Гарри без раздумий сворачивает на обочину и притормаживает возле тротуара. Здесь он никогда раньше не останавливался: вокруг жилой квартал, дома совсем рядом – в машине не пообнимаешься, и от дома слишком далеко – Мелани не высадишь. Гарри ни за что бы ей не признался, но ему не нравится, когда она одна идет домой пешком, поэтому он старается по возможности ее подвозить. Может, с его стороны это самонадеянный шовинизм, он же знает, что Мел может за себя постоять, но он ведь встречается с умирающей девушкой. И может позволить себе чуточку гиперопеки.
Дождавшись, когда Гарри заглушит двигатель, Мелани поворачивается к нему и протягивает обнаженное запястье.
– Проверь у меня пульс.
– У меня в бардачке пульсоксиметр, – говорит Гарри.
Отец Мелани потребовал, чтобы Гарри его купил, когда тот начал выезжать с Мел, мол, как бы ни сложилась ситуация, у них должна быть возможность проверить частоту сердечных сокращений и насыщенность крови кислородом. Использовали они пульсоксиметр лишь несколько раз, да и у Мел в сумочке обычно лежит такой же.
Даже в темном салоне видно, что на лице у нее облегчение.
– И ты уверен, что никто ничего с ним не делал?
– В каком смысле?
– Да или нет, Гаральд?
– Да, Мел, я уверен, что никто не взламывал мою машину только лишь для того, чтобы что-нибудь сделать с моим пульсоксиметром. Ты себя сегодня очень странно ведешь.
– Знаю, – она улыбается, и в полумраке накрашенные губы кажутся черными на фоне белой кожи. – Достань его и измерь мои показатели.
В этой модели датчик надевается на указательный палец; Гарри прилаживает его и нажимает кнопку. Такой маленький прибор нельзя использовать для точной диагностики, но погрешность достаточно мала, так что его вполне хватает для подстраховки, чтобы в случае чего успеть обратиться за помощью.
Мелани молчит и ровно дышит, пока машинка творит свое волшебство. Где-то через полминуты пульсоксиметр пищит, Мел поднимает руку и показывает Гарри результат.
Насыщенность кислородом 100%, для нее это много – обычно около 95% при хорошем раскладе, а при плохом и того ниже. Если прибор показывает 90%, Гарри нужно немедленно везти ее домой. Если меньше 90%, надо сразу звонить ее отцу. Так уже дважды бывало, и оба раза Гарри вспоминает с содроганием. Так что 100% – хороший результат. Гарри он нравится.
Зато совсем не нравится частота сердечных сокращений. Если бы пульсоксиметр был чуть более навороченный, как та модель, что Мелани носит в сумочке, он бы, наверное, уже верещал вовсю, предупреждая о том, что что-то неладно. А что-то явно неладно, поскольку такой результат попросту невозможен.
– Не может у тебя частота сердечных сокращений быть на нуле, – сердится Гарри. – Тогда бы у тебя вообще не было пульса.
– Потому что прямо сейчас у меня его и нет, – Мелани снимает с пальца датчик и протягивает пульсоксиметр Гарри. – Попробуй на себе.
Нахмурившись, Гарри надевает датчик на палец. Через полминуты прибор снова пищит: насыщение кислородом 98%, частота сердечных сокращений 62 удара в минуту. Чуть меньше, чем обычно, и это странно, учитывая, что его девушка минуту назад объявила ему, что она зомби. Но нынешним вечером все странно.
– Дичь какая-то, – бормочет Гарри.
– Дальше – больше, – почти радостно отвечает Мелани. Она открывает дверцу, выходит на улицу, и в машину тут же устремляется холодный ночной воздух. Неужели в феврале всегда так холодно? Гарри пробирает озноб.
Да, всегда. Он это знает. Просто никогда раньше так остро не ощущал.
Мелани не уходит далеко, не бросает его. Она захлопывает дверь и, уперев руки в боки, совершенно будничным тоном говорит:
– Ладно. Если ты за нами следила, а я думаю, что следила, то вот теперь я готова тебя выслушать.
