Только у самого дома Мелани Гарри вдруг понимает, куда едет, повинуясь привычке, сформировавшейся так давно, что руки все делают сами. Он в тревоге оглядывается на Мел:
– Прости. Можем поехать куда-нибудь еще, если надо… Прости.
– Нет. Нет, это нам подходит, – возражает Джек. – Мы знаем, где сейчас ее отец. Наверное, это первый и последний раз, когда можно безопасно войти в их дом.
– В смысле, безопасно? – спрашивает Мелани. – Это мой дом. Он мой отец. Конечно, я могу безопасно туда войти.
– Тогда почему он сейчас у Гарри – орет на его родителей? – парирует Джек. – Мелани, думай головой. Знаю, ты умеешь. Ты умная девочка, когда не накачиваешься лекарствами, чтобы пульс не скакал.
Мелани не отвечает, и Гарри понимает, что эта колючка попала прямо в цель. Из-за некоторых лекарств, которые Мел пьет, чтобы не умереть, она медленнее соображает, поэтому он вечно волнуется, как бы случайно не воспользоваться ее слабостью: к примеру, задашь ей какой-нибудь вопрос, и еще вчера он прозвучал бы нормально, а сегодня бог весть. Мел ненавидит свои лекарства. Ненавидит это ощущение – будто она ничего не понимает, а Гарри ненавидит то, как из-за лекарств тускнеет ее взгляд. Но очень рад, что благодаря им Мел по-прежнему с ним.
Впервые за сегодняшний вечер он вдруг понимает, насколько четко, с тех пор как он забрал ее из дома, она реагирует, насколько присутствует в моменте. Мел несет невероятную чушь, и вся ситуация нелепа, но она вовлечена в нее так, как редко с ней бывает. Она вся здесь. Что бы ни происходило, нужно быть благодарным хотя бы за это.
– Он просто волнуется за меня, потому что новости посмотрел, – голос у Мел неуверенный, и Гарри понимает: она сама в это не очень верит. Это неправда.
– Ну да, конечно, – говорит Джек. – Именно поэтому все последние десять лет он не давал нам к тебе приблизиться. Ты же не думала, что я первая такая? Мы много лет пытались с тобой связаться, с тех самых пор, как ты впервые соприкоснулась со своим сезоном. И все до единого Ледяные Джеки до меня, которые к тебе приближались, исчезали. И я бы к тебе не сунулась, если б могла противиться притяжению Зимы, пытающейся проявиться.
– Ты все время сыплешь какими-то словечками, которые мы вроде как должны понимать, но совсем не обязательно понимаем, – Гарри тормозит перед домом Мелани. Машину сразу заметит всякий, кто проедет мимо. Если они и правда не хотят сталкиваться с доктором Косгроувом, если это и правда так важно, как утверждает странная малявка, времени у них в обрез. – Мелани, если ты собралась домой, давай.
– Я скоро, не глуши мотор, – Мел целует его в щеку и, выскользнув из машины, удивительно проворно бежит на своих каблучках к парадной двери.
Дождавшись, когда она откроет дверь и скроется внутри, Гарри поднимает голову и смотрит в зеркало заднего вида прямо на Джек.
– Ладно. А теперь кончай нести странную чушь, кончай изъясняться загадками, кончай пудрить мне мозги. Ты скажешь, что происходит, и скажешь прямо сейчас, иначе хуже будет.
– Хуже – это как? – девчонка сердито складывает руки на груди. Гарри явно не очень-то ей нравится, и это его вполне устраивает, поскольку чувство более чем взаимно.
– Я тебя выставлю из машины и двери запру, чтоб обратно не пролезла. А потом отвезу Мел ко мне, чтобы ее отец убедился, что с ней все в порядке. Не знаю, что у нее с сердцем, зато точно знаю: если пульсоксиметр не фиксирует пульс, что-то неладно.
Гарри и сам не понимает, с чего вдруг так долго шел на поводу у этой девчонки, ну правда.
Может, потому, что после ухода Мелани в машине быстро теплеет, а еще потому, что его бутоньерка по-прежнему цветет, чуть ли не листья новые выпускает, но, наверное, это старые листья, просто из-за цветов их было не видно. Срезанные цветы не растут.
– Хорошо, – соглашается Джек. – Ты не так расположен верить мне, как она, потому что я не принадлежу тебе так, как принадлежу ей. Хотела бы я знать, где пропадает твоя Дженни. Она уже должна быть здесь.
Гарри молчит, хмуро смотрит в зеркало заднего вида и ждет.
Джек, поняв, что разжалобить его не удастся, глубоко вздыхает.
– Меня зовут Джек. Это ты уже слышал.
– Никогда раньше не встречал девчонок по имени Джек.
– Мои родители тоже. Они дали мне совсем другое имя, но, когда я получила эту должность, помимо прочего мне пришлось расплатиться и именем. Я дух Зимнего асцендента. Мое существование не похоже на существование обычного человека, больше нет, я отказалась от всего того, чем была, чтобы стать тем, кем мне суждено было стать.
Гарри страшно хочется развернуться и сердито уставиться ей в глаза, но он сдерживается.
– Что ты такое несешь?
– Тебе никогда в голову не приходило, что некоторые штуки на самом деле больше и меньше, чем кажется со стороны, причем одновременно? Идеи, которые ощущаются как люди. Люди, которые ощущаются как идеи. Людям страшно нравится мыслить антропоморфно, и тому есть причина, поскольку так устроена вселенная: если достаточно много людей будет достаточно долго и упорно думать, что что-то устроено определенным образом, реальность подстроится, – Джек говорит так искренне, с такой безусловной убежденностью, что Гарри почти готов позабыть, что все это безусловная чушь. – Давным-давно люди решили, что у сезонов есть лица. Решили, что сезоны – такие же люди, как они сами, и стоит только умаслить Лето – получишь урожай получше, а если умаслишь Зиму, не замерзнешь в своей постели.
– Расскажи об этом глобальному потеплению, – фыркает Гарри.
В зеркале видно, как еще больше мрачнеет лицо Джек.
– Здесь отчасти и кроется проблема. Но, понимаешь ли, все те люди в далекой древности, они так много думали о том, что сезоны – такие же люди, что стали выбирать людей, которые эти сезоны представляли. Их называли врéменными королями и королевами, отдавали им все, чего бы те ни пожелали, а потом убивали ради всех остальных. Кровь на снегу, кровь на ячмене и прочая старая добрая хрень.
– Но это же варварство, – ужасается Гарри.
