бы ее, а не сражался, как лев, за ее безопасность. Гарри никогда не был врагом.
Но Гарри придал Мелани уверенности, и она бегала, прыгала, билась за жизнь за стенами того сада, который так тщательно растил для нее отец. Может, Мелани и согласилась бы на меньшее, если бы только была одна. Роланд точно не знает.
А Мелани теперь откуда-то знает все. Когда сегодня Роланд провожал ее на танцы, то верил, что времени хватит, чтобы привести дела в порядок, а уж потом можно и объясниться. Рассчитывал, что успеет подготовиться. Он и готовился целых восемнадцать лет, с того самого дня, как Ариадна объявила, что беременна и они переходят к практической части эксперимента. Теория – это прекрасно, но только в полевых условиях можно проверить ее всерьез.
Они рассчитывали, что смогут вырастить два сезона в гармонии друг с другом, Лето и Зима выросли бы бок о бок, преданные друг другу, под замком и под каблуком, и были бы полностью готовы к грядущему испытанию, любая неудача исключалась. Даже когда они еще только планировали девочек, Ариадна размышляла над тем, как убить Уильяма и Диану; не раз она предлагала преподнести Авен и Мелани сердца их предшественников на восемнадцатилетие – тогда бы дочери, став взрослыми, сразу же сделались бы Королевами Творения.
Роланд никогда не говорил об этом Риду. Джеймс Рид был многогранной личностью. Учитель, ученик, ученый, наставник. Блестящий алхимик и еще более блестящий исследователь и артист. Но он никогда не отличался великодушием. Роланду и Ариадне удалось заполучить свой «маленький проект» лишь потому, что он укладывался в рамки той работы, которую уже делал Рид, чтобы воплотить Доктрину Этоса, и любые их достижения можно было немедленно приспособить для его собственных исследований.
Но Рид не допускал и мысли о том, что кто-то другой может контролировать какой-либо аспект вселенной. Он собирался дать своей Доктрине повзрослеть (Роланд подозревает, что так и вышло и кто-то из кукушат Рида вернулся к родителю, чтобы воздать ему сторицей, отчего тот и погиб) и захватить бразды правления всем сущим: тогда остальные воплощения были бы уже не важны.
А Роланд верит, что где-то на свете в человеческом облике живет луна, ходит на человеческих ногах, смотрит человеческими глазами, и поскольку луна всегда будет сиять в ночных небесах, то даже после пробуждения и восхождения Доктрины другие проявленные силы остаются, будут оставаться и должны оставаться очень важными.
Так что Роланд всегда подозревал в Гарри склонность к сезону, но не ожидал, что мальчишка заявит о своих намерениях так зрелищно. На видео они оба упали в один миг, и сколько бы он ни перематывал туда-сюда запись, Гарри делал первый вдох одновременно с Мелани. Да, он точно привязан к сезону. И станет партнером Мелани в предстоящем состязании.
Если только Роланд не сумеет их разыскать, избавиться от мальчишки и познакомить Мелани с сестрой, которая и должна была стать ее второй половиной. Он бы уже давно их познакомил, если бы Авен не спала, если бы хоть что-то предвещало близящуюся коронацию. Но все происходит слишком быстро, Роланд против, он этого не просил, он на такое не соглашался…
Роланд Косгроув останавливается возле собственного дома и хмурится, заметив освещенные окна гостиной. Он точно выключил свет перед уходом, определенно, и, хотя в нынешнюю ночь богов и чудовищ это не самый большой повод для волнений, меньше всего Роланду сейчас нужен грабитель. Его уже грабили, когда оголодавшим местным отчаянно требовались горячая еда, деньги на наркотики или сами наркотики, которые, как они думали, он хранит дома из-за Мелани. Кое-кто из предприимчивых храбрецов даже пережил свой поход, хотя никто больше по собственной воле и близко к Роланду не подходил. На одного такого неудачливого вора Косгроув несколько лет назад наткнулся в супермаркете, и тот в буквальном смысле штаны обмочил от страха, а потом сбежал через заднюю дверь, бросив и покупки, и новую жену. В газетах писали, что он был преступником, мелкой сошкой, и три года назад начал жизнь с чистого листа, «столкнувшись с чем-то поистине беспредельным» (что это было – даже его новая красавица-жена не могла объяснить).