– Ты меня чуешь, – проступив из теней возле ближайшей живой изгороди, отвечает девчонка, которую Гарри вроде бы видел сегодня вечером у Мел во дворе. Невысокая, худенькая, в темноте и не разглядишь, но вот она улыбается – и улыбку видно отчетливо. – Это хороший знак.
– Я не почуяла тебя, просто поняла, что если уж ты вломилась ко мне в дом, чтобы рассказать свою сказочку, то наверняка и в школе нам засаду устроишь.
– Значит, если я тебе скажу, что меня здесь не было, пока ты не позвала, ты назовешь меня врушкой.
– Ага, – почти весело отвечает Мелани.
Гарри тоже выходит из машины и, прислонившись к ней, с опаской смотрит на девчонок.
– Никто не хочет объяснить мне, что происходит?
– А у тебя, Летний мальчик, должен быть собственный проводник, – отвечает малявка. – Не дело мне вмешиваться.
– Честное слово, никаких таких проводников я в последнее время не видал.
– Если ты можешь помочь мне, значит, можешь помочь и ему, – вмешивается Мелани. – Мы вместе. Он упал одновременно со мной.
– Но у него же до сих пор сердце бьется, так? – спрашивает девчонка. – А все потому, что он привязан к лету, а не к зиме. Он еще не мертв, а я дух Зимнего асцендента. Ему я помочь не могу.
– Значит, и мне ты помочь не можешь, – Мелани поворачивается к машине.
Спина у нее напряженная, плечи расправлены. Гарри хорошо знает, что это означает. Такой Мелани становится, когда собирается во всю мощь продемонстрировать свое весьма немаленькое упрямство, которое поражало Гарри еще с тех времен, когда в детстве Мел у него на глазах переупрямила отца и заставила отвезти их в Диснейленд, хотя тот и утверждал, что это совершенно невозможно, что ее сердце не выдержит. Тогда она выбила себе Микки-Мауса. А сейчас выбьет то, что ей нужно, из этой девчонки. Гарри точно знает.
Видимо, девчонка тоже знает: не успевает Мел открыть дверцу, как она со вздохом просит:
– Погоди.
Вид у нее кислый, будто она совсем не так представляла себе этот вечер; логично, Гарри тоже представлял его совсем иначе. Они уже должны были доехать до школы, там он, наверное, налил бы Мелани пуншу, отвел бы ее на танцпол, из колонок звучала бы какая-нибудь полузнакомая песня. Видимо, для них обоих вечер складывается против ожиданий.
И для отца Мелани тоже. Никогда раньше Мел не проявляла такого непослушания. Доктор Косгроув чувствует себя неуютно и сам не может объяснить почему, будто земля чуть сошла с орбиты.
– Ты же вроде мне не поверила, – говорит малявка упрямо. До Мелани ей далеко, это Гарри видит сразу (он вообще никогда не встречал таких упрямых людей, как Мелани, а кого только он не встречал), но девчонка тоже не промах.
Гарри никогда не понимал, какой смысл вот так упираться. Он готов настоять на своем, если возникнет нужда, если это действительно важно, например, когда доктор Косгроув в очередной раз пытается уговорить его не перенапрягать Мел, имея при этом в виду, что именно их отношения и отправят ее на тот свет, тогда как они, наоборот, помогают ее удержать. Гарри всегда знал, что его одного мало, чтобы она осталась, как бы крепко он ни цеплялся, и, если временами он цепляется слишком самозабвенно, кто вправе его винить? Он не позабыл про все свои желания, став ее якорем, но время от времени пренебрегает ими, сублимируя то, кем он мог бы стать, из-за необходимости быть идеальным парнем. Таким идеальным, что она не умрет и никогда не оставит его одного, и ему не придется выяснять, кем ему предназначено стать без нее.
Такой должна быть любовь? Гарри не знает. Но у него всегда была такая.
