Шагать вверх по склону ногами было куда менее утомительно, чем хлопать крыльями как голубь. Судя по пружинистому шагу остальных, все они чувствовали себя гораздо бодрее, чем накануне вечером.

Финнбоги Хлюпик шел в середине отряда, позади Бодил Гусыни с Кифом Берсеркером. С другой стороны тропы до них долетали брызги водопада, купы деревьев с серебристыми стволами блестели в утреннем свете, и вокруг было как никогда много жизнерадостных и непуганых птиц и животных, которые порхали и скакали повсюду.

Несмотря на красоты, внутри Финнбоги ворочался и рос ноющий ком беспокойства. Вокруг него просто недостаточно много людей. Совсем мало. Кого не хватает? Он сосчитал всех. Все здесь, кроме Паломы Антилопы, которая умчалась на разведку. Но ведь наверняка должно быть больше, гораздо, гораздо больше? Он был готов удариться в панику. Нас должно быть больше! – завывал его разум.

Он сосредоточился на Бодил и Кифе впереди, пытаясь успокоиться. Он ощущал некоторые угрызения совести из-за Бодил. Ведь он так и не поговорил с ней после того, как они перепихнулись, а ведь Сасса взяла с него слово, что поговорит. Если подумать, его тактика избегать упоминаний о том случае у Скалистой реки, похоже, сработала не хуже, если не лучше, и уж точно помогла всем избежать неловкости. Бодил перестала донимать Финнбоги и сосредоточила внимание на Кифе. Может, Сасса вовсе не такая мудрая, какой себя считает.

Интересно, захочет Бодил стать с Кифом больше, чем друзьями? Наверняка, нет. Финнбоги не мог представить себе, чтобы она сочла одноглазого, одноухого мужчину с маленькой головой привлекательным. Но что, если они все же сойдутся, у них родится ребенок и унаследует его внешность и ее мозги?

– О чем думаешь? – спросила Тайри, появляясь сбоку.

– Гм… – Он огляделся по сторонам. Палома Антилопа скакала по валунам впереди. Палома, от которой пахло медом, Палома, с таким прекрасным, одухотворенным лицом, осиной талией, дышащими силой конечностями, словно отлитыми из темного магического золота, была единственной женщиной в мире, казавшейся ему привлекательнее Тайри. Финнбоги, разумеется, не был влюблен в нее так же, потому что женщины вроде Паломы никогда не удостаивают парней вроде него хотя бы взглядом, не то что двумя, но это все равно не мешает ему думать… Он взял себя в руки. Не может же он рассказать Тайри о своей сомнительной страсти к Паломе. Он старался прочистить мозги, придумать что-нибудь, о чем ей можно сказать, выдав за свои раздумья, но его снова придавило жуткое одиночество. Почему же нас так мало?

– Все еще не в себе после вчерашнего, да? – мягко спросила Тайри, вместо того чтобы заорать на него, требуя ответа.

– Это было нелегко, и я рад, что все кончилось. – «Фью!» – подумал он. Вероятно, человек достигает нового уровня уважения, когда героически спасает чужие жизни, и уже не обязан отвечать на вопросы? Софи Торнадо отвечала примерно на один вопрос из пяти, какие задавали ей вута, и все считали ее изумительной.

Да, подумал он, стоило спасти всех их, чтобы перейти на новую ступень развития. Прощай, мальчик Финнбоги, здравствуй, мужчина Финн!

– А ты знаешь, что идешь как голубь? – поинтересовалась Тайри.

– В самом деле?

– Ага. Вот так. – Тайри выкатила грудь, отставила ягодицы и тяжело зашагала на носочках, подергивая подбородком взад и вперед. Финнбоги с радостью воспользовался приглашением оглядеть ее с головы до ног – мошонка Тора, Палома, конечно, восхитительна, но и от Тайри все равно захватывает дух, – хотя и не был уверен, что она не разозлится на него, пусть даже он всех спас.

– Но не переживай, думаю, это пройдет, – она улыбнулась. Первый раз она улыбнулась ему с тех пор, как они пересекли Матерь Вод. – Мы благодарны тебе за то, что ты сделал, Финн. Я благодарна.