Одного мимолетного взгляда, брошенного на Роланда, хватило, чтобы разрушить хрупкое равновесие и снова зашвырнуть его в объятия старых демонов. Всего через три месяца тело этого человека обнаружили в местном мотеле, в вене торчала игла, на осунувшемся лице застыла улыбка. Читая ту статью, Роланд тоже улыбался, и сердце его пело. Достойная кара для того, кто без разрешения вторгся в его дом.
Вот только сейчас, кажется, кто-то именно это и сделал. Неизвестный нахал заплатит за свою наглость. Если только это не Мелани, маленькая покалеченная пташка, которая испугалась свободы и решила вернуться в клетку. Да. Остается только надеяться, что это Мелани возвратилась туда, где ей и место.
Роланд Косгроув останавливается на дорожке перед домом, в груди клубятся гнев и надежда, туманят разум. Еще год назад он наверняка вел бы себя куда осторожнее, ведь тогда была жива Ли Барроу, худший из экспериментов, страшное создание, сшитое из обрубков дюжины женщин: некоторые из них сами были алхимиками, и все себе на беду слишком хорошо соображали. Создателя Ли можно было бы смело назвать серийным маньяком, если бы он не старался ради науки. Роланд все равно считает его таковым, хотя и полагает, что гораздо худшей карой будет, если его запомнят не за его деяния, а как создателя Ли Барроу, Североамериканского мясника. В такие вот мгновения, с таким вот выбором, чудовища исчезают и перековываются во что-то более удобоваримое.
Для некоторых забвение всегда было и остается гораздо более ужасным наказанием, чем какая угодно дурная память. Исчезнуть из памяти – это все равно что раствориться в алкагесте времени, и поделом им. Роланд не забивает себе голову их именами.
Но он вел бы себя гораздо осторожней, будь хоть малейший шанс, что в его доме Ли, что это она включила свет и хозяйничает в его личных владениях. Несколько раз она так и делала – открывала дверь ключом Рида или просто ломала замок. По мнению Ли, все, что считал своим ее хозяин, в той же степени принадлежало и ей, а Рид ей потакал – так охотник награждает любимую собаку лучшим куском мяса из туши убитого зверя и предлагает ей самое уютное место возле очага. Вот только Ли он даровал свободу и возможность убивать.
Роланду очень не хватает наставника, он жалеет, что рядом нет Рида, который бы помог разобраться с нежданным подарком – столь своевременной коронацией. И все же потеря Рида вполне уравновешивается потерей Ли, истинного проклятия для алхимиков Северной Америки, ее не следовало выпускать на свободу, она и так слишком долго бродила сама по себе и вгоняла всех в ужас.
Роланд подходит к двери, в его руке ключи, он готов встретиться с непрошеным гостем. Если это Мелани, он поприветствует ее. А если грабитель, что ж… может, добрая жатва успокоит его нервы. Как и многие не входящие в Конгресс алхимики, Роланд весьма преуспел в искусстве расчленения и может разрезать глупца, осмелившегося вломиться в его убежище, на мелкие кусочки всего за несколько минут, даже кровь со стен счищать не придется. Да. Прекрасная идея – размяться, а потом отправиться на поиски непокорной дочери, которая зря осмелилась вот так вот сбежать, зря набралась храбрости исчезнуть.
Поднимаясь на крыльцо, Роланд с нетерпением предвкушает встречу, и тут дверь распахивается, приглашая его внутрь. Доктор Косгроув хмуро смотрит на стоящего на пороге мальчишку, чуть младше его дочери, угловатого и недоделанного, как это и бывает с подростками, которым еще только предстоит рывок роста. Волосы темные, глаза темные, красивый загар, Роланд его не знает, и это странно. Многие в Портленде считают Косгроува затворником, и все же он знает всех, с кем пересекается хоть сколько-нибудь регулярно. Если мальчишка – предприимчивый грабитель и выбрал первый попавшийся дом без машины, то он совершил роковую ошибку и следующую совершить уже не успеет.
– Мы вас ждали, доктор Косгроув, – говорит мальчишка и отступает от двери, давая Роланду пройти. Тот входит, охваченный недоумением, и сразу же останавливается.
В доме тепло, как в июле, воздух свежий и сладкий, словно в летний полдень. Пахнет полевыми цветами и раскаленной на солнце мостовой, а еще химическими составами, которые используются только для особых случаев. Развернувшись, Роланд с прищуром смотрит на незваного гостя.
– Кто ты?
Тот улыбается, и эта улыбка едва не переходит в откровенную ухмылку.
– Можете звать меня Кукурузным Дженни, если пожелаете.