Джек пожимает плечами.
– Времена были варварские. Ну и в конце концов королей и королев перестали убивать, идея о воплощенном сезоне превратилась в нечто символическое, в забаву для малышей. И вот тогда стали появляться люди вроде меня, асценденты. Я не Зима во плоти и никогда не смогла бы ею стать, даже пожелай я себе такую работенку, хотя кто в здравом уме бы ее пожелал. Работенка-то дрянная. Но я связана с Зимой во плоти. Если Мел, твое ядовитое яблочко, получит корону, я буду принадлежать к ее двору, как и все остальные Ледяные Джеки на свете – а нас гораздо больше, чем вас. Сотни, а может, и тысячи, ведь, куда бы ты ни отправился, сезоны везде разные.
Гарри живет в Портленде в штате Орегон, где климат определяют морские ветра, а горы стеной загораживают небо, он хорошо знает, что достаточно всего час проехать на машине, и погода может совершенно измениться. Но все равно хмурится.
– Так ты имеешь в виду, что Мелани… моя Мелани – одна из ваших?
– Не совсем. Мелани – одна из претендентов, которые могут стать воплощением Зимы для этого континента. Воплощения встречаются гораздо реже, чем асценденты. Корон всего семь, и каждая в каждый конкретный момент времени может принадлежать только одному человеку. В нашей местности недавно умер Зимний король, и Мелани – одна из тех, кто может его заменить.
– Ты же сама понимаешь, насколько нелепо все это звучит.
– Ага, как ни печально, понимаю, и в том числе поэтому меня послали разъяснить ей, что происходит. А я до сих пор не знаю, куда запропастилась чертова Дженни.
– Я знаю несколько Дженни, но все они сейчас на танцах, а мы нет.
Дверь отворяется, и на улицу выходит Мел.
Платья на ней уже нет, и Гарри от этого чуточку грустно, хотя он понимает, почему она переоделась. Джинсы, обычная рубашка и его свитшот с логотипом школы гораздо удобнее, если уж они собрались сбежать из дома (но все это нелепо, они не сбегают из дома, поверив на слово странной малявке, которая до сих пор не может хоть сколько-нибудь внятно что-нибудь объяснить; это было бы нелепо, пусть они и подростки, но, хоть подросткам и дозволяется иногда совершать глупости, они стараются не поступать нелепо, Мелани – потому что заботится о своем здоровье, Гарри – потому что не хочет волновать родителей), и, хорошо зная Мел, он уверен, что в болтающемся на ее плече рюкзаке лекарства, еда и другие необходимые вещи.
– Я говорю не про какую-то Дженни, а про твою Дженни, – голос у Джек снова встревоженный. Как будто, увидев Мелани, она вспомнила о времени. – Я Ледяная Джек и принадлежу Зиме. А тебе должна была достаться своя Кукурузная Дженни. В наших краях это пожилая дама, которая служит уже невесть сколько лет. Она бы все растолковала тебе гораздо лучше меня, к тому же она знает Лето, а я нет. Наверное, сумела бы все объяснить, не знаю, да хоть через тот же футбол, чтоб ты понял. А мне лишь остается надеяться, что ты так увлечен моей мертвой начальницей, что будешь меня слушать.
– Она не мертвая, – отвечает Гарри.
– Прямо сейчас мертвая, но ей не обязательно оставаться такой. Вам двоим не обязательно, не все время. Если просто меня послушаете и постараетесь продвинуться дальше, чем другие… если первыми получите короны, ей не придется оставаться мертвой. Не насовсем.
Гарри сжимает руль и смотрит на шагающую по газону Мелани.
– Давай поподробнее.
Просунувшись между сиденьями, Джек говорит:
– Сезонные короли и королевы именно что сезонные. На три месяца в году они умирают. Мы отмеряем пробуждение и смерть с помощью лун, поскольку календарь не всегда соответствует сезонам. Для Мелани это значит, что при цветочной луне она умирает и спит, пока светят луна роз и сенокосная луна. А с восходом кукурузной луны просыпается. Ослабевшая после долгого сна, но живая. Рядом с тобой.
Джек знает, чего он боится; Гарри понимает это по тому, как она повышает голос на последней фразе, делает паузу, чтобы до него дошло.
Мелани почти добралась до машины.
– Разумеется, так происходит и со вторым правителем. Вы проведете три месяца вместе, а потом, когда взойдет холодная луна, ты умрешь и проспишь всю зиму. Она будет править одна, а ты проснешься в начале весны.
– Шесть месяцев в году, – ошарашенно говорит Гарри. – Вот что ты нам предлагаешь. Это не жизнь. Просто долгие каникулы.
Мелани открывает дверцу и усаживается на пассажирское сиденье, лицо у нее встревоженное. Гарри хмурится.
– Мел? Что стряслось?
– Если не считать того, что я только что ограбила собственный дом? – Она прижимает рюкзак к груди. – Там внутри телефон не умолкал ни на секунду. Не мобильник – стационарный. Звонил и звонил, потом включался автоответчик, звонивший вешал трубку, потом снова звонок, и снова, не знаю, был ли это один и тот же человек, но я перепугалась. По этому телефону звонят только папины коллеги, а мне не нравится, когда они звонят.
– Почему? – спрашивает Гарри.
– Не знаю. Иногда они сначала звонят, а потом приходят к нам и… Мне от них не по себе, – Мелани нервно пожимает плечами. – Приходила одна женщина, доктор Барроу, всего пару раз, и мы ее уже почти год не видели. Она так на меня смотрела, будто я научный проект. Мне это не нравится.
– А отцу ты говорила? – уточняет Гарри.
Мобильник Мелани снова гудит, и опять нельзя брать трубку. Но она все равно смотрит на экран и морщится.
– Отцу… Он же мой отец. Что я ему скажу – чтобы не встречался с коллегами, потому что у меня от них мороз по коже?
Мелани – девочка-подросток, которую снедает недуг и которая знает о своей красоте. Это не чванство, Мелани вполне способна кичиться своими результатами, своей работой, своими достижениями, но она никогда не желала (да ей и не надо было) превращать в оружие свою внешность, ведь, сколько она себя помнит, у нее всегда был Гарри; пусть внешность и сыграла тут свою роль, Мелани рядом с ним не всегда была красивой. Ее красота – просто факт, который следует знать, когда живешь на свете.