Финн! Не Финнбоги и не Хлюпик, она назвала его Финном!

– Я просто некоторое время притворялся птицей.

Тайри рассмеялась.

– Согласна, не сказать, что ты победил ледяного великана, зато ты сделал нечто такое, чего больше не мог сделать никто, и всех нас поубивали бы или захватили в плен, если бы не ты.

– Я спас не всех. – Финнбоги вспомнил лицо Софи у погребального костра Люби днем раньше.

– Ну, да. Айянна и Люби принесли величайшую жертву, и мы будем их помнить, но и ты сыграл важную роль, Финн, и это не будет забыто.

– Спасибо.

Они шли дальше, прислушиваясь к шуму ветра, животных и Бодил, болтавшей с Кифом.

А ведь раньше, понял Финн, он цеплялся за каждую минуту рядом с Тайри, как за отчаянную возможность произвести на нее впечатление своим остроумием и оригинальными мыслями. Однако он больше не ощущал такой потребности. Разница в том, догадался Финн, что он на самом деле совершил героический поступок. И он не только управлял голубями. Они все знали теперь, что Финн выбрал сражаться против двух гремоконд безоружным, чтобы спасти Фрейдис.

Ему больше не было нужды объяснять, каким героем станет однажды. Он уже показал им. Он не испытывал никакого самодовольства. Он испытывал облегчение. Ему казалось, он всю свою жизнь тащил на себе дюжину бревен, не сознавая того, и вот только что сгрузил их на землю. «Ты то, что ты делаешь, а не собираешься сделать» – одна из немногих сентенций Гуннхильд, запомнившихся ему.

Они шли дальше, вверх по залитой солнцем тропе. Был самый чудесный день с тех пор, как они покинули Труды. Красные утесы поднимались из зеленого леса, словно благожелательные защитники. Толсторогие бараны, нормальные, без Пустых Детей на спинах, скакали по горам. Крупные птицы лениво парили над головой, а маленькие пушистые комочки перепархивали с дерева на дерево.

А Тайри Древоног шла рядом с ним, словно это самое обычное дело на свете. Ком беспокойства рассосался, и он чувствовал себя почти таким же счастливым, как когда-то.

Дорога пошла под уклон, и ветви смыкались над головой, образуя залитый мягким светом тоннель.

– Финн, – окликнула Тайри.

– Э… хм? – Он обернулся, чтобы улыбнуться прекрасной женщине рядом с ним.

– Ты все равно идешь как голубь, – сказала она.

Прогулка получилась чудесная, но еще и долгая, и у Сассы Губожуйки уже начали ныть ноги, и она немного устала от бесконечного, полного идиллической живой природы леса, когда они наконец пришли в главное поселение зеленого племени. Это случилось неожиданно. Только что они тащились вниз по склону по широкой лесной тропе, за весь день не встретив ни единого человека, а в следующий момент они уже шли по широкой центральной дороге самой большой и оживленной деревни, какую только доводилось видеть Сассе.

Люди в яркой одежде кивали, улыбались, приветствовали их, словно давно уже привыкли к чужакам. И в самом деле, здесь как будто смешалось множество племен, и цвет лица жителей варьировался от самого темно-коричневого оттенка до едва ли не такого же светлого, как у самой Сассы.

– Как ярко все одеты, – сказала Сасса Клиппсте. – Я думала, раз ты в зеленом, и племя называется зеленым…

Их проводник засмеялся, гораздо бодрее теперь, когда выбрался из лесов.

– Мы одеваемся так, как нам нравится. Я предпочитаю зеленое, чтобы не выделяться в лесу и легче выслеживать животных, но большинство предпочитает яркие краски. Лет десять назад к нам переехали люди с одного острова на юге. Среди них был портной, которого вдохновляли яркие рыбы, в изобилии водившиеся в их краях. И с тех пор пошло. Когда я был ребенком, народ одевался скучно. Сейчас мне нравится больше.

– Но сам-то ты к этому не стремишься?

– Да нет, я люблю, только не в лесу.