Роланд еще сильнее прищуривается, его глаза превращаются в узкие щелки.
– Что ты здесь делаешь?
– Забавно, что вы так невежливы с тем, кто спас вашу дочь из жуткого подвала, больше подходящего для убийцы, – говорит мальчишка, и сразу становится ясно, почему в гостиной так жарко. Вот уже семнадцать лет Роланд живет под одной крышей с живым аватаром грядущей зимы, зная, что внизу под ними, глубоко под землей, в клетке из серебра и ртути, свинца и угля, спит лето, удерживаемое его алхимическим искусством. Но теперь, когда в жилах Авен горит ее сезон, отец ей больше не нужен (если вообще когда-нибудь был), возможно, ей всегда требовались лишь Лето и ее сестра.
– Я всегда был самым слабым из местных асцендентов, и потому вполне понятно, почему вы меня не замечали, – говорит мальчишка, Кукурузный Дженни, засовывая руки в карманы и делая шаг назад – так, чтобы не достать было, не дотянуться. Он смотрит за спину Роланду, и Роланд застывает, встает потверже, при этом медленно осознавая, что больше никуда отсюда не денется. Никогда.
Он умрет сегодня, и единственное, что еще можно сделать для своего наставника, своей соратницы, своих дочерей – это хладнокровно принять честно заработанную участь.
– Что ты здесь делаешь? – тихо повторяет он.
– Я был на футбольном поле, когда упал Гаральд Марч. Лето хлынуло в него и затопило, и он упал, всего через долю секунды после никчемной чирлидерши, своей девушки. Я сразу все понял, все почувствовал, но не почувствовал связи с ним. Не мне его наставлять. Где-то рядом ждало другое потенциальное Лето. Понимаете ли, именно поэтому нас всегда так много. По одному асценденту на каждое возможное воплощение, чтобы у каждого был свой проводник. Нам везет. Мы не обязаны убивать друг друга во время коронации.
Он улыбается, и Роланд понимает: этот мальчишка, несомненно, убьет кого угодно, если решит, что тем самым обеспечит своему претенденту трон. Он соберет богатый урожай Кукурузных Дженни, до краев наполнит корзину их головами и ни на мгновение не усомнится в правильности своих поступков. Хорошо. Авен нужна сильная правая рука, если она хочет победить. Она так мало знает об этом мире. И не готова к схватке.
Роланд как мог обучал ее, ночами напролет читал ей в лаборатории, обратил в жидкую форму все знания, какие смог, и скармливал их ей через капельницу, но почти всю жизнь Авен оставалась всего-навсего нетленным трупом и не могла по-настоящему впитать и понять то, что узнала. Если бы не специальные зелья, наделяющие знаниями, не древняя алхимическая традиция, которая предписывала спрессовывать информацию, чтобы проще было готовить новых подмастерьев, Авен и таким пониманием бы не обладала. Она умеет говорить. Думать. Умеет столь многое, что не под силу никому, кто провел семнадцать лет в состоянии клинической смерти.
Но этого мало. Разницу между успехом и неудачей определит хорошая Кукурузная Дженни, по крайней мере, пока Авен не воссоединится с сестрой. Вместе они будут необоримы. Проект Рида это доказал. Стоит воплотить две силы в одной и той же крови, создать между ними не только теоретическую, но и физическую связь, и мир у твоих ног.
И, точно как и Рид, Роланд погибнет от рук собственного творения, его погубит тяга к познанию вселенной. В отличие от Рида, он не будет сопротивляться. Эта история не про него. Он был движущей силой, но отнюдь не неотъемлемым элементом сюжета. И понял это в ночь, когда умерла его жена.
Мальчишка подходит ближе, видимо, принимая спокойное смирение на лице Роланда за отсутствие страха или, что еще хуже, отсутствие уважения.
– Теперь у него нет Кукурузной Дженни, – говорит он. – У Гаральда. Я разыскал ее сразу же, как почувствовал пробуждение нашей Госпожи, разыскал, пока она сама не разыскала его, и сделал так, чтобы она не смогла ничего ему рассказать. Лето затребует свое, и он будет сгорать изнутри, а когда жар станет невыносимым, я залью этот костер. Стану надежным другом, который спасет его, и он даже не заподозрит, что это я изначально его обрек. Если только я сам не скажу, – мальчишка смаргивает, на его лице расплывается улыбка, будто ему в голову пришла умнейшая на свете идея. – Наверное, перед тем как он умрет, я расскажу, что ему полагался собственный проводник и что я устранил ее, чтобы она не рассказала ему о происходящем. У Авен таких трудностей не будет. Я неотлучно буду подле нее во время путешествия и сделаю так, что она станет королевой. Я позабочусь о вашей дочери. Можете не благодарить.