Когда кому-то кажется, что красивая девушка гораздо красивее, если не знает о собственной красоте, этот кто-то хочет воспользоваться красивой девушкой, не осознающей опасности, а у Мелани нет на это времени. И никогда не было. Так что она знает, что красива, и знает, что коллеги отца смотрят на нее как на научный эксперимент, знает, что ей это очень неприятно, хоть и трудно объяснить словами, в том числе и потому, что их взгляды никак не связаны с ее внешностью. Если бы они смотрели так, как смотрят мальчики в школе или как смотрел учитель математики в девятом классе, Мел бы поняла. Не обрадовалась бы, но поняла, и, возможно, ей стало бы спокойнее.
Но те люди смотрели на нее как на вещь, которую хочется заполучить и разобрать на части, как на незаслуженно доставшуюся другому игрушку, и от этого у Мелани мурашки по спине, никто другой в жизни на нее так не смотрел, поэтому она не может сколько-нибудь внятно это объяснить. Ни отцу, ни Гарри, ни вообще кому бы то ни было. Пока сама не поймет, не сможет втолковать другим, и это противно.
– У меня есть все, что нужно, – говорит она. – Гарри, мы заедем к тебе, чтобы взять все необходимое?
– Необходимое для чего?
– Ну ты же не настолько дурак, – Джек смотрит на него, просунув голову между сиденьями. – Знаю, тебе нравится прикидываться дурачком, строить из себя клоуна в школе, вот это вот все, но ты не дурак. И никогда им не был. Сегодня Мелани умерла. Если отец ее сцапает, конец игре, мы не выиграем наш сезон, и вас не коронуют, а если вас не коронуют, ты тоже умрешь.
– Как это все устроено? Попробуй объяснить, как в футболе. Самыми простыми словами, какие только знаешь. И нет, Мел, ко мне мы не поедем. Там можно прихватить кое-что полезное, но, если уж мы, как идиоты, сбегаем из дома, я не буду так подставлять своих – чтобы они стали последними, кто видел нас живыми. Это верный способ угодить в вечерние новости и притом в самом плохом смысле.
На заднем сиденье Джек со вздохом закрывает лицо рукой. Все было бы гораздо проще, если бы, как и положено, к Гарри явилась его Кукурузная Дженни. Ему нужен проводник. Сама Джек не в том положении, чтобы с ним беседовать. Мелани естественным образом расположена ее слушать, видит в ней друга или хотя бы не врага. Джек не смогла бы предать воплощенную Зиму – с таким же успехом можно руку себе отрубить. А вот Гарри смогла бы. Она слыхала, что асценденты так поступали: если им казалось, что их претендент сошелся не с тем человеком, они подстраивали все так, чтобы тот выбыл из состязания.
Но все это истории про другие континенты или далекие времена, когда в Северной Америке еще умели устраивать коронации. Вот уже три сотни лет асценденты отчаянно ждали перемен, и за это время некоторые правила перепутались или позабылись.
Джек единственная в машине знает, что происходит, но совершенно не ведает, что творит.
– Ты в футбол играешь, да? – спрашивает она с отчаянием в голосе. Гарри кивает.
Следить за ним никогда не входило в ее обязанности: последний год Джек изучала свою новую роль во вселенной и Мелани Косгроув в надежде, что коронация все-таки приключится на ее веку. Но никак не рассчитывала, что это будет так скоро. Никто не рассчитывал.
Три сотни лет Уильям Монро держал весь континент железной хваткой, погрузил свою королеву в зачарованный сон, наплевав на вред, который это причинило миру. Такого не должно было случиться. Джек не должна была достаться эта работенка. Все те, кто знал систему, знали и то, что Мелани, пусть и идеальная сторонняя претендентка, до коронации точно не доживет. Это было просто невозможно.
И вот она здесь, и все они тоже, и все происходит на самом деле. И Джек придется с этим разбираться.
– В футболе у каждого игрока своя роль, да? – Гарри снова кивает, и Джек чуть выдыхает, самую капельку – метафора подобралась удачная. – Представь, что ты играешь в футбол одной большой командой, которую нужно разделить пополам, чтобы были разные стороны. Это ты и Мелани.
– Что? – голос у Гарри чуть встревоженный. – Мы не в разных командах. Мелани в моей команде.
– Да, это все одна большая команда, которая иногда играет против себя самой. Тебя и Мелани пробуют на позицию квотербека для двух половинок этой команды. Команда будет играть лучше, если вы двое поладите, но, если не поладите, тоже худо-бедно сыграет. Просто не так слаженно и хорошо. Вам труднее будет одержать победу, когда будете играть против других команд. Улавливаешь, о чем я?
– Не совсем, но да, конечно, – мрачно отвечает Гарри.
Снова жужжит мобильник Мелани. Она смотрит на экран и морщится. Потом кладет руку на локоть Гарри.
– Наверное, надо ехать, – ласково предлагает она, и Гарри заводит двигатель и выезжает на улицу.
– Куда мы? – спрашивает он.
– Не знаю, – отвечает Мел неохотно. – К тебе мы вернуться не можем, в школу не можем, иначе попадемся отцу, не знаю.
О таком вот вечере Гарри мечтал с того самого дня, как ему выдали ученические права, а папа вручил в качестве подарка на день рождения ключи от машины. Все это время Гарри желал лишь одного, и это желание тихо и неумолчно преследовало его: посадить Мел на пассажирское сиденье и уехать. Просто уехать, подальше от родителей, учителей, докторов, больниц, увезти ее куда-нибудь, где они будут счастливы, а Мел будет здорова, где у них начнется жизнь, которую они не осмеливались планировать вместе. Предел его мечтаний. Гарри всегда знал, что это невозможно, что неправильно даже так сильно этого желать. И вот он увозит Мел, поверив незнакомой малявке и неисправному пульсоксиметру.
Вот только Мелани уже очень давно не выглядела так хорошо: под слоем тональника проглядывает румянец, и сам тональник теперь гораздо заметнее, когда лицо не такое бледное и видно, что она живая. Глаза сияют, и дышит Мел легко; может, это тот самый случай, когда смертельно больной испытывает короткий прилив сил, а потом падает замертво, но Гарри дружил с ней почти всю жизнь и знает, как выглядит Мелани, когда борется с подступающим срывом. Не похоже, что она собралась умирать.
Он будто получил ее всю целиком, наверное, впервые в жизни. Они будто нормальные люди.