– Не поверила, – Мелани медленно поворачивается к девчонке. – Все, что ты понарассказала, в самый раз для психушки, и ты в этой психушке явно за главную. Но с тех пор, как я отключилась на футбольном поле, все очень странно, а когда я стала переодеваться для танцев…
На жуткую долгую секунду Мелани замолкает. И Гарри, как всегда, бросается ей на помощь:
– Кажется, мы не знакомы, а это забавно, поскольку я знаю всех друзей Мел и уж точно был бы в курсе, если б отец снова разрешил ей подрабатывать нянечкой. Ему эта идея никогда не нравилась. Мол, детишкам вредно, если нянечка вдруг упадет замертво, а мамы с папой рядом нет. А я…
– А ты Гарри Марч, – перебивает девчонка. – И тебе, знаешь ли, повезло. Не всякое Лето с самого начала оказывается так близко к своей Зиме. Некоторые вообще не ладят друг с другом. Прошлое Лето ненавидело свою Зиму. Меня-то на их коронации не было, но все говорят, что они невзлюбили друг друга с первого взгляда, и чем дальше, тем хуже. С вами все будет иначе, я уже вижу. У вас будет настоящий двор, и вы не наплюете на свои обязанности.
Гарри хмурится.
– Значит, ты знаешь, кто я такой, и при этом несешь какую-то чушь; я вообще-то не против чуши: с недостойным собеседником разумно говорить – только понапрасну время тратить и зазря оттачивать остроумие, хотя слегка обидно, что меня так быстро списали со счетов, но я хотел бы знать, кто ты такая, если уж мы торчим тут посреди темной улицы и болтаем. Было бы вежливо представиться, не находишь?
– Знаешь, когда мне сказали, что я ближе всех и мне придется все это объяснять, то не предупредили, что у тебя пунктик на хороших манерах, – с веселым удивлением заявляет девчонка. – Можешь звать меня Джек.
– Это твое имя или ты себе взяла такое прозвище? По мне, и так и так хорошо (к примеру, Гарри – тоже не совсем мое имя, в свидетельстве о рождении написано «Гаральд»), но я уж точно никогда не встречал девчонок по имени Джек.
Малявка все с тем же веселым удивлением поворачивается к Мелани.
– Он всегда такой болтливый?
Мелани ласково смотрит на Гарри, уголки ее губ слегка приподнимаются – он обожает эту ее полуулыбку, это значит, она по-настоящему, без шуток рада.
– Не всегда. Когда-то же он спит.
Гарри хочется возразить. Но он молчит, ведь у Мелани на руках неопровержимые доказательства, а сейчас важно не препираться с ней, а выяснить, что же за чертовщина творится с этой нелепой девчонкой в этом странном месте. Ему уже мерещатся взгляды из окон соседних домов. Гарри откашливается, и обе девочки молча поворачиваются и вопросительно смотрят на него.
– Если не поторопимся, на танцы опоздаем, – говорит он.
И тут у малявки на лице появляется встревоженное выражение.
– Вам нельзя на танцы, – говорит она.
– Мы не сразу туда, – поясняет Гарри. – Надо сначала заехать ко мне. Родители хотят нас поснимать.
– Если она готова меня выслушать, – Джек тыкает пальцем в Мелани, – значит, что-то поменялось. Что-то сильно поменялось, и она поняла.
– Дело в моем отце, – говорит Мелани. – Он позвонил и велел, чтобы Гарри отвез меня домой. Сказал, что пейджер сработал. Но у меня тоже с собой пейджер, и если бы кому-то из нас двоих и позвонили, то мне.
– Значит, он уже знает про Уильяма, – говорит Джек. – Черт. А я-то надеялась, раз Американский алхимический конгресс в разброде, новости дойдут не так быстро… Что ж, ничего не поделаешь, а раз ничего не поделаешь – то нечего и рассусоливать без особой нужды. Очень надеюсь, что тебе эти туфли нравятся, потому что других у тебя не будет.
– Что? – удивленно моргает Мелани.
– Ты не можешь вернуться домой и не можешь ехать на танцы. У вот этого парня должен быть собственный проводник, но я не чувствую поблизости свободных Джеков или Дженни, поэтому, видимо, придется еще чуток поотдуваться за двоих. Везет мне.
– Мел, садись в машину, – велит Гарри.
