Не так далеко от Мелани – по меркам старшеклассника, который только в прошлом году получил первую машину (а эта мерка весьма отличается от велосипедных исчислений подростка помладше, подсчетов ребенка, который повсюду ходит пешком, или взрослого, который уже привык ездить на большие расстояния), – Гарри Марч собирается на танцы.
Иногда Гарри очень рад, что он не девочка. Тому есть множество причин, но главная связана как раз с такими вот моментами, когда нужно привести себя в приличный вид перед каким-нибудь событием и Мелани рассчитывает, что они будут достаточно презентабельной парой. Гарри знает, что Мел купила новое платье, которое пока ему не показывала, и потратит по крайней мере час, накладывая разнообразные тональники и хайлайтеры, чтобы меньше походить на ходячий труп и больше – на ту девочку, которой Гарри должен любоваться на школьных снимках в общежитии в колледже. Она будет причесываться, завиваться, укладываться, пройдет свою тысячу шажков к царству социально одобряемой женской красоты, где Гарри никогда не бывал и куда совершенно не рвется. Сам-то он одевается точно так же, как и на зимний бал, а до того на празднование после школьного матча, проводит расческой по волосам – и сойдет. Это нечестно. Но это так.
Гарри уже не раз говорил Мел, что ей не обязательно ради него румянить щеки, он знает, как обескровила их болезнь, и ему все равно, он считал и всегда будет считать ее самой красивой девушкой на свете. Мелани с улыбкой называет его зайчиком и снова принимается чиркать по руке помадой, подбирая цвет, будто ей предстоит участвовать в неведомом грандиозном конкурсе красоты, куда Гарри никогда не допустят.
Другие девчонки иногда бывают довольно злобными, хотя в последнее время в основном приберегают злобные шпильки друг для друга. Раньше и Мелани шпыняли точно так же, как и всех остальных, но в один прекрасный день ученица, чья мать работала в приемной кардиолога, принесла в школу новости о том, что Мелани привезли где-то за полночь и непонятно, выпишут ли теперь вообще. Ее выписали в конце недели, но с тех пор ничего и никогда уже не было как прежде. Ни для кого из них.
Гарри видел, как подобное происходит с другими детьми – например, больными раком или жертвами страшных аварий. Про таких никогда не знаешь, дотянут ли они до выпускного. Такое вот напоминание о том, что ничто не вечно, будто сдирает налет повседневной жестокости, которым покрывают себя подростки, срывает пелену желчного безразличия и снова превращает их в детишек, готовых поделиться пакетиком с соком и вместе подурачиться на площадке. Дети тоже могут быть жестокими, Гарри об этом известно (у него наверняка еще остались по этому поводу какие-то иллюзии, но меньше, чем у других, потому что он всю жизнь дружит с больной девчонкой), но подростки гораздо, гораздо хуже, ведь они гораздо лучше знают, как устроено сердце.
Им всем на четырнадцатилетие словно вручают острые бритвы и объясняют, что старшая школа – это что-то вроде «Голодных игр».
Но Мелани удалось высвободиться из всего этого – просто потому, что она буквально стоит на краю могилы, – а вместе с ней высвободился и Гарри, почти ненароком. Никому не хочется задирать парня умирающей девчонки. Такая вот интересная обратная дискриминация инвалидов: например, иногда кто-то думает, будто Мелани не в состоянии сделать домашку, потому что пьет слишком много лекарств, или ей нельзя в следующем году пробоваться в команду чирлидеров, раз она может стать обузой.
И хотя Гарри прекрасно знает, и Мелани знает, и Мелани знает, что Гарри знает: никто не будет открыто осуждать ее сегодняшний наряд, – Гарри также знает, что она изо всех сил постарается сделать этот вечер как можно более нормальным, потому что хочет, чтобы у Гарри был нормальный вечер. Наверное, Мел – самый добрый человек из всех, кого он знает, и иногда ему так хочется, чтобы она меньше внимания уделяла ему и больше – самой себе.