– Чтобы стать квотербеком, нужно пройти отбор, да? Преодолеть испытания, доказать, что вы достаточно сильные и быстрые, и какие там еще бывают квотербеки. Так и вы с Мелани, если хотите заполучить место, должны пройти испытания. Если окажетесь лучшими, оба его получите. Но раз уж вы начали вместе, то, если кто-то из вас не справится, второй тоже играть не будет, – Джек ненадолго умолкает. – Наверное, нужно все получше систематизировать.
– Думаешь? – Гарри качает головой. – Все это до ужаса странно. Если б я только мог нащупать у своей девушки пульс, я бы мигом выкинул тебя из машины.
– Спасибо, что не выкидываешь ее из машины, – говорит Мелани. – Нам надо понять, что происходит, – она морщится. – А мне, наверное, нужно расколошматить мобильник кирпичом. У тебя в машине есть кирпич?
– В багажнике лежит монтировка, но лучше пока не останавливаться, я ведь еще не понимаю, куда именно мы едем.
– Может, проще было бы решить, куда мы едем, если бы мы уже не ехали куда-то, – говорит Мелани.
– Ага, но тогда мы сбавим темп и вновь обретем здравый смысл, и нас найдут родители, – парирует Гарри.
Джек тихонько и весело фыркает. Мелани поворачивается к ней.
– Простите, – говорит малявка. – Но это просто огонь: вы думаете, что сейчас самая большая ваша проблема – что вас родители найдут. Хотя здесь есть и доля истины. Его родители – люди вполне милые и совсем не виноваты, что вляпались в это. А вот твои родители… ого-го.
– Моя мама умерла, когда я появилась на свет. У нее была такая же болезнь сердца, как и у меня. Она погибла при родах, когда рожала меня и мою сестру.
– Готова поспорить, первые три эпизода «Звездных войн» ты на дух не переносишь, – говорит Джек. – А ты никогда не задумывалась: как так вышло, что у тебя болезнь сердца, из-за которой каждые два месяца кладут в больницу и лекарств надо пить больше, чем влезает в аптеку, и при этом ты каким-то образом унаследовала ее от матери? У тебя сердце в буквальном смысле держится на скотче и веревочках. Оно должно было остановиться много лет назад, но у тебя внутри столько Зимы, что оно все-таки бьется, потому что просто не умеет останавливаться. И как твоя мама умудрилась с таким же диагнозом дожить до своих лет, забеременеть, да еще и выносить близнецов?
Мелани молчит. Гарри знает, что она задавала себе этот вопрос, ведь она задавала его и ему, обычно сразу после того, как Гарри что-нибудь говорил про будущее, а Мел начинала винить себя в собственной неизбежной кончине и в том, что ей не хватает сил с ним порвать.
– То, что он тебе рассказывал всю жизнь, неправда, – мрачно говорит Джек. В ее голосе горькая злоба, и Гарри это нравится, отчасти он испытывает то же самое. Временами он ненавидит отца Мелани.
– Хочешь сказать, что моя мать жива? – спрашивает Мел.
– Нет. Прости. Но даже будь она жива, она оставалась бы той самой женщиной, которая вышла замуж за твоего отца и согласилась на его дикий эксперимент, а значит, тебе без нее гораздо лучше. Но нет, она умерла. Когда ты появилась на свет.
– Так что же тогда?..
– Она умерла, потому что ее убил твой отец. Загнал в ее сердце кол между твоим появлением и появлением твоей сестры.
Мелани ничего не говорит. Пауза затягивается, тишина набухает, ширится, заполняет всю машину, пока Гарри, который всю жизнь только тем и занимался, что прерывал неловкое молчание, больше не может этого выносить.
– Мама Мелани была вампиршей? – спрашивает он.
– Нет, – презрительно фыркает Джек. – Она была алхимиком. А значит, не лучше вампирши – вампиры хоть честнее. По крайней мере, предупреждают, что высосут твою кровь досуха. Алхимики же притворяются, что желают блага всему человечеству, а на деле в основном желают блага самим алхимикам, а для остальных устраивают вселенского масштаба бардак. Иногда такого наворотят, что мы даже разобраться не можем, пока все не закончится. К примеру, состряпают временную петлю длиной в тридцать лет, в которой столетие за столетием переигрывается вся планета.
Гарри, вытаращившись, смотрит на нее в зеркало заднего вида, челюсть у него отвисла.
– И ты это серьезно?
– Да.
– Мама Мелани была… алхимиком? Но их не бывает.
– Как и людей, которые настолько привязаны к своему сезону, что уже не могут считаться целиком людьми, но нас таких здесь полная машина, – пожимает плечами Джек. – Надо разбираться с тем, что есть, и не спорить, логично это или нет, разумно или нет, реально или нет. «Реально» – просто слово, с помощью которого люди отмахиваются от того, в чем не хотят разбираться.
Гарри страшно хочется отпустить руль и потереть виски. Он уже понимает, где они, и приблизительно знает, куда направляется: если ехать дальше, они упрутся прямо в ботанический сад. Ночью сад не работает, но на самом деле это просто значит, что не надо платить за вход: сувенирный магазин и центр обслуживания посетителей закрыты, и, если посторонних заметит кто-то из сотрудников, которые припозднились и проверяют птиц в реабилитационном центре, поднимется крик, но Гарри здесь вырос. И умеет не попадаться на глаза. Более того, его родители много денег пожертвовали ботаническому саду, и, если Гарри назовет себя, его простят – решат, что он просто хотел уединиться со своей девушкой.
Неясно, как объяснить присутствие Джек. Может, все подумают, что Мелани подрабатывает нянечкой и взяла подопечную с собой, тогда понятно, почему он в смокинге, а она в свитшоте. А может, он перестраховывается. Они же дети. Взрослых обычно гораздо меньше интересует, что именно происходит, и гораздо больше сам факт того, что детишки что-то замышляют, забрались куда не надо, не слушаются. Да если б даже за ними гнался монстр доктора Франкенштейна, взрослые и то ничего не заметили бы, стоя за забором.
Да, ботанический сад прекрасно подходит, решает Гарри, и мир после этого решения чуточку меняется, но он пока не умеет этого замечать. Со временем умение придет и сделается совершенно естественным, но прямо здесь и прямо сейчас можно простить Гарри за невнимательность, за то, что он не осознает последствия собственного выбора. От последствий его всегда защищал статус родителей (Гарри не настолько избалован, как мог бы быть, и все благодаря любви к девочке, которую не спасешь никакими деньгами, но тем не менее он привык, что можно откупиться практически от чего угодно), и для него это будет новый опыт.
Он не особенно хочет этот новый опыт приобретать, ну а кто из нас хотел бы?