– И не собирался, – отвечает Роланд.
– Да, не собирались. Потому что сами о ней не особенно заботились. Она была вам в тягость.
Роланда неожиданно охватывает нестерпимое желание возразить. В больнице он посещал бессчетные встречи группы поддержки, где было полно перепуганных любящих родителей, чьи дети подошли вплотную к границе жизни и смерти и в самую последнюю секунду свернули – или не свернули, а перешли ее и сгинули навсегда. Он видел и утраты, и чудесные избавления и продолжал ходить на встречи, потому что узнавал в этих людях себя. Может, он и не горевал, как они; может, и не переходил, подобно им, к безнадежному смирению, но все-таки горевал.
И все то время, пока горевал, возвращался домой и целовал в лоб официально живую дочку, а потом загонял ее в постель, подливал в ее вечерний чай снадобья, дополняющие пилюли, которыми он подменял прописанные докторами лекарства, и спускался в подвал к никому не известной дочери.
Много лет Роланд знал: если обычным властям вдруг вздумается обыскать его подвал, он не сможет объяснить, что за девочка спит там, снежно-белая и могильно холодная. В первый год и чуть позже, пока они обе были младенцами (Мелани почти постоянно спала, разве что изредка просыпалась, заливаясь судорожным плачем, или ее нужно было везти в больницу), его бы обвинили всего-навсего в разграблении могилы или, может, в некрофилии, в зависимости от степени извращенности полицейских. Тот факт, что рожденный до срока ребенок не похож на обычного, пусть даже и месячного, не помешал бы им сделать выводы: «Его дочь умерла при рождении, а в подвале мертвый ребенок, совершенно ясно, что он выкрал ее труп» – а инструменты у них отнюдь не так совершенны, чтобы определить, что Авен вовсе не мертва.
Но немертвые не прекращают расти, и Авен не была исключением. Она росла так же быстро, как Мелани, а иногда и быстрее. У нее такое же, как у сестры, больное сердце, ведь она была даже теснее связана с матерью в момент гибели Ариадны; если уж на то пошло, сердце ее в еще худшем состоянии, и Роланд совсем не уверен, что оно когда-нибудь сможет биться само. Но если она победит и станет Летом, в этом не будет нужды. Если она победит и станет Летом, законы жизни и смерти будут действовать для нее иначе, и она освободится от оков тела. Как и ее сестра.
Когда Роланд помогал жене творить девочек, он не предполагал, что полюбит их; возможно, его любовь – это не та чистая простая любовь, которую он видел у других родителей, она больше собственническая, чем родительская, но они его дочери, его создания, его величайшее достижение, и он любит их, как бы это ни выглядело со стороны. Он гордится, что они прожили достаточно долго и дотянули до коронации, гордится, что Авен, по сути своей новорожденная, уже придумала, как ловчее его предать.
На плече Роланда сжимаются чьи-то пальцы. Сжимаются не так, чтобы показать силу, нарочно причинить боль, а так, словно их обладательница не осознает своей силы, не знает пока, что это такое – быть сильной. В небесах светит червивая луна. Зима убывает, многочисленные Ледяные Джеки готовятся снять мантии и вернуться к обычной жизни, пока она не наступит снова, все потенциальные воплощения Зимы с каждой минутой слабеют, неспособные понять, почему и как это происходит. Их служители сделают все возможное, чтобы подготовить их, но даже Роланд, алхимик и ученый, с трудом может разобраться в их саморегулирующейся системе. Он не знает, как их будут готовить, чему Авен предстоит научиться. Все это для него тайна, одна из последних тайн этого мира, который столько раз разбирали на части и пересобирали ради удовольствия и удобства подобных ему.
Пальцы сильнее впиваются в плечо, дергают Роланда назад. Он твердо стоит на ногах, хотя и неумолимо отклоняется к той, кто ждет у него за спиной. Роланду хочется повернуться. Хочется увидеть ее, ожившую, хочется посмотреть, достались ли ей глаза Ариадны. У Мелани такие. Мелани так похожа на мать, что иногда смотреть больно, правда, Ариадна никогда не была настолько бледной. Его жена была настоящей женщиной, человеком из плоти и крови, а Мелани сделана из камня и снега. Авен, хоть они и росли вместе в одной утробе, другая – она из кукурузной шелухи и роз. У обеих сердца из шипов и колючек. Они узнáют друг друга при встрече.