Ему от Мел нужно лишь одно, и именно этого, как он хорошо понимает, она дать ему не может; глядя в зеркало и поправляя галстук, Гарри желает этого больше всего на свете. Желает и всегда желал лишь одного – чтобы Мелани его не покидала.
Уже февраль, но в комнате жарко, как в сауне, хочется снять пиджак, и Гарри снимает его, перекидывает через плечо и внимательно изучает себя в зеркале. Вид вполне обыденный. Как у мальчишки, который совершенно не переживает из-за того, что его девушка грохнулась на землю прямо у него на глазах (когда у нее закатились глаза, Гарри решил, что на этот раз все, ощутил, как разбилось сердце, ощутил в глубине души стыд, потому что, пока она падала, испытал облегчение), или из-за того, что медики из скорой не отпускали его, пока за ним не приехали родители.
Папа с мамой просили его сегодня остаться дома. И разрешили пойти на танцы, лишь когда Гарри пустил в ход свой козырь – умирающую подружку. Он поправляет бутоньерку и хмурится. Когда он ее приколол, она выглядела прекрасно – бутоны едва раскрылись, а теперь цветы полностью распустились и роза уже почти размером с ладонь.
У них с Мелани должны быть одинаковые бутоньерки, но они будут совсем не похожи, разве что оба пакетика с подкормкой, которые ему дал флорист в цветочном, сработали как-то не так. Бутоньерка Мел ждет своего часа в холодильнике на первом этаже – бутоны и плотно свернутые листочки должны продержаться весь вечер. Гарри понятия не имеет, как объяснить столь бурное цветение; может, виновата царящая в комнате жара.
Ему жара всегда была нипочем. Он знает, что Мел больше по душе холод, она никогда не дрожит в кинотеатре, когда кондиционер работает на полную, даже если Гарри и хотелось бы, чтоб дрожала, ведь, когда твоя девушка дрожит, она к тебе льнет, а какой смысл торчать вдвоем в социально одобряемом темном местечке, если даже не пообниматься? Сам Гарри никогда особенно не потеет и ни разу в жизни летом не обгорел, даже если расхаживал без солнцезащитного крема и буквально на это напрашивался. Будто солнце его любит. И так было всегда.
Он загорает, но не обгорает, а Мелани всегда прохладная, но не мерзнет, и так было всегда; пусть Гарри и собирается попросить папу проверить регулятор температуры в комнате, ему на самом деле плевать, что тут жарища. Лишь бы не испортилась бутоньерка.
Мел не рассердится. Она никогда не сердится, если видит, что он старался. Она сердится, когда Гарри ведет себя глупо и гадко, но он изо всех сил пытается так не делать и ради нее, и ради себя самого.
В конце концов Гарри Марчу неизбежно суждено превратиться в бедного мальчугана, у которого умерла любимая девушка, как грустно, какая трагедия, что бы он ни делал, как бы ни желал, чтобы все сложилось иначе. Меньшее, что он может, так это делать Мел счастливой, пока этого не произошло.
Так, с пиджаком, беззаботно перекинутым через плечо, Гарри выходит из комнаты, бросает ключи от машины в карман и вприпрыжку спускается на первый этаж.
Если бы не вся эта тягомотина – моя девушка умирает, и никто ничего не может с этим поделать, – Гарри можно было бы назвать счастливчиком. Его родители весьма состоятельны: он в жизни не голодал дольше нескольких часов, ему всегда было на что купить бензин для машины и где найти крышу над головой. Отец Мел сражается с трудностями в одиночку, и Гарри догадывается, как тяжело ему оплачивать бесконечные медицинские счета. Мелани храбрится, но Гарри всегда платит за нее, когда они идут куда-нибудь вместе, жест галантный и уместный.