– Так ты говоришь, что папа Мел убил ее маму, – уточняет Гарри.
– Да, но слово «убил» не совсем подходит, – отвечает Джек. – Он принес ее в жертву, и она стала жертвой добровольно. Они оба работали на человека по имени Джеймс Рид, а тот был, наверное, самым старым алхимиком в Северной Америке, его создала в лаборатории женщина по имени Асфодель Бейкер.
– Чушь какая-то, – говорит Мелани.
– Асфодель Бейкер нужна была правая рука, кто-то, кто помогал бы ей творить грандиозные глупости, поэтому она сделала себе помощника. Он был ее сыном, учеником, любовником и, насколько известно Американскому алхимическому конгрессу (и ему самому), ее убийцей. Но это очень длинная история, и прямо сейчас некогда ее рассказывать.
Гарри, который уверен, что нельзя убить кого-то и не знать об этом, молча хмурится. Мелани не столь легковерна.
– Если у нас мало времени, ты тратишь его понапрасну, – огрызается она. – Мне надо, чтоб ты объяснила, что происходит.
– Я пытаюсь, – оправдывается Джек. – Пытаюсь. Все непросто, все запутанно и противоречиво, одно громоздится на другое, словно в карточном домике, только вместо карт ядовитые змеи, давно не кормленные. Я не могу рассказать вам все по порядку, потому что вообще все связано со всем остальным. Но могу пообещать вот что: я не стану ни одному из вас врать. Мелани, тебе я врать не смогу, даже если бы захотела; Гарри, тебе я могла бы наврать, я не у тебя в услужении, но не стану, потому что этим наврежу своей госпоже, а вредить ей немыслимо для той, кто и что я есть. Сама мысль о том, что меня лишат должности, хуже всего на свете, и я немножко жалею, что меня выбрали проводником, ведь, если вы проиграете, я окажусь в дерьме. Если вы схлестнетесь с кем-то, а он или она в итоге победит и затаит обиду, меня могут лишить всего и понизить обратно до человека, а страшнее ничего не придумаешь.
– Ты говорила, мы теперь не можем считаться полностью людьми, – говорит Гарри. – И что мама Мел – вампирша.
– Алхимик, – поправляет Джек.
– Ни алхимиков, ни вампиров не существует, так что разницы никакой, – Гарри въезжает на усыпанную гравием парковку рядом с ботаническим садом, вылезает из машины, хлопает дверью и сует ключи в карман.
Мелани выходит гораздо более чинно. Она кажется скорее потрясенной, чем рассерженной, и Гарри это не удивляет, поскольку почти все нелепые заявления, которые вывалила на них Джек, касаются именно ее, она ошарашена больше Гарри и, видимо, еще долго пробудет в этом состоянии. Ему просто придется упорнее ее защищать, пока не кончится вся эта чертовщина.
Мел бросает взгляд на мобильник и с явным облегчением вздыхает.
– Здесь не ловит, – она запихивает телефон обратно в задний карман джинсов. – Не придется игнорировать его сообщения, если я их не увижу.
– И они не смогут отследить вас, если вы не в сети, – одобрительно кивает Джек, вылезая из машины и оглядываясь на Гарри: – А ты умный, – говорит она тем фальшивым тоном, от которого он мгновенно ощетинивается, потому что не раз слышал его раньше.
От учителей, решивших, что дурашливое дружелюбие Гарри просто маскирует отсутствие интеллектуальных способностей, хотя у него всегда были отличные оценки; от одноклассников, не добившихся таких же результатов в спорте и учебе, но полагающих, что сам он добился всего благодаря родительским деньгам, а не собственному труду. Единственной, кто никогда ни на секунду не принимал его за дурачка, была Мел, и все потому, что перед ней он никогда не мог достаточно убедительно сыграть простофилю.
И если уж по-честному, никогда по-настоящему и не пытался.
– Ладно, – говорит он. – Идите за мной.
Они переходят улицу и спускаются по пологому склону к опушке. Портленд знаменит прекрасным климатом, который идеально подходит для роз и других цветов, так что в этом городе располагается один из всемирно известных питомников, где выращивают новые сорта и куда садоводы привозят свои первые и самые выдающиеся образцы. Поэтому вполне объяснимо, что в ботаническом саду решили пойти другим путем: здесь специализируются на местных растениях и культивируют карликовые кустарники. На вид они не очень-то красивые, зато превосходно демонстрируют усилия экологов, которым важно, каким был Орегон до того, как стал Орегоном, когда он был частью континента, а не страны.
Гарри ботанический сад всегда нравился. Ему нравится, какой он настоящий, какой непритязательный, будто сотрудникам плевать, сколько они заработают на туристах, главное, чтобы хватало на подкормку сов, в которых ударила молния, и воронов, которым не посчастливилось столкнуться с грузовиком и уцелеть. Реабилитационный отдел не очень большой, он в основном для вида – чуточку помпезный придорожный зоопарк, – но птицы там здоровы и довольны, на волю их выпускать нельзя, поэтому Гарри не чувствует себя виноватым, восхищаясь ими.
Эти птицы напоминают ему Мел. Несвободные, но непокорные, раненые и прекрасные, они готовы выклевать глаза кому угодно, если бросить им вызов.
На полпути вниз с холма дорожка раздваивается, и Гарри ведет Джек и Мел налево, к ручью и мемориальной скамейке, которую оплатил какой-то спонсор. Подходящее местечко для жизненно важного разговора, если уж он состоится.
Сам он забирается на спинку и, устроившись на узкой деревянной жердочке, пристально смотрит на Джек.
– Ладно. А теперь говори. Никаких больше флешбэков, не надо выбирать информацию, просто давай по порядку, насколько возможно. Поняла?
– Поняла, – голос у Джек чуть веселый, но она не спорит; отходит на несколько шагов, прислоняется к дереву и складывает руки на груди. – Хорошо. Первое, что вам следует понять: алхимики появились, когда древние маги и волшебники-философы решили увязать известный им мир с расцветом научной мысли. Наука не разрушила магию. Обе существовали всегда. Двигатель внутреннего сгорания, электричество и рычаг не начали вдруг работать в тот день, когда люди прекратили бросаться друг в друга фаерболами. Это просто глупо. Магия – это магия, ей плевать, что про нее думают люди. А вот людям не плевать. Люди учатся мыслить тем или иным образом, и им кажется, что другого на свете просто нет, все остальные способы ошибочные, примитивные, неправильные. Так вот, сначала были волшебники, а потом люди догадались, что для ума и тела наука проще магии, и стали заниматься не магией, а наукой, а те, кто хотел делать что-то, для чего позарез нужна магия, занялись алхимией, чтобы хоть что-то сохранить.