Лицо у Джек становится еще более встревоженным.
– Куда вы собрались?
– Сначала ко мне домой, фотографироваться с родителями, потом на танцы, – Гарри садится в машину, нарочито громко хлопнув дверцей, и ждет.
Мел нерешительно переводит взгляд с машины на Джек. Потом пожимает плечами, что-то говорит девчонке и садится на пассажирское сиденье. Дождавшись, когда она пристегнется, Гарри заводит двигатель и выруливает на дорогу.
– Что это все за фигня? – спрашивает он.
– Сегодня вечером она забралась ко мне в комнату. Когда я прибежала из школы.
– Когда ты сбежала, бросив меня на растерзание врачам из скорой? – Гарри качает головой. – Мои-то едва меня отпустили, очень волновались, что со мной что-то стряслось. Я их кое-как убедил, что это все обезвоживание, и они купились, хоть сейчас и февраль.
У Гарри с роду не бывало никакого обезвоживания, даже посреди лета, но все до единого тренера всегда очень переживали, словно обезвоживание жутким призраком неизменно преследует всех белобрысых парней. Пару лет назад это даже превратилось в шутку для своих: раз отбиться не удается – остается только смеяться. «Закончился изотоник? Ничего страшного, возьми у Гарри, он и не заметит».
– Неужели? – недоверчиво спрашивает Мелани.
– Ну да, врачи сказали, что я в порядке, а про тебя я не хотел говорить, а даже если б сказал, вряд ли кто-нибудь поверил бы в синхронный обморок.
Телефон Мелани гудит (видимо, она отключила звук), снова и снова, привлекая к себе ее внимание. Почему-то гудение звучит зловеще, будто жужжит оса или трясет хвостом гремучая змея.
Гарри с тревогой смотрит на сумочку.
– Ты ответишь?
– Нет, и ты не отвечай.
И, словно услышав ее, телефон тут же замирает, и принимается звонить телефон Гарри. Гарри не хочет отвлекаться от дороги, но все равно оглядывается и вытаскивает мобильник из кармана. На дисплее отображается «Мистер отец Мелани, сэр» – Роланду эта шутка никогда не нравилась, но Гарри считает ее уместным напоминанием: разговаривая с отцом своей девушки, не забывай о вежливости, не пытайся заговорить ему зубы, как другим настырным взрослым.
Гарри бросает мобильник, будто тот его укусил. Никогда раньше Мел вот так не игнорировала звонки отца. Это был основополагающий закон с тех самых пор, как у нее (раньше всех) завелся телефон и ей позволили приносить его в школу из-за медицинских показаний. Если уж Мелани хочет, чтобы ей разрешили хоть куда-нибудь и хоть когда-нибудь выходить без взрослых, она должна сразу отвечать на звонки отца. И неважно, что она в этот момент делает. Гарри видел, как она брала трубку во время контрольной, во время тренировки чирлидеров, во время свидания, когда ей совершенно определенно не хотелось разговаривать с отцом. Когда доктор Косгроув звонит, Мелани отвечает.
Он никогда не звонил Гарри, потому что не было нужды. Мелани всегда берет трубку.
– Что происходит?
Она не отвечает.
– Сначала ты говоришь, что у тебя пульса нет, потом из темноты появляется странный ребенок, а вот теперь ты не берешь трубку, когда звонит отец? Мел, это совсем на тебя не похоже, вечер получается гораздо более странным, чем я ожидал.
– Ты ему сказала, что у тебя нет пульса? – тихо, но с явным интересом спрашивает Джек с заднего сиденья.
Мелани взвизгивает. Гарри вопит во весь голос и ударяет по тормозам, машина резко останавливается. Совершенно не понятно, как малявка проникла в салон, но ремень она пристегнуть не потрудилась и потому летит головой вперед между сиденьями, и лишь вовремя выставленная рука Гарри не дает ей вылететь прямиком через лобовое стекло.
Даже от мимолетного прикосновения к ней ощущение у Гарри такое, будто он сунул руку в ведро с ледяным крошевом, какое обычно образуется в лужах на подъездной дорожке в самый разгар зимы, – по всему телу разбегаются мурашки. Он гневно смотрит на девчонку, а та сконфуженно смотрит на него.