Родители ждут в гостиной. Мама тут же принимается над ним ворковать: какой уже взрослый мальчик, какой красавец; отец стоит позади, засунув руки в карманы. Гарри ему кивает. Отец кивает в ответ. Всем понятно, что будет дальше: Гарри заберет Мелани и привезет ее сюда, чтобы родители их пофотографировали; мать настаивает, что нужно делать фотографии при любом удобном случае.
Гарри и хотел бы возразить, пожаловаться, что они напрасно тратят время и разводят суету. Но никогда не возражает. Он знает, почему для них это так важно, почему это еще важнее для него, важнее, чем он может объяснить. Времени мало.
Может, Гарри слишком часто об этом думает, но чем дальше, тем очевиднее, что времени не просто мало, оно почти вышло. И вот Гарри достает бутоньерку Мел из холодильника (красная роза и ирис, лиловый, будто синяк), целует маму в щеку на прощание, отец хлопает его по плечу, Гарри выходит из дома и шагает к машине, в ночь, в свое будущее.
Будущее – неведомый край, Гарри не хочется туда отправляться, но они все туда отправятся, в свое время. В его паспорте уже поставлен штамп. Единственный способ не ехать – как у Мел, но и она тоже отправится в будущее, просто другой дорогой. Ужасной холодной дорогой, по которой он не сможет за ней пойти.
Печку в машине в последний раз запускали неведомо когда. Какой смысл – Мел никогда не мерзнет, а у Гарри полно свитеров. Но когда он подъезжает к ее дому, в салоне уже душно и жарко. В темноте ярко сияют окна гостиной. Может, у него температура поднялась? Но тогда врачи скорой заметили бы и сказали ему. Ерунда, с ним наверняка все в порядке.
Гарри идет по дорожке, поглощая длинными ногами пространство, и на мгновение ему мерещится, что в тени под дубом стоит ребенок и смотрит на него. Гарри останавливается, смаргивает – никакого ребенка. Это и понятно, откуда темным февральским вечером во дворе у Мелани взяться ребенку. Он мотает головой, отгоняя от себя наваждение, доходит до двери. Дверь не заперта (как всегда), но он все равно нажимает на кнопку звонка и ждет.
Ручка поворачивается, дверь распахивается, на пороге стоит Роланд Косгроув и смотрит сурово, свысока, слегка запрокинул голову, чтобы очки не сползали с носа.
– Мистер Марч, – говорит он торжественным голосом прирожденного гробовщика, который непонятно почему избрал стезю школьного учителя химии. – Чем обязаны?
– Я приехал, чтобы отвезти Мел на танцы в честь Дня святого Валентина, сэр, – Гарри, будто в доказательство добрых намерений, протягивает коробочку с бутоньеркой. – Она велела приехать в семь.
– Она весь день не выходила из комнаты. Думаю, Мелани слишком устала и не сможет пойти с тобой на танцы. Извини.
Но Гарри его не слушает. Пока Косгроув говорил, на лестнице раздались шаги, и вот она, Мел, – в длинном платье, стоит, положив руку на перила, просто глаз не оторвать.
Гарри знает, что нельзя владеть другим человеком, нельзя по-собственнически относиться к Мел, но в такие вот моменты он смотрит на нее и может думать лишь о том, какая она красивая, до чертиков красивая, и принадлежит ему. Именно он будет держать ее за руку, обнимать, зная, что она этого хочет, целовать в губы (сегодня кроваво-красные, будто Мелани решила по максимуму обыграть темные волосы и белую кожу и примерить образ Белоснежки), ощущать вкус ее помады.
Сегодня Гарри поведет ее по школьному спортивному залу, где они бывали уже тысячу раз (иногда кажется, даже больше; кажется, что они проделывают это снова и снова вот уже миллион лет, и Гарри счастлив будет провести так еще миллион лет, если только им будет позволено), и остальные мальчишки будут завидовать ему, а остальные девчонки будут жалеть, что их парни не смотрят на них так, как он смотрит на Мелани, и все будет идеально. Все всегда идеально, когда он с Мел. Она – его сказка. Никакой другой он никогда не желал.