Деревня, или, как говорил Клиппста, город раскинулся широко, кожаные палатки и легкие хижины, стоявшие далеко друг от друга, рассыпались тут и там, высоко забираясь по крутым бокам долины. Центральная дорога шла вдоль реки, через которую было переброшено множество деревянных мостов, богато украшенных резными фигурками животных, какие они вырезали в Трудах. Навесы рабочих стояли у дороги, и пестро одетые мастеровые и ремесленники кивали путникам, отрываясь от работы.

Киф прибавил ходу, перемещаясь во главу отряда, и первый раз за весь день оставил Бодил.

– А здесь не холодно зимой? – спросил он у Клиппсты.

– Очень холодно, – подтвердил тот. – Зачастую снег лежит по два месяца.

– Но вы же должны замерзнуть.

– Мы еще до снегопадов накрываем хижины бизоньими шкурами.

– Я так и подумал. Но каким образом вы предотвращаете…

– Привет! – Сасса поглядела вниз. Рядом с ней шла девочка ростом ей по пояс. На ней была белая шапочка и оранжевое платье с широкой белой полосой на талии. –   И откуда вы все? – спросила девочка. Как и Клиппста, она была очень смуглая и говорила медленно, подбирая слова.

– Мы из двух племен далеко с востока, – сказала Сасса, – вута и кальнианцы.

– Как тебя зовут?

– Сасса Губожуйка.

Девочка внимательно смотрела на ее рот. Сасса поняла, что, по своему обыкновению, жует губы, и перестала.

– Какое подходящее имя! – девочка улыбнулась. – А я Татинка.

– Привет, Татинка.

– Так для чего же вы проделали такой долгий путь на запад?

– Это длинная история.

– До площади Манчинги еще полмили. Почему бы тебе не рассказать мне столько, сколько успеешь, пока мы идем туда? – Татинка улыбалась ей совсем по-детски. Но несмотря на ее рост и эту радостную улыбку, было в ней что-то властное. Сасса поняла, что с готовностью соглашается рассказать Татинке все.

– Хорошо. Все началось одним ранним утром в Трудах, как мне кажется, с двух столбов дыма…

Ситси Пустельге понравился город зеленого племени. Здесь было просторно и не так упорядочено, как в Кальнии, а еще здесь не было стен. Что предполагало меньшее засилье правящего класса и свободу от угрозы нападения, убедительно подтверждая то, о чем успел рассказать ей Клиппста.

Она долго расспрашивала Клиппсту по дороге через Черные горы, и понимала, что узнала о городе и племени в целом если не все возможное, то уж точно все, чем захотел поделиться с ней Клиппста. Она была рада услышать, что Татинка Бизон по-прежнему вождь племени. Легенды об уме этой женщины и ее доброте доходили даже до Кальнии.

Они добрались до места, немного в стороне от хижин и палаток, и Ситси догадалась, что это, должно быть, площадь Манчинги. Манчинга был главный бог зеленого племени, человек, возведенный в ранг божества после того, как он истребил гигантских собак, которые охотились на племя в незапамятные времена. (Ситси ощутила легкий укол совести, подумав о здоровенной стае волков, которую они выпустили неподалеку). Половина местной арены была обшита досками, а другая поросла травой – здесь, рассудила Ситси, сидят зрители. В целом место было уютным и умиротворяющим, совершенно не похожим на громадную, открытую площадь Инновака, где оусла убила столько людей.

Единственным украшением была резная статуя гигантской собаки, в лапах которой стоял большой, простой, но хорошо сработанный стул. Это место вождя, если Ситси хоть что-нибудь понимает, только вождя что-то не видно.

Она поглядела по сторонам, внезапно встревожившись. Зачем это их привели на арену? Она представила себе, как из-за деревьев выходит Человек Бобр, саркастически хлопая в ладоши. Софи тоже оценивала окружающую обстановку. Судя по ее сощуренным глазам и плотно сжатым губам, она была напряжена не меньше Ситси.

Девочка из зеленого племени, болтавшая по дороге с Сассой, поднялась на арену и встала на трон под статуей собаки. Ситси ни минуты не сомневалась, что детям не полагается залезать на место вождя, и она уже собиралась высказаться по этому поводу, когда заметила, что этот ребенок вовсе никакой не ребенок, а маленькая женщина.