Мальчишка смотрит куда-то мимо Роланда и хмурится.
– Думаю, мне пора, – говорит он чуть ли не с почтением. – Чужаку сейчас здесь не место. Это семейное дело. Приятно было познакомиться, мистер Косгроув. Обещаю, я позабочусь о вашей дочери.
Он поворачивается и уходит, а Роланд остается один на один со своим творением.
За последние семнадцать лет он частенько бывал наедине со своими созданиями, либо с одним, либо с обеими сразу, хоть они и не знали об этом, и не испытывает страха, когда Авен разворачивает его лицом к себе. Она залезла в шкаф сестры: на ней любимый свитер Мелани, если бы не волосы, девочки были бы неотличимы друг от друга. Роланд с Ариадной не раз пытались, но им так и не удалось сделать свои модели одинаковыми. Сезоны всегда прорывались наружу, так или иначе.
Лето – иссушенные на солнце кости на дне каньона, цвет, украденный жарой, на смену которому еще не пришла гарь. Зима – ночи, черные, как вороново крыло, цвет, пропитанный и затопленный холодом, на смену которому пока не пришла пора цветения. Роланд смотрит на Авен и понимает вот что:
У нее материнские глаза, глубинно-голубые, невероятно прекрасные, один в один как у Мелани. Глаза и лица девочек неотличимы. Обмакни одну в отбеливатель, а другую в чернила – они могли бы легко поменяться местами, и никто бы ничего не заподозрил. Даже он сам, и с мгновение Косгроуву сложно убедить напуганное надрывающееся сердце, что перед ним действительно младшая дочь, что из-за коронации Авен действительно восстала со смертного ложа.
Она формировалась точно так же, как и ее сестра. Мелани жила за пределами лаборатории, бегала, лазала, смотрела на мир собственными глазами. А Авен впитывала концентрированную алхимию, электрические токи не давали ее мускулам атрофироваться, механизмы двигали ее по заранее разработанной схеме. Из них двоих именно Авен – его Галатея, но не он был ее скульптором: все решения касательно нее Роланд принимал, глядя на Мелани, на ее поступки, на ее выбор. Роланд создавал Авен по образу и подобию сестры, и теперь это зеркальное отражение смотрит на него серьезно и внимательно, но без всякого сочувствия и сострадания. Она его не любит, и это хорошо, потому что он понимает еще кое-что:
Сегодня он умрет. Ему не суждено увидеть коронацию, узнать, кому досталась корона, и почему-то именно это причиняет боль, именно это приводит в замешательство. Роланд начал эту историю: по собственной воле взял перо и написал первые строки. В этом дерьмовом городке с его дерьмовыми лозунгами («Да здравствуют портлендские чудаки», как будто эти люди хотя бы вполовину такие чудаки, такие неформалы, какими сами себя считают) было бы только одно потенциальное воплощение, если бы Косгроув выбрал другую область для исследований или если бы Ариадна предложила другой вариант. Но он поступил вот так. Создал вот это. Поэтому было бы справедливо позволить ему посмотреть, что из этого выйдет.
Но ведь и Ариадна участвовала с ним наравне, точно так же делала расчеты, а когда пришло время и ничего не получилось с инкубатором и зародышами, именно она предложила традиционный способ, добровольно поместила два их величайших творения себе под сердце, выкормила не только омелой и ртутью, но собственным телом. Ариадне должна достаться такая же доля славы и вины, как и ему самому, а ей не довелось посмотреть, что из этого выйдет. Может, теперь наконец выровнялись чаши весов и все вернулось на круги своя.
Может, у него никогда и не было шанса.
– Здравствуй, папочка. – Голос у Авен сиплый, ведь она долго не разговаривала, чуть ниже, чем у сестры, ведь та всю жизнь его самую чуточку повышала, пытаясь казаться более женственной и безобидной. Роланд никогда не понимал эту потребность женщин в современной культуре казаться незначительнее, но знает, что влияние идет извне: все вокруг говорит им каждую минуту и каждый день, что место, которое они занимают, украдено у кого-то, кто мог бы распорядиться им лучше, мудрее, принести больше пользы. Даже Ариадна была к этому чувствительна, а она могла бы стать королевой алхимических путей, если бы только работа их наставника шла чуть быстрее, если бы только у нее был доступ к чудесам Невозможного города. Когда Авен говорит, Роланд словно бы слышит Мелани, только без всех тех глупостей и культурного багажа, которые на нее взгромоздили, и упивается этим голосом, пусть даже и различает в нем собственный приговор.