– Со мной все в порядке, папочка, – говорит она. – Весь день пролежала в кровати, я в полном порядке.
На щеках у Мелани румянец, и даже Гарри не может с уверенностью сказать, естественный он или нет. Она спускается и целует отца, у того на скуле остается кровавый росчерк помады. В этом чувствуется едва ли не предзнаменование, и Гарри никак не может оторвать взгляд, но вот Мел подходит к нему, и все его внимание снова, как и должно быть, обращено на нее.
Платье сшито из чего-то вроде атласа; наверное, у этой ткани какое-нибудь мудреное название, которое Гарри и выговорить бы не смог, она сияет и сверкает на свету, будто пытаясь посрамить все пайетки на свете. Платье обнимает Мелани так, как он сам бы желал ее обнимать, превосходно сидит и при этом словно вовсе не касается кожи. Гарри в восторге от этого платья. Завидует ему. Хотел бы стать им в следующей жизни.
Вырез весьма пристойный, почти скромный, но Гарри уверен, что Мелани все равно будет самой сексапильной девушкой в зале, а значит, он будет самым сексапильным парнем, ибо в старшей школе сексапильность имеет свойство передаваться от человека к человеку. Он молча протягивает бутоньерку – какое облегчение, она в порядке, в отличие от его собственной: бутоны не распустились, листья не развернулись. Мел берет ее и удивленно приподнимает бровь, кивая на цветы на его лацкане, Гарри пожимает плечами. Не первый раз он напортачил по мелочи. И не последний.
– Ты потрясающе выглядишь, – говорит он, наконец отлепив язык от нёба и заставив себя вспомнить человеческую речь. – Это платье… просто… Ух!
– Тебе нравится? – Мелани кружится, сжимая в руке коробочку с бутоньеркой. – Я боялась, что оно чересчур старомодное.
Юбка почти до пола и прикрывает ремешки туфель. Гарри знает, что едва ли не все девчонки на танцах, несмотря на холод, будут в платьях не ниже колена, особенно чирлидерши. Вот уже много лет они соревнуются, кому удастся ближе всех подобраться к установленной правилами длине, счет идет уже на одну восьмую дюйма. Юбка у Мел гораздо длиннее, чем будет у них, но Гарри все равно, ведь Мелани в этом платье выглядит так, будто только так и никак иначе следует приходить на танцы.
– Ты само совершенство, – с горячностью говорит он.
– Ты должен вернуть ее домой до десяти, – вмешивается Роланд. – Не в половину одиннадцатого, не в пять минут одиннадцатого, ровно в десять. Я ясно выразился?
Гарри хорошо знает эту пьесу.
– Да, сэр.
– Гарри, сегодня ты должен обращаться с ней очень осторожно. Ради тебя Мелани храбрится, но чувствует она себя не очень хорошо. – Вид у Роланда такой серьезный, будто он изрекает великую и мрачную мудрость.
– Папочка! – Мелани с укоризненным взглядом легонько шлепает его по руке.
– Это так, и Гаральд заслуживает того, чтобы это знать, если уж ты разрешаешь ему вывести себя в свет. Мелани, ты нездорова. И должна это признать.
Гарри не знает, разговаривают ли так со своими детьми другие родители, напоминают ли постоянно о болезни. Его родители так не делают, но, с другой стороны, с ним-то ничего плохого никогда не приключалось, разве что руку однажды сломал (тут никак не прикинешься, что все в порядке: тогда ему наложили гипс, и чесалось все так, словно по руке ползали разъяренные муравьи). Мелани точно будет напрягаться, если ей это позволить. Вот только Гарри не уверен, что нужно ее останавливать. Он ее парень, а не сторож.
– Да, сэр, – тем не менее отвечает он, и это такая же ложь, как и всегда, Роланд кивает, вроде бы принимая его слова за чистую монету, как и всегда, и наконец ритуал завершен.
– Мелани, надень пальто, ты же знаешь, твой организм сейчас не справится с холодом, – велит Роланд.