– Если это какая-то дерьмовая ролевая игра, я отказываюсь участвовать, – Гарри вскидывает руки. – Не буду я притворяться эльфом и бегать вместе с тобой по лесам.
– Это не «какая-то дерьмовая ролевая игра», – все тем же веселым голосом говорит Джек. – В смысле, с «дерьмовой» я согласна, не вопрос, но все происходит на самом деле. Прямо сейчас. Магия не исчезла, как бы людям этого ни хотелось, она просто эволюционировала. Все эволюционирует. Алхимики занимаются наукой и философией и с помощью очень-очень жестких способов мышления влияют на наш мир. Родители Мелани познакомились, когда были подмастерьями у доктора Джеймса Рида.
– Ты говорила, он был чудовищем доктора Франкенштейна, правильно? – уточняет Гарри.
– Не совсем, но сгодится для простоты терминологии, – соглашается Джек. – Его создательница сотворила его из всего, по ее мнению, лучшего в человеке, и он получился красивым, очаровательным, умным – ровно таким, каким Шелли описала чудовище своего собственного сумасшедшего ученого. Шелли тоже, кстати, была алхимиком.
– Мэри Шелли? – спрашивает Мел, которая с того самого момента, как они вышли к скамейке, только молча слушала, широко раскрыв глаза; Гарри это кажется вполне логичным, ведь речь идет о ее родителях.
– Алхимики на удивление часто притворяются писателями, – поясняет Джек. – Если им везет и у них получается книжка, которая влияет на человеческое мышление, они за короткое время обретают большое могущество. Не то чтобы без всяких усилий (для начала нужно все-таки книжку написать), но это гораздо проще, чем заарканить бурю или там труп оживить, поэтому писательскую карьеру выбирают довольно часто. А еще они нередко становятся профессорами и докторами.
Гарри хмыкает:
– Ладно, странная малявка, давай дальше.
– Роланд и Ариадна Косгроув подавали большие надежды в области алхимических искусств и в итоге связались с Джеймсом Ридом, а он всегда преследовал несколько… ненормальные цели, даже для алхимика. Он был одержим одной идеей: якобы силу под названием Доктрина Этоса можно уговорить воплотиться, если изготовить для нее достаточно привлекательный сосуд.
– Ты совершенно определенно несешь чушь, – говорит Гарри.
– Почти все это я уже рассказывала Мелани, но давайте еще раз: существуют определенные естественные силы и явления, и, поскольку люди долгие века верили, что эти явления могут обладать человеческим обликом, они убедили их стать людьми.
– Людьми, – тупо повторяет Гарри.
– Да.
– Так вот о чем ты тут мямлила все это время. Ты пытаешься сказать, что зима каким-то образом превратилась в человека, и теперь Мелани – зима.
– Нет.
– Нет?
– Нет, Мелани не зима, а ты не лето.
Гарри чуть успокаивается, и очень зря, потому что следующие слова Джек застают его врасплох:
– Пока нет.
Он вскидывается и переводит взгляд с девчонки на Мел и обратно, они обе залиты лунным светом, лица при этом слегка в тени, так что выражение трудно различить. Гарри поверить не может, что слушает все это. Поверить не может, что Мел слушает, ведь она сказочки на дух не переносит. Ей бы давно расхохотаться и потребовать, чтобы он отвез ее в «Рокси» поесть блинчиков, раз уж они пропустили танцы.
А ее отцу незачем ехать к ним домой и орать на родителей Гарри, бомбардировать дочь звонками и сообщениями, потому что он увидел ее в новостях. Да, сцена на футбольном поле смотрится не очень, но Мел-то в порядке, она и раньше падала в обморок из-за резкого скачка давления. Не должен был ее отец так перепугаться и так среагировать. Если только его не напугало то, что и Гарри тоже упал.
И у Мел нет пульса. Гарри не желает верить, но у него большой опыт по этой части – нащупывать ее неровный пульс. И можно сколько угодно валить все на неисправный пульсоксиметр (если бы прямо сейчас все закончилось, Гарри смог бы в конце концов сам себя в этом убедить), но он знает правду, знает, что все происходит на самом деле, – правда в том, что Мел холодна как лед, ее сердце не бьется и что-то неладно. Что-то изменилось.
Поэтому он выслушает Джек, как бы нелепо ни звучал ее рассказ, потому что другого объяснения никто не предлагает. Только слушать и остается.
– В каком смысле «пока нет»? И какое все это имеет отношение к тому, что родители Мел – алхимики? – спрашивает он.
Джек глубоко вздыхает.
– Готовы ли вы оба допустить, в рамках этого разговора, что иногда природные явления по собственным соображениям воплощаются в человеческой форме?
– Да, – говорит Мелани.
– Наверное, – соглашается Гарри. – Если придется.
– Ты мне говорила, если природная сила раз воплотилась в виде человека, то потом делает это снова, – уточняет Мелани. – Что именно это значит?
– Это значит, что, когда Зима впервые превратилась в живого человека, тот человек идеально подходил для Зимы. Он был платонической идеей, идеалом и жил так, словно никогда ничем другим и не был, не мог быть. Может, он даже забыл, что такое быть человеком; хотя, вероятней всего, первая Зима и первое Лето вообще людьми не были. Вероятно, их выточили изо льда, вылепили из снега, составили из полевых цветов и плодов. В алхимии главное – трансмутация. Легко превратить что-то в форме человека в человека, и в определенных условиях те природные явления, о которых мы говорим, могли сами совершить такую трансмутацию без помощи алхимика. И вот сезон научился жить и быть человеком, и его это позабавило.
– Но?.. – спрашивает Гарри и пожимает плечами в ответ на вопросительный взгляд Мелани: – В таких историях всегда бывает какое-нибудь «но».
– Но когда сезон побыл человеком, он пристрастился. Когда что-то превращается в человека, человечность его меняет, пусть даже и чуточку. И теперь всегда существует Лето, и всегда существует Зима. Их на самом деле несколько, сезонные короли и королевы живут в разных концах света и воплощаются совершенно самостоятельно, в их руках власть и возможности определенного времени года. Некоторые люди с рождения предрасположены к тому или иному сезону: они босиком ходят по замерзшей траве и не мерзнут, или могут пробежать марафон в середине июля, не схватив тепловой удар. У них предрасположенность. Многих никогда не призывают служить своему сезону. Они вырастают, стареют, усложняются, а чем больше люди усложняются, тем меньше места в них остается для такого простого явления, как склонность к сезону. Тут важно время. Но если корона меняет владельца, все те, кто оказался поблизости (обычно это означает «на одном континенте», поскольку совершенно бессмысленно активировать претендентов в Европе, если коронация случилась в Австралии), будут призваны на состязание, и двое победителей получат короны. Лето и Зима родятся снова, из крови, пролитой на ячмень, из крови, пролитой на снег.