– Здравствуй, Авен.
Она наклоняет голову к плечу, изучая его, и в этот момент становится похожа на насекомое.
– Почему ты меня так назвал? Мой служитель сказал мне, что мою сестру-близнеца зовут Мелани. Греческое имя. Означает «тьма». А Авен – ирландское. Они не сочетаются. Не подходят друг другу. А должны подходить.
– Но они подходят, – говорит Роланд как можно более осторожно. Она собирается его убить. Не стоит злить ее и ускорять грядущую развязку. – «Авен» означает «сияние». Тебе всегда предназначалось стать солнцем для ее луны, так мы и выбирали имена.
– Мы?
– Бóльшую часть работы проделала твоя мать. Ее интересовал символизм слов и имен, она лучше умела выбирать. Мы не успели определиться с вашими вторыми именами до того, как она умерла, и поэтому у вас их нет. Мне показалось неразумным давать их, не посоветовавшись с ней, – он пожимает плечами. – А посоветоваться уже было нельзя. Я сделал все, что смог, с тем, что получил.
А получил он беспрецедентную ситуацию, мертвую жену и мертвого ребенка, которому тем не менее требовалась куча внимания, и живой дочери оно тоже требовалось, если он хотел сохранить ей жизнь. А Роланд хотел, очень сильно, до сих пор хотел больше всего на свете. Чтобы девочки не умерли, нужно было очень много работать; и если бы он желал смерти хотя бы одной из них, то не поехал бы к Марчам требовать возвращения Мелани, когда увидел то видео.
(Где же именно он ошибся? Роланд всегда заботился о Мелани, старался, чтобы она ощущала столько свободы, сколько позволяло ее искалеченное, калечащееся сердце, очень аккуратно прочерчивал границы между родительскими ограничениями и ограничениями, которые накладывало ее здоровье. Когда ей исполнилось четырнадцать, он начал отпускать ее на свидания с Гарри, почти за год до того, как родители других девочек разрешили им выходить одним без сопровождения. И да, отчасти Роланд делал это из-за того, что знал: тело Мелани не позволит ей пересечь определенную черту, ее добродетель останется нетронутой до коронации, если она до нее доживет; и все равно ведь отпускал. Мелани должна была ему доверять, понимать, что он действует в ее интересах, должна была прийти к нему со своими проблемами и тревогами, если что-то случится (например, сердце перестанет биться в груди), а не сбегать с мальчишкой, который смотрит на нее, точно щенок на лакомство.)
Авен тихонько и вопросительно хмыкает. В этом звуке угадывается неудовольствие, и Роланд чуть приосанивается. Он никогда не желал становиться главным злодеем этой истории, только не для своих девочек, только не для мира. Он желал лишь того, чего желает любой истинный алхимик – отодвинуть границы человеческого знания чуть дальше к лучшему, к светлому, понять, как работает вселенная, и, возможно, присвоить кое-что себе. Да, он хотел власти. И что? Ариадна тоже хотела, умерла с этим желанием, умерла, требуя, чтобы он закончил то, что начали они вдвоем. Его нельзя винить в том, что он таков, каким создал его этот мир, с таким же успехом можно винить дочерей за то, какими он сам их вылепил.
Его девочки. Его шедевры. Его дети. Может, кукушата Рида и могущественнее его дочек, они созданы, чтобы воплотить целую вселенную, а его творения предназначены лишь для сезонов, но он знает их и как отец, и как создатель: он был рядом, смотрел, как они растут, и верит, искренне верит, что так они стали сильнее.
– Ты позволил ей очнуться и жить, – говорит Авен, она либо совсем не потрудилась скрыть яд в своем голосе, либо пока не осознает, что он там есть. Да, она зла на него, эта сияющая девочка из белоснежной сахарной ваты, его собственное творение, она в ярости.
Скоро она это поймет, если уже не догадалась.
– Почему ей, а не мне? – Она придвигается ближе, не отрываясь смотрит Роланду в глаза, и он не может не отмечать про себя маленькие отличия. Мелани, пусть и бледная из-за долгого сидения взаперти и из-за своей природной связи с блеклой зимой, по крайней мере видела солнце: у нее на щеках и на переносице несколько бледных веснушек. А над губой справа шрамик, уже сгладился, словно ошкуренная отметина на буковой дощечке, – это она в первом классе упала с качелей и рассадила губу.