– Папочка, у меня палантин, – закатывает глаза Мелани. Так и держа на весу коробочку с бутоньеркой, она снимает этот самый палантин с крючка, куда повесила его именно на такой вот случай.
Они оба по опыту знают: если Мелани наденет что-нибудь с коротким рукавом, Роланд потребует, чтобы она прихватила свитер; если спустится в свитере – будет совать куртку. Как выяснилось, единственный способ выйти из дома так, чтобы Мел не укутали на случай арктических холодов (каких в Портленде отродясь не бывало, а если бы вдруг они приключились, Мел все равно бы не замерзла), – это спуститься в прихожую как можно более неподготовленной.
– В десять, и ни секундой позже, – повторяет Роланд, не сводя глаз с Гарри.
– Да, сэр, – отвечает тот, не желая тратить время на споры: они и так уже опаздывают на танцы, а ведь надо еще заехать к нему и сделать фотографии. Он протягивает Мел руку. – Готова?
– Всегда готова, – отвечает Мелани, одной рукой берет Гарри под руку, а второй, в которой зажата коробочка с бутоньеркой, машет отцу.
(Прощание гораздо более окончательное, чем в этот миг понимает кто-либо из них, этот миг практически разграничивает их жизни на до и после, как и смерть Уильяма Монро, но зачастую понимание приходит с расстоянием, а прямо здесь и прямо сейчас никакого расстояния нет; есть только время, и оно не стоит на месте, секунда проходит за секундой, все ближе весна.)
– Пока, папочка, – весело прощается Мелани.
Роланд улыбается, его лицо смягчается, и на мгновение он кажется любящим отцом, так хорошо знакомым Мелани.
– Пока, моя принцесса, – отвечает он, наблюдая, как Гарри тянет ее из дома в холодный февральский вечер.
На крыльце они останавливаются, чтобы она накинула на плечи палантин, винно-красный, в тон платью, а потом идут к машине.
– Он знает? – тихонько спрашивает Гарри, как только они отходят достаточно далеко, чтобы их не было слышно.
Мелани качает головой.
– Не знает, и ты ему не говори. Ничего такого ему знать не нужно.
(В доме звонит телефон. Роланд Косгроув ответит на звонок, как только убедится, что машина Гарри отъехала, что его драгоценная девочка окончательно вверена чужим заботам. А пока он смотрит им вслед и жалеет, что пришлось ее отпустить. Жалеет, что эксперимент у него вышел такой непослушный и своевольный – не хочет стоять там, куда поставили. В этом-то и проблема, когда создаешь людей, хоть детей, хоть конструкты. Никогда-то они не слушают.)
– Твои врачи…
– Скажут ему, если обнаружат что-нибудь во время осмотра, – Мелани открывает пассажирскую дверь. Сама она водить не умеет. Отец не разрешал ей учиться: она частенько падает в обморок, это небезопасно. Мелани даже нельзя стоять в основании пирамиды – она боится из-за приступа кого-нибудь уронить. Если посадить ее за руль, жди беды.
Гарри как-то поучил ее на парковке перед универмагом «Таргет», и тот случай так их потряс, что оба решили больше не пробовать.
Мелани садится в машину. Гарри хмуро наблюдает за ней, потом садится на водительское место. В салоне уже гораздо холоднее, и он вздрагивает, пристегивая ремень.
– Ко мне, фотографироваться?
– Я же знала, с кем пойду на танцы, когда соглашалась, – улыбается Мелани.
Гарри поворачивает ключ в замке зажигания и выезжает на улицу. Улыбка на лице Мел сменяется серьезным выражением, таким серьезным, что ему становится не по себе, желудок медленно и гаденько сжимается. Так Мелани выглядела в тот день, когда сказала ему, что смертельно больна и без второй пересадки сердца умрет еще до поступления в колледж и уж точно не сможет выйти за него замуж, чтобы жить вместе в замке. Так она выглядела в тот день, когда сказала, что ее определили в резерв в команде чирлидеров, разрешили надевать форму и приходить на матчи, но запретили соревноваться.