– Хм, извини, – она отлипает от его руки и забирается обратно на заднее сиденье. – Нужно было ремень пристегнуть, знаю. Не хотела тебя пугать.
– Ну да, раз, и все в порядке, – Гарри чувствует, как из горла рвется наружу шарик истерического смеха. – Странный ребенок, которого никак не может быть в моей машине, извиняется, что меня напугал, а у моей девушки нет пульса! Какой прекрасный обычный вечер! Чудо что такое!
– Я же извинилась, – сердится Джек. – Я могу быть в твоей машине, потому что она в твоей машине, а я могу быть везде, где она. И вот я здесь.
– Хрень какая-то, – бормочет Гарри. Он снова жмет на газ.
– И куда мы? – интересуется Джек.
– Мы – никуда, – огрызается Гарри. – Я и Мелани едем ко мне домой, чтобы родители поснимали нас перед танцами. Я билеты почти за два месяца покупал. Специально цветы заказывал. Мы едем на танцы, будем танцевать и совершенно точно не будем разбираться с этой твой странной хренотенью. Нам это неинтересно.
– Думаю, скоро станет интересно, – отвечает Джек. – Гораздо интереснее, чем ты думаешь.
– Что ж, один из нас ошибается, – парирует Гарри. – Давай-ка выясним, кто же это.
Машина едет вперед. Дорога – это вполне разумная штука. Она не разговаривает загадками, не появляется из ниоткуда, не игнорирует звонки отца. Дорога вполне нормальная.
– Гарри, – просит Мелани.
– Нет, – отвечает он почти весело.
– Гарри, мне просто нужно…
– Нет уж. Мы едем ко мне.
Ему все легче веселиться. Может, так и сходят с ума. А неплохо бы, да? Вот бы с ума сходили так, как показывают в кино и описывают в книжках, внезапно, без всякого перехода, и никаких тебе психологов и разговоров о том, что стремление на все отвечать шуткой свидетельствует о серьезном детском расстройстве. Гарри пытался объяснить встревоженным взрослым, которые время от времени настырно вмешивались в его жизнь, что у него расстройство под названием «умирающая подружка», очень редкое заболевание, один из симптомов – просыпаешься иногда и чувствуешь, будто оказался в «Анатомии страсти», будто твою историю строчит озабоченный рейтингами придурок-писатель, который не верит ни в твое существование, ни в твою свободу воли, ни в твое право на самостоятельные решения. Гарри пытался объяснить, а они всё делали пометки в компьютере, мол, у него проблемы с восприятием реальности, он не понимает разницу между вымышленным и настоящим, так что Гарри уже давно распрощался с понятием «вменяемость». Если он наконец спятил, то и слава богу.
– Гарри, – голос у Мел сердитый. Он частенько такой слышал. – Мне надо, чтобы ты остановился и выслушал.
– Нет уж. У тебя была возможность объяснить все коротенькими понятными словами без всяких там телепортирующихся младшеклашек, но ты ею не воспользовалась, так что помолчи теперь немножечко, а я сосредоточусь на дороге.
Малявка никуда не делась с заднего сиденья, Гарри слышит ее сопение, а значит, все происходит на самом деле, не исчезнет, если отвернуться, и ему это очень не нравится. Так отчетливо не нравится, что почти удивительно, на свете все должно быть устроено совсем иначе.
Мелани со вздохом кладет ладонь Гарри на предплечье, и он едва не отдергивает руку. Как и у малявки, кожа у Мел жутко холодная. Мелани всегда прохладная, но сейчас будто только что вылезла из холодильника, будто успела пожонглировать ледышками, когда он отвернулся. Но в отличие от малявки, ее прикосновение не похоже на ведро с ледяным крошевом. А похоже на…
На первую оттепель, когда зима отступает и близится весна. На пробивающиеся из-под снега подснежники, на капающие на карнизе сосульки. Оно ощущается как что-то правильное, и пусть Мелани всегда будто была специально создана для его рук, раньше она никогда не ощущалась так правильно.