Она жила в мире, а мир жил в ней, у Авен никогда этого не было, и Роланд понимает ее злость, правда понимает, хоть и жалеет, что не успел вернуться домой до появления Кукурузного Дженни, до того, как в уши дочери полился безжалостный яд, до того, как его выставили негодяем, донельзя все упростив. Если бы только Роланд хоть чуточку подумал о том, чтó падение Мелани означало для Авен, и не бросался бы вслед за детишками, он смог бы повернуть историю совершенно по-другому.
Но слишком поздно. Склонив голову к плечу, Авен внимательно смотрит на него, и Роланд понимает: если не ответить сейчас, другой возможности ему не представится.
– Она родилась первой, и ей навредила моя собственная неосмотрительность, – говорит он. – Доктора уже понимали, что ее можно спасти. А ты осталась в утробе матери. И должна была задохнуться, поэтому, когда ее тело увезли из больницы на похороны, мне разрешили забрать и тебя.
Сколько заклинаний, сколько доработок пришлось использовать той ночью, сколько было выматывающих попыток стереть все странности из памяти медиков. Из-за вмешательства в разум одна медсестра полностью потеряла способность воспринимать все деревянное, ведь Роланд действовал в панике и в горе. О ее гибели писали на первых полосах: уважаемая дама врезалась в упавшее дерево, даже не подумав нажать на тормоз. Та заметка хранится наверху в его подшивке, любопытный курьез и напоминание о том, что алхимия не терпит беспечности, но Роланд не огорчился. С чего бы? Он видел ту медсестру лишь однажды, и она не смогла остановить роды, не позволила ему спасти жену.
Первоначальный план был честолюбивым, но вполне реальным: алхимическим способом создать двух младенцев, опираясь на исследования Рида и другие задокументированные источники, вроде Шелли и Фрэзера, чьи попытки сотворить живое существо привели к удивительным и ужасным результатам. Позволить детям расти обычным порядком, должным образом привязать их к календарю и остановить их развитие в утробе Ариадны в день солнцеворота. У Роланда еще остались те зелья, которые они вместе смешивали в его кабинете, они заперты в маленьком надежном сейфе, на память и в назидание. Младенцы должны были находиться в состоянии клинической смерти до равноденствия, восьмимесячные, готовые сделать свой первый вдох одна до, а вторая после полуночи, Мелани – зимой, а Авен – уже весной.
Единственная опасность, о которой они тогда подумали, заключалась в том, что Авен могла бы, и то не наверняка, оказаться более тесно связанной с весной, чем с летом, но было совершенно невозможно произвести девочек на свет в их родные сезоны, они рисковали потерять обеих. План был хороший. Отлично смотрелся на бумаге, во время испытаний все работало как надо, все было логично.
Но когда Роланд дал Ариадне первое зелье, она ахнула, пошатнулась и сказала, что чувствует, как зима завыла у нее в костях: сезон не пожелал отступить. Они никак не могли втолковать вселенной, что просто-напросто пытаются добиться совершенства; вселенная поняла лишь, что у нее хотят забрать совершенный сосуд для живой Зимы, и среагировала соответственно. Процесс не замедлился, а ускорился, и начались роды.
Авен поджимает губы.
– Я тебе не верю. Тревор говорит, ты алхимик, один из лучших, ты должен был спасти нас обеих.
– Я спас вас обеих, – с тихим отчаянием возражает Роланд. Она его дочь. Он хочет, чтобы она его любила. Чтобы поняла: все, что он сделал, он сделал ради любви к ней и ее сестре. – Доктора забрали бы тебя у меня. Возможно, тебя поместили бы в кувез, но не смогли бы поддержать твою связь с летом. Ты бы угасла и умерла, у тебя не было ни единого шанса. А так ты хотя бы смогла вырасти. И посмотри только! Посмотри только на себя. Ты совершенна.
Не следовало этого говорить. Роланд сразу понимает это по ее помрачневшему лицу и сжатым губам, Авен делает шаг назад, подальше от него.
– Если я совершенна, то почему ты не разбудил меня, как только началось лето? Почему не вырастил нас обеих?