Если и есть на свете самый главный эксперт по выражениям лица Мелани Косгроув, то это Гаральд Марч. Всю жизнь он подмечал ее выражения и так хорошо изучил ее улыбку, что и сам вполне мог бы так улыбаться, поэтому Гарри знает: от этой серьезной мины добра не жди. Он хочет пошутить, снять напряжение, пока Мел не сказала что-нибудь ужасное, но не знает как. Не знает, что тут поможет. Ведь она смотрит так мрачно, а глаза у нее такие печальные.
– Гарри…
Он ударяет кулаком по рулю, и Мелани отшатывается, широко распахнув глаза от удивления.
– Прости, – выдавливает Гарри. – Прости меня. Я просто не могу… Нет. Мелани, ты не можешь. Не можешь. Только не сегодня. Знаю, рано или поздно ты это сделаешь, но на носу День святого Валентина, ты должна быть моей валентинкой. Мы вместе едем на танцы, и если ты собралась бросить меня, то вполне можешь сделать это завтра, как нормальный человек, а не в моей машине, после того как взяла у меня бутоньерку. Прости, но ты просто не можешь. Я не буду тебя слушать.
– Я могу тебя бросить? – изумленно спрашивает Мел, будто никогда в жизни не представляла эти слова в таком вот порядке, будто Гарри только что рассказал ей что-то совершенно невероятное.
– Я машину веду вообще-то, – напоминает Гарри и так вцепляется в руль, что костяшки яростно белеют в полумраке. Он сжимает пальцы почти до боли. Он так и не выучился отпускать.
– Это вряд ли, – тон у Мел все еще немного отсутствующий, словно она обдумывает новую для себя концепцию. – В смысле, я, конечно, представляю, как умру у тебя на руках. Очень часто представляю, думаю, как это все будет выглядеть, в воображении я уже столько раз прослушала твою надгробную речь на моей могиле, что могу ее даже во сне процитировать…
– А давай не будем? Можно ведь устроить одно нормальное свидание, чтобы ты не расписывала, как я буду тебя хоронить? Особенно когда ты только что бухнулась в обморок на футбольном поле прямо у меня на глазах? Мелани, я боялся, что ты умерла. Уверен был, что ты умерла.
– Ну да. Ты же у нас умный парень. Но вот это «я тебя брошу» – это ты вообще с чего?
Гарри ударяет по тормозам и сердито поворачивается к ней.
– В каком это смысле я умный парень? Что ты имеешь в виду?
– Я первая спросила. Гаральд, я не собираюсь тебя бросать. Я тебе еще во втором классе сказала, что выйду за тебя замуж, и, насколько я знаю, все до сих пор в силе, или было бы в силе, если бы последние два года мне не грозила неминуемая смерть. Я никогда тебя не брошу.
– Нет, ты просто от меня уйдешь.
– Только если у меня не будет другого выбора.
Гарри ничего не понимает. Насупившись, он снова смотрит на дорогу; в салоне теплеет.
– Ты не ответила на мой вопрос.
– Ты сказал, что был уверен, я умерла. Что ты видел?
– Ты мне помахала, побледнела, даже больше обычного, глаза у тебя потускнели. И закатились, а потом я сам очнулся на земле, и ты склонилась надо мной. Тревор сказал, ты потеряла сознание. Не шевелилась, и они решили… решили… – Он даже не может это выговорить. И снова ударяет кулаком по рулю.
Гарри вовсе не из тех парней, которые дубасят бессловесные предметы, не способные дать сдачи, но прямо сейчас он в ужасном раздрае, этот раздрай в нем просто не умещается, поэтому лучше сделать хоть что-то, если это поможет ему встряхнуться, пусть даже немножко, просто чтобы можно было снова нормально дышать.
– У меня не было пульса, – говорит Мелани.