И Гарри хочется остановить машину и обнять ее.
И Гарри хочется больше никогда к ней не прикасаться.
Кое-чего в Гарри Марче часто не замечают – он ведь весь из себя веселый рубаха-парень; кое в чем он даже никогда не признался бы самому себе, удивился бы, услышав такое: в этом мальчике, уже почти мужчине, упрямства столько, что хватило бы на целое четырехполосное шоссе, точно как и в Мел. Нужно быть достаточно твердолобым, чтобы не пасовать перед каждым следующим взрослым, талдычащим (кто открыто, а кто злобно-заботливыми намеками), что лучше расстаться с девочкой, которую любишь, пока она не умерла у тебя на руках. Нужно иметь большую выдержку, чтобы знать наверняка, кто ты есть и чего хочешь, и быть готовым сразиться с целым миром и, если понадобится, с самой смертью, и все это в семнадцать лет.
Гарри не нравится, когда ему указывают, что делать, даже если речь идет о его собственных чувствах, и он не стряхивает руку Мелани лишь потому, что любит ее уже так давно, что как ее не любить – и представить почти невозможно. Он просто бросает на нее сердитый взгляд.
Но Мел либо не понимает намек, либо не разбирает выражение лица в темном салоне, потому что руку не убирает. И пальцы у нее не становятся теплее, вовсе нет.
– Почему ты не берешь трубку? – спрашивает Гарри. – Почему просишь, чтобы я тоже не брал?
– Папа хочет, чтобы я прямо сейчас вернулась домой, – говорит она и наконец-то, какое счастье, убирает руку. – Говорит, ситуация экстренная.
– Может, так оно и есть. Экстренные ситуации могут случиться в любой момент. Потому они и экстренные.
– Голос у него был не такой, как в экстренной ситуации. Грустный, как будто ему не хочется мне это говорить, но он понимает, что надо. Я точно знаю, если ты прямо сейчас отвезешь меня домой, больше ты меня никогда не увидишь, а я больше никогда не увижу тебя; даже не знаю, что хуже.
Это одно и то же, и это не одно и то же, и Гарри молчит: что бы там у Мел ни происходило, шуточками он ей не поможет. Только не сейчас.
– Не знаю, откуда я это знаю. Просто знаю и все, – голос у нее тихий и несчастный, и на мгновение Гарри охватывает гнев на того, из-за кого у нее такой голос, но он сразу припоминает, что во всем виноват сам. Мел несет чепуху, поэтому он не выполнил ее просьбу, и она расстроилась.
Никто из них никогда не манипулировал другим, не добивался своего слезами или хитростью. Будто оба инстинктивно поняли задолго до того, как научились облекать это в слова, что их отношения должны быть построены на честности, иначе ничего не получится. (С одной стороны, Гарри Марч и Мелани Косгроув гораздо старше, чем должны быть, они слишком быстро выросли, подвергаясь невероятному давлению. С другой, оба моложе, чем должны быть: ее всегда ограждал недуг, а его – богатство и уверенность. Оба знают, в чем им повезло, хотя то, в чем им не повезло, иногда кажется гораздо значительней.)
– Ее сезон подходит к концу, но все еще может говорить с ней, – поясняет Джек (Гарри, который уже почти позабыл о ней, резко распрямляется). – Она дольше во все это погружалась. С тобой твой сезон заговорит уже очень скоро. Остается надеяться, что до того мы сумеем отыскать тебе проводника. И лучше бы он мне понравился. Может, удастся найти ту Кукурузную Дженни, которая учила меня. Но вряд ли. Она бы наверняка уже была здесь, если б предназначалась тебе.
– Малявка, ты несешь какую-то дичь, – строго одергивает ее Гарри. – А мне надо, чтобы ты все объяснила понятно, причем прямо сейчас.
– Или что – выкинешь меня из машины? Что ж, удачки, – презрительно усмехается Джек.
Гарри решает рискнуть. Его немного коробит, ведь это противоречит всему, что за последние десять лет стало почти второй натурой, но что есть, то есть.