– Авен…
Тому было много причин. Веских, ужасных, бесчисленных причин. Во-первых, он никак не сумел бы объяснить появление второго младенца; и волосы у девочек такие разные, что не получилось бы выдать их за одного ребенка, пока им не исполнилось хотя бы три или четыре года; Роланда бы обвинили в краже собственной дочери, заставили сдавать кровь и делать тест на отцовство, и тут могли бы вскрыться такие факты, к которым мир еще не готов. Да, он был их отцом, несомненно, на генетическом уровне, и в то же время не был, точно так же, как они были и не были близнецами, статуи, созданные по одному образцу, зеркальные отражения погибшей Ариадны, но при этом их сотворили из настолько разных материалов, что Роланд и сейчас не уверен, даже после всех операций, которые перенесла Мелани, чтó именно обнаружили бы врачи, сравнив образцы обеих девочек под микроскопом.
– Твое сердце так и не начало биться, – говорит он. – Тебя извлекли из тела матери уже мертвой. Это правда. Из-за зелья, которое она выпила перед тем, как начались роды, ты не менялась после смерти, а потому твое тело не разлагалось. Я смог воскресить тебя, но не смог исправить нанесенный урон. Я стимулировал твое тело, чтобы оно росло, хранил его в состоянии клинической смерти, не сдавался в надежде на коронацию. Я не знал, случится ли она на твоем веку. Не знал, продержится ли сердце Мелани достаточно долго, чтобы у тебя появился шанс.
– Сердце Мелани было важнее моего? – Авен прищуривается, становясь похожей на готовую к броску змею.
Роланд, все еще одержимый заблуждением, будто можно как-то все объяснить и выбраться из того лабиринта, который он сам нагородил, мотает головой.
– Нет, вовсе нет. Но вас создали близнецами не просто так. Мы хотели, чтобы вы воплощали каждая свой сезон, хотели, чтобы вы отражали друг друга, чтобы между вами была связь. Чтобы вы зависели друг от друга.
«Чтобы контролировали друг друга», – добавляет он про себя. Если бы все пошло по плану, то можно было бы добиться послушания от одной, причиняя боль другой. Боль отраженная иногда бывает хуже обычной.
Но теперь у Мелани, судя по тому видео, возникла связь с мальчишкой Марчем. Начало коронации сбило ее с ног, как и подобает тем, чей король умер, когда его сезон технически находился в восходящем положении, и буквально в тот же миг умер Гарри, хотя близкой весны должно было хватить, чтобы он устоял, хотя бы на время. Он умер бы в день зимнего солнцеворота вместе с другими претендентами на лето, пережившими свой сезон, а потом лишь один, связанный с победившей Зимой, в конце концов пробудился бы в конце сезона.
Надо убить Гарри, и Авен сможет вновь заявить свои права на Мелани. Это так просто, так очевидно. Так сложно. Из-за людей все всегда усложняется.
– Ну что ж, папочка, полагаю, теперь я ни от кого не завишу. – Она снова придвигается к нему, уже не щурится – улыбается. Сердце екает у Роланда в груди. Он сам сотворил это чудовище, эту сладкую летнюю девочку, которая смотрела сны, пока ее ледяная сестра плясала, веселилась на днях рождения, ходила на тренировки чирлидеров, превозмогая сложности и опасности. – И уж точно не завишу от тебя.
– Что ты собираешься со мной сделать?
Не стоило задавать этот вопрос, Роланд понимает это сразу же, как только тот слетает с языка: ведь, когда Авен ответит, ей придется следовать выбранному курсу.
– Ничего дурного, папочка, – она смотрит на него широко распахнутыми глазами, такими невинными, что Роланду почти удается ей поверить, убедить себя, что она всерьез. Но Авен невинна всегда, что бы ни делала, и стремится утолить свои еще не оформившиеся желания немедленно, прямо сейчас. Она родилась семнадцать лет назад. Она родилась сегодня.
– В конце концов, ты убил мамочку.
Вот оно: ему уже не выбраться.
Роланд Косгроув закрывает глаза. Что бы ни произошло дальше, он не почтит это взглядом.
Но смотреть ему, конечно, придется – когда она отрежет ему веки. Всему, что знает, Авен научилась у него, а Роланд учил ее сражаться и побеждать в войне с неведомым противником, о подготовке и способностях которого ничего не известно заранее. Если на Авен надавить, она с радостью докажет, что остается дочерью своей матери, пусть даже и проспала почти всю жизнь.
К тому времени как она отпускает Роланда, на горизонте уже встает солнце, Гарри и Мелани далеко, они въезжают в Калифорнию и не оглядываются по дороге.