И это вовсе не похоже на простую догадку.
– Ага.
– Я хочу, чтобы ты успокоился и ехал ровно.
– А что ты?..
– Если не можешь, останови машину и высади меня прямо сейчас.
– Мелани, до школы больше мили. На улице темно и холодно.
– А я когда-нибудь боялась холода? – Мелани с вызовом смотрит на него.
Она такая бледная, что лицо ярко выделяется даже в полумраке салона. Мел похожа на привидение.
Это сравнение Гарри очень не нравится. Он гонит от себя эту ассоциацию.
Мелани меж тем не торопится напомнить, что сегодня пробежала от школы до самого дома, будто ей опять тринадцать, будто она сильная и бессмертная и еще целый год остался до ужасающего откровения: ее жизнь – штука недолговечная и скоро закончится. В один прекрасный день мир проснется, а Мелани Косгроув – нет, точно так же, как когда-то не проснулись ее мать и сестра-близнец. Все они обречены.
Может, именно поэтому Мел и выслушала ту девочку, которая вломилась к ней в спальню, пусть даже и не поверила ни единому слову. Но она до сих пор не чувствует сердцебиения, а в машине очень душно. Хочется выйти. Выйти и броситься бежать, а не торчать в закрытом школьном зале, где не видно холодной зимней луны.
Вот-вот начнется весна, и в глубине души Мелани знает, что весной силы ее иссякнут. Она еще не понимает как и почему. Но поймет. Ей просто нужно время.
– Ладно, – говорит Гарри. – Я нормально еду. Видишь? Еду же.
– И будешь спокойно ехать, хорошо? Не станешь резко выворачивать руль, не угробишь нас, врезавшись в дерево, даже если тебе не понравится то, что я скажу?
– Мелани, – обиженно говорит Гарри. Она хорошо слышит его обиду, полным именем он называет ее, лишь когда сердится или рядом ее отец. – Я хоть раз врезался в дерево? Ну честное слово, я думал, ты меня считаешь хорошим водителем.
– У меня действительно не было пульса. И до сих пор нет.
Машина слегка виляет. Гарри едва не потерял управление, но рядом нет деревьев, врезáться не во что, так что, видимо, слово свое он сдержал. Он выравнивает машину и смеется.
– Очень смешно, Мел. Должен быть пульс. Если бы у тебя не было пульса, ты была бы мертва.
– Ага. Очень смешно.
В клатче, красном в тон платью, звонит телефон. Мелани открывает сумочку, шарит среди флаконов с лекарствами.
– Это папа. Нужно ответить.
– Уже?
Отец Мелани вечно проверяет их во время свиданий, будто стоит оставить их наедине хотя бы на пятнадцать минут, и Гарри тут же кинется стаскивать с Мел одежду. Но все же он обычно дожидается, пока они доедут до места.
Приложив трубку к уху, Мелани заставляет себя улыбнуться. Отец поймет по тону, если она не улыбается.
– Привет, папочка! А что?.. Правда? Прямо сейчас? Ты уверен? – она замолкает, и эта тишина говорит Гарри о многом. Он уже такую слышал.
Но вот чего он не слышал – так это как пищит у нее в сумочке пейджер. Пейджер должен запищать, если Мел наконец подобрали донора. Гарри бы сбежал с собственного дня рождения, если бы ей подобрали донора.
– Хорошо, папочка, – отвечает Мелани и бросает телефон в сумочку.
– Едем назад?
Она молчит.
– Мел, отвезти тебя домой?
Мелани отворачивается к окну и смотрит на залитые лунным светом улицы. Пауза тянется тянучкой, а потом лопается. Мел что-то для себя решила. Только вот Гарри не знает, что именно.
– Остановись-ка, – просит она.
– Мелани, что?..
– Остановись, и я расскажу тебе все, что знаю. Все, что смогу. Или отвези меня домой, но, думаю, потом ты больше меня никогда не увидишь, – она поворачивается к нему. – Тебе решать.