– Я позвоню отцу Мелани и скажу ему, где мы, – говорит он.
Мел возмущенно охает. В ее сторону Гарри не смотрит. Все слишком странно, и ему нужно, чтобы стало понятнее, а уж потом можно разбираться, что делать дальше.
– Не позвонишь.
– Ты правда хочешь проверить?
Помрачневшая Джек долго молчит, а потом спрашивает:
– Если я тебе расскажу, что происходит, а ты решишь, что это чушь, все равно ему позвонишь? Потому что, если позвонишь, смысла никакого нет.
– Если я поверю, что ты рассказала все, что знаешь, не позвоню, – торжественно обещает Гарри.
Джек глубоко вздыхает.
– Тогда едем дальше, и я расскажу все, что смогу.
Гарри прибавляет скорости.
– Триста лет назад человека по имени Уильям Монро короновали, и он стал Зимним королем. Тут важно отметить вот что: во-первых, это произошло не случайно, и во-вторых, у него не было выбора. Как только претенденты на корону определены, они могут либо взойти на трон, либо умереть. В зависимости от времени года, когда происходит коронация, половина из них уже мертвы.
– Так, хватит, – обрывает ее Гарри. – Ты сказала, что объяснишь. А сама тут такого нагородила, что давай-ка все сначала.
Джек шумно втягивает воздух.
– Мелани мертва, – говорит она.
На этот раз Гарри не ударяет по тормозам. Удержаться непросто, но он продолжает спокойно вести машину.
– И поэтому она утверждает, что у нее нет пульса. Ты это хочешь сказать?
– Да, – соглашается Джек. – Ее сердце перестало биться в тот самый миг, когда остановилось сердце Уильяма Монро, а также приблизительно еще две дюжины сердец в Северной Америке. А он умер, как только его самолет раздавил женщину по имени Диана Картрайт на взлетной полосе на аэродроме в Огайо. Диану короновали тогда же, когда и его самого, она стала Летней королевой, чтобы сохранялся баланс между их сезонами.
Гарри презрительно фыркает.
– К нам это никакого отношения не имеет.
– К вам это имеет прямое отношение, – угрюмо отвечает Джек. – Ты и Мелани – претенденты на корону.
– И что это значит?
– Это значит, что у вас времени до заячьей луны, чтобы получить короны, иначе Мелани снова умрет, на этот раз насовсем, а ты какое-то время еще поболтаешься без нее, пока не наступит холодная луна, а потом тоже умрешь. И в целом свете ничто не может вас спасти, кроме корон.
Сначала Гарри ненадолго теряет дар речи. А потом, к собственному невероятному облегчению и легкому удивлению, хохочет.
– О боже, вы вдвоем все это наверняка целую неделю придумывали! Мел, это же пранк такой? Ты подменила мой пульсоксиметр, наняла эту девчонку, у нее какой-нибудь пранкерский блог, наверное. Подарок на День святого Валентина – моя девушка решила меня разыграть. Солнышко, прекрасная получилась шутка. Если бы только не такая нелепая, я бы наверняка купился.
Но Мелани не смеется. Мелани смотрит на него большими, полными слез глазами, будто его смех ее глубоко оскорбил. Гарри умолкает.
– Думаешь, я бы стала тебе врать про свое сердце? – спрашивает она едва слышно.
– Что?.. Нет, конечно, нет! Я знаю, как серьезно ты относишься к своему сердцу, знаю, просто… У тебя же должен быть пульс, ты не можешь быть мертвой. Мертвые девочки не наряжаются на танцы в честь Дня святого Валентина. Не пьют пунш и не целуют на прощание своих парней. Они вообще ничего не делают. Ты пытаешься приучить меня к мысли, что скоро умрешь и покинешь меня, я знаю, знаю, но это не значит, что я привык! Что когда-нибудь привыкну! Не может быть, чтоб ты была мертва, а значит, все это невозможно, потому что я ничего такого не допущу. Это все розыгрыш, и вовсе не такой забавный, как ты думаешь.