– У меня уже голова трещит, – жалуется Гарри.
Мел кладет ему руку на колено, и он накрывает ее своей ладонью. Пульса по-прежнему не чувствуется – ни в пальцах, ни, когда Гарри чуть сдвигает руку, в запястье.
Все происходит на самом деле.
– У меня тоже трещала, – соглашается Джек. – Призывают всех претендентов на определенной территории, но обычно они прибывают парами, потому что естественным образом при встрече притягиваются друг к дружке. Это не какие-нибудь там родственные души и прочая романтическая чепуха. Скорее «вместе мы можем сложиться в колесо, так давай прокатимся», а потом они входят во вкус и уже не могут остановиться. Поэтому являются на испытания вместе, и иногда (нечасто, но бывает) побеждают оба участника в паре. Случается и так, что один терпит поражение, а второй сцепляется с кем-то другим, у кого еще нет партнера, и дальше идет уже с ним. В конце концов двое оставшихся получают короны, и эти короны остаются у них, пока они либо не умрут, либо не откажутся от них.
– Ты сказала, что тот мертвый парень, Уильям Моррис, был коронован триста лет назад, – говорит Гарри. – Расскажи-ка подробнее.
– Уильям Монро. Речь же не про актерское агентство. После коронации король или королева каждый год умирают на три месяца. В смысле, совсем-совсем умирают, ложатся в хрустальный гроб или там в сосновый, как им удобнее. И если кто-то в это время уничтожит тело спящего, то сможет предъявить права на корону; хотя очень сомневаюсь, что найдутся желающие, поскольку получить зимнюю корону в середине июля – это верный и весьма извращенный способ совершить самоубийство. Но в остальные девять месяцев они здоровы, работоспособны и вообще не умирают, никогда. Старику Уильяму очень нравилось быть живой Зимой, нравилась власть, нравилось всем заправлять. Но не нравилось быть мертвым.
– А кому бы понравилось? – спрашивает Гарри.
– Ну, в основном короли и королевы нормально это переносят, пусть три месяца лежать мертвым и отстой, зато в остальные девять есть чем заняться, – объясняет Джек. – Ты здоров, успешен, обычно богат, поскольку мир в буквальном смысле удовлетворяет все твои потребности – неплохая работенка, особенно с тех пор, как люди перестали приносить в жертву ожившие времена года, чтобы улучшить урожай. В основном сезонные монархи на своих континентах царствуют не меньше сотни лет, а потом отказываются от божественного статуса, и начинается коронация.
– Так что же случилось у нас? – спрашивает Мелани.
– Уильяму так не нравилось умирать, что он заключил сделку с алхимиками, чтобы этого избежать. И они нашли решение, воспользовавшись тем, что на свете одновременно существует несколько корон: Уильям постоянно перемещался. И раз он всегда оказывался там, где лета нет, его личная зима не заканчивалась, – Джек передергивается. – Это был единственный недостаток моей службы. Приходилось работать на эту свинью. Поскольку на каждом континенте короны тесно связаны, а Уильям не умирал в начале лета, то и Летняя королева Северной Америки не пробуждалась. Возвращалась к жизни, но не полностью, даже глаз не могла открыть. И почти все три сотни лет их царствования он держал ее в таком состоянии.
– Настоящая свинья, – соглашается Гарри. – И здесь замешан тот самый Рид.
– Да. Асфодель Бейкер была одержима идеей воплотить природные силы. Думала, раз существуют живые сезоны, значит, можно при правильных условиях воплотить в человеческой форме что угодно, а если сможешь контролировать эту человеческую форму – получишь контроль и над той природной силой, которую она воплощает. Бейкер не смогла заполучить себе сезоны, поскольку нас так много…
– Погоди, – перебивает Гарри. – Сколько вас?
– Воплощенные сезоны представляют два времени года, асценденты либо служат им напрямую, как я, либо относятся к переходным сезонам. У Зимы есть Ледяной Джек, у Лета – Кукурузная или Пшеничная Дженни. А еще есть Джек в зеленом для весны и Скупой Джек для осени.
– Кому-то очень нравится имя «Джек», – говорит Гарри. – И уж конечно, никто при этом не путается.
– Во мне достаточно Зимы, чтобы меня призвали, когда мой сезон проявляется в моих краях, но недостаточно Зимы, чтобы иметь меня в виду на случай коронации, – все тем же веселым тоном поясняет Джек. – Я служу воплощению Зимы, кем бы оно ни было, а значит, весь прошлый год я служила Уильяму Монро, пусть мне это и претило. Есть десятки асцендентов. Иногда мы живем близко друг от друга. Именно так и должно быть; поскольку системе нужно для работы так много людей, Асфодель понимала, что не сможет заполучить всех нас, и потому занялась новыми системами.
– И возникла вся эта история с Доктриной Этики, – уточняет Гарри.
– Доктриной Этоса, да, – соглашается Джек. – Асфодель успела передать свою одержимость ученику, а потом уговорила его убить ее, чтобы она смогла перейти на новый уровень просветления. Кем-кем, а уж послушным учеником Рида вполне можно назвать. Асфодель упокоилась, и он продолжил ее труды.
Мелани хмурится, у нее возникает подозрение, что под словом «смерть» все эти люди подразумевают нечто совсем другое. Почти всю жизнь Мел боялась умереть, оставить отца и Гарри. Если отец действительно алхимик, он наверняка понимал, что смерть не обязательно означает уход навсегда, а значит, многое из того, что он говорил и делал с ней, предстает совсем в ином свете. Мелани это не нравится.
– У него получилось? – спрашивает она. – В смысле, создать асцендент Доктрины Этоса или как там ее?
– Воплощение, – поправляет Джек. – Знаю, сейчас все выглядит очень запутанно, но это как с новым языком. Постепенно начинаешь разбираться. Если заставить естественное явление стать человеком, оно воплощается. Если кто-то связан с природным явлением, но не представляет его целиком, это асцендент. А если кто-то полностью воплощает природное явление, владеет им, может контролировать его и его воздействие на мир, то он проявляется и становится воплощением этого явления. Прямо сейчас ты потенциальное воплощение. Если получишь корону, то проявишься и станешь воплощением Зимы, живой Зимой, а не просто связанным с ней человеком. Сможешь призывать метель, следовать зимними путями, которые сейчас для тебя не существуют. Тебе только и нужно что победить.
– По-твоему выходит очень просто, – говорит Гарри.
– О нет, просто не будет, – возражает Джек. – Ведь у всех до единого претендентов есть Джек вроде меня или Кукурузная Дженни (которой самое время появиться уже и помочь тебе во всем разобраться), они объясняют своим подопечным, как все устроено. И может, кто-то из проводников лучше объяснит, а может, кто-то из претендентов будет слушать внимательнее, но у каждого претендента есть проводник. Именно поэтому асцендентов так много. Победители получают короны. Проигравшие умирают навсегда. Можно я все-таки доскажу, каким боком тут отец Мелани?
– Конечно, – Гарри хмурится.
Ему это все не нравится. Но ему нравится рука Мел на его колене. Нравится, что пусть он и не ощущает ее пульс, но ощущает ее саму; если Гарри что-то и понял из неуклюжих объяснений малявки Джек, так это то, что, получив эту самую корону, Мелани его не покинет. Ни сейчас, ни завтра, вообще никогда.
Они останутся вместе, и для этого надо всего-навсего воплотить два природных явления, которым вообще-то не след становиться людьми.
– Родителей Мелани, – говорит Джек с нажимом, явно намекая, что на этот раз ей должны позволить договорить, на этот раз она доскажет все до конца, – в самом начале их ученичества заполучил себе Рид и стал их официальным наставником. Формальная алхимия очень напоминает академический мир. У них собственные правила, ритуалы и процедуры. Рид заразил своих учеников одержимостью Асфодель, и Ариадна решила, что он не с того конца взялся за дело. Она считала, что проявившаяся Доктрина уничтожит свои сосуды: слишком уж она большая, слишком сложная, ей нельзя становиться человеком; вот если бы Рид научился создавать и доводить до совершенства сосуды для чего-нибудь поменьше, у него бы все получилось. Ариадна с Роландом разработали невероятно честолюбивый план. Они собирались изготовить собственные сосуды для того, что, как раньше полагали, невозможно захватить и захомутать; для сосудов Ариадна и Роланд использовали свои кровь и силу, и вот настал момент, когда Ариадна забеременела их величайшим творением, хоть они с Роландом ни разу не притронулись друг к другу.
Гарри бросает тревожный взгляд на Мелани.
– Так это поэтому твой папа чуть с ума не сошел, когда внезапно решил, что мы спим друг с другом? – сглотнув, спрашивает он.
– Нет, он чуть с ума не сошел, потому что нам было шестнадцать, и он боялся, что у меня случится сердечный приступ прямо на заднем сиденье твоей машины, а если бы мы забыли про презерватив, он бы мог заделаться дедушкой и после моей смерти растил бы младенца в одиночестве, – отвечает Мелани тем до нелепости веселым тоном, которым она всегда говорит всякие гадости. – Не думаю, что его так уж беспокоила моя девственность в социальном смысле, скорее уж медицинские последствия.
– Прелесть что за жуть; видимо, я тут наговорила столько всякого умного дерьма, что вы оба напрочь позабыли, что мне вообще-то тринадцать, а вот не надо об этом забывать, – ворчит Джек, будто не она первая затронула тему секса. – В общем, они поженились, чтобы обеспечить порядок передачи, и продолжили в том же духе. Когда Ариадна поняла, что у нее будут близнецы, они решили, что это знак: можно заполучить оба сезона за раз. Но это было невозможно.
– Почему нет? – спрашивает Мелани.
– Потенциальное воплощение сезона всегда рождается в определенное время. А у нее роды начались на зимний солнцеворот, а значит, из тебя и твоей сестры вышли бы превосходные сосуды для зимы, но ни одна из вас не годилась бы для лета. И тогда Ариадна прямо в больничной палате предложила вариант. После рождения первой девочки Роланд должен был вбить кол из омелы ей в сердце, тем самым убив ее прямо посреди родов и прервав их. И все бы пошло по плану, если бы Роланд лучше разбирался в таинствах женского тела.
– Что за хрень? – спрашивает Гарри.
– Он не дождался рождения плаценты. Когда Ариадна умерла, Мелани все еще была с ней связана, и из-за символической природы материнской жертвы предназначенное для Зимы сердце ребенка разбилось, потому что Роланд не успел эту связь разорвать. Пока доктора пытались спасти внезапно начавшего умирать младенца, Роланд вывез из больницы жену, во чреве которой находилась вторая девочка, задохнувшаяся под тяжестью плоти собственной матери.
Мелани уже слышала эту историю, но рассказывали ее совершенно иначе. Отец говорил, что сердце матери не выдержало напряжения во время родов, что сестра-близнец Мел родилась мертвой, а не задохнулась в утробе. Мелани молчит, просто смотрит на свою руку, вцепившуюся в колено Гарри с такой силой, что он вздрагивает. Но не отстраняется – предпочитает терпеть боль, если Мел от этого хоть чуточку спокойнее.
Джек, словно не замечая их реакцию, беззаботно продолжает:
– Жена, она же напарница Роланда, умерла, а идеальный сосуд оказался с изъяном. Рид предложил разобрать Мелани на части и использовать их в более важных алхимических проектах. Роланд отказался, он самостоятельно извлек второго ребенка из утробы Ариадны и поместил в стазис до летнего солнцестояния.
Мелани в немом ужасе смотрит на Джек.
– Твоя сестра не умерла, – говорит малявка. – Все это время она оставалась живой. Спящей, недвижимой, но живой – благодаря алхимическому искусству твоего отца и жуткой жертве твоей матери. Она должна была стать потенциальным воплощением Лета, до сих пор может им стать. И она, среди прочих, выступит против тебя, – с этими словами Джек кивает на Гарри, а потом снова поворачивается к Мел: – Когда твой отец поймет, что коронация началась (если уже не понял), то постарается устранить твоего парня. Он всегда желал заполучить оба сезона.
Мелани широко раскрытыми глазами смотрит на Джек. Гарри тоже. Оба молчат.
Девчонка пожимает плечами.
– Вот так у нас обстоят дела. Пора бежать, спасая собственную жизнь, ведь, если вы не победите, вам конец.