Впереди уже видны ярко освещенные окна дома, знакомые, приветливые, как и всегда. Хотя, возможно, света больше обычного, потому что входная дверь стоит нараспашку, но это глупость какая-то: в семье Гарри отопление включают с первыми признаками осени и не выключают до самого лета. Мама всегда говорит, что не дело отапливать улицу, а папа смеется и отвечает, мол, почему бы и нет, ведь они могут себе позволить, и этот разговор начинается сызнова каждый раз, когда кто-нибудь вместо того, чтобы убавить температуру, открывает окно.
Почему дверь распахнута, становится ясно через мгновение: на крыльце стоит доктор Косгроув и, видимо, спорит с отцом Гарри, потому что оба возмущенно жестикулируют. Машина Косгроува припаркована в самом начале подъездной дорожки. Еще слишком далеко, но даже с такого расстояния Гарри видно, что папа взволнован – поза напряженная, весь на нервах.
Гарри жмет на тормоза. На этот раз не так резко, чтобы никто не улетел в лобовое стекло, и, может, благодаря этой предосторожности, а может, в силу горького опыта, Джек остается на заднем сиденье.
– Ого. Быстро он сюда добрался, – удивляется она.
– Мы живем довольно близко, – губы у Гарри почему-то онемели. – Я раньше ездил к Мелани на велосипеде, еще когда у меня машины не было. Мел, что твой отец тут делает?
– Не знаю. Я ждала, что он разозлится, потому что я не беру трубку, но не думала, что он поедет к Гарри.
Ее мобильник снова гудит. На этот раз понятно, что это не отец – вот он стоит на крыльце, и телефона в руках у него нет, поэтому Мелани берет трубку и смахивает пальцем по экрану. Выслушав, широко распахивает глаза. Теперь видно, что на ней тональник: щеки бледнеют лишь чуточку – на настоящую бледность не похоже, но Гарри сразу же понимает, что кровь отхлынула у нее от лица.
Она тихонько ойкает.
– В чем дело? – спрашивает Гарри.
– Когда мы сегодня оба упали прямо на футбольном поле, Кристина все это засняла, запостила в «Инстаграме», кто-то увидел, и теперь это видео в местных новостях. Повсюду. И все его уже видели, – Мелани роняет мобильник на колени и невидящим взглядом смотрит вперед. – Папа видел. Он знает, что я тайком уходила из дома.
– Он знает, что ты умерла, – голос у Джек тихий, встревоженный, она почти в панике. – Надо ехать.
Мелани поворачивается к ней, непонимающе моргает.
– Но это же мой папа, – говорит она, будто боится, что Джек не поняла. – Он, наверное, с ума сходит от беспокойства. Поэтому так странно себя и вел.
– Я не первый Ледяной Джек, который пытался до тебя добраться, – торопливо поясняет Джек. – На самом деле, уже десятый.
– Что? – Мелани снова удивленно моргает.
– Ледяной Джек? – этот нелепый факт цепляет внимание Гарри гораздо сильнее, чем все остальное. – В каком смысле Ледяной Джек?
– Боженьки мои в небесах, под землей и еще черт-те где, дайте мне только выяснить, почему твоей Кукурузной Дженни здесь нет, и, если окажется, что из нее еще не понаделали попкорна в каком-нибудь кинотеатре, я ее сама на попкорн пущу, – стонет Джек. – Нет у нас на это времени. Нужно убираться отсюда. Можешь наконец прекратить этот балаган и просто нажать на газ?
Гарри сомневается. Ему не хочется уезжать, когда его отец ругается с отцом Мелани, хочется подойти к ним, пошутить, разрядить обстановку, как он обычно делает и делал всегда. Но у Мелани во взгляде такая тревога, и он совсем не понимает, почему она так спокойно все воспринимает («Разве что сердце у нее и правда остановилось», – шепчет тихий предательский голосок где-то в глубине души, этот голосок он слушать не хочет; в это легко было бы поверить, увидев неопровержимое доказательство), но Гарри точно знает, что нужно во что бы то ни стало разогнать ее тревогу.
Поэтому он дает задний ход, машина выбирается на улицу и едет прочь.
Почему-то больше всего это похоже на побег из дома.