– Приветствую вас, вута и кальнианцы! Я Татинка Бизон, – произнесла маленькая женщина. – Добро пожаловать в зеленое племя, от имени племени, моего имени и имени Манчинги. Сасса рассказала мне о вашем бегстве из Гибельных Земель. Я сожалею о ваших потерях, но поздравляю со спасением. Вы первые пленники, сумевшие вырваться оттуда с тех пор, как они года четыре назад придумали этот трюк с омерзительными паучьими коробками. Приветствую вас от души. Мне, конечно, доводилось слышать легенды о кальнианской оусле и кое-что о вута, и потому я в восторге от знакомства и не могу дождаться, чтобы узнать больше. Однако…

Татинка выдержала паузу, по очереди оглядев их всех.

«Ну, вот, начинается, – подумала Ситси. – У них до сих пор сохранились гигантские собаки, которых должен был перебить Манчинга, и нам предстоит с ними сразиться».

Маленькая женщина продолжила:

– Хотя нам нужно многое обсудить – в том числе, как вы собираетесь достигнуть Лугов, и что нам делать с младенцем Айянны, – все это может подождать до завтра. Вы проделали долгий путь и пережили ужасные времена. И потому, когда я прямо сейчас перестану уже бубнить, вы сможете отдохнуть. Клиппста отведет вас в уютные домики у реки, где вы найдете больше еды, чем сможете съесть, и больше выпивки, чем сможете выпить. И вам не придется отвечать на вопросы незнакомых людей, и никто не станет на вас глазеть, весь берег будет в вашем распоряжении, как и двое из зеленого племени, которые прекрасно умеют быть незаметными, а еще лучше жарят ягнятину.

Ситси так хотелось полюбить Татинку немедленно и поверить ей, что она действительно это сделала. Впрочем, за уверенным дружелюбием этой улыбчивой маленькой женщины скрывалась какая-то могучая сила. Плохая она или хорошая, Ситси не могла определить, однако последний, кто так же много улыбался оусле, был Чапа Вангва. Она видела, что Софи тоже мучают подозрения. Все же остальные улыбались вождю в ответ, кроме Йоки Чоппы, бесстрастного, как и всегда, Оттара Нытика, который нашептывал какую-то чепуху младенцу, привязанному к его груди, и самого младенца, который спокойно поглядывал на Оттара.

– Еще одно, и потом можете идти, – продолжила Татинка. – Ничто не вызывает такое желание поставить часовых, как заверения чужака, что вам нет нужды ставить часовых, однако… вам нет нужды ставить часовых. Вы уже видели город, вы видели, что у нас нет стен. Мы защищены кое-чем посильнее, чем лес.

– Защищены от чего? – спросила Софи.

– От всего, – ответила Татинка, выдержав взгляд Софи. – Потому идите отдыхать. Завтра, ближе к обеду, мы с вами увидимся. Если захотите того, чего не окажется в домиках – питье, травы, грибы, кормилица для младенца, что угодно, – спросите Клиппсту, и мы поможем, чем сможем.

В тот вечер, гораздо позже заката, Финнбоги мочился прямо в реку, долго и шумно, прикидывая, есть ли радость больше, чем пописать в спокойные волны посреди звездной ночи.

Он пошел вверх по тропинке, обратно к мерцающему костру и болтовне, осторожно переставляя ноги. Когда так напился хмельным медом зеленого племени, как он, можно запросто угодить в кусты, в чем он лично убедился на пути к реке. Старательно перебирая ногами, он сумел вернуться в лагерь без происшествий.

«Лагерь» было неверное слово. Это место было неизмеримо лучше самого лучшего лагеря, какой у них бывал с момента ухода из Трудов. Хижины, выделенные им Татинкой, походили на чудесную маленькую деревню, а два парня, которых Татинка отправила готовить им ягнятину, оказались идеальными хозяевами. Ни с кем не разговаривая, они двигались так незаметно, что ими гордилась бы Люби Зефир, и замечали при этом все их нужды, по крайней мере по большей части. Из тех шести или семи раз, когда кружка Финнбоги наполнялась хмельным медом, он всего дважды заметил, как они это делают. И сейчас она снова была полна и стояла на столе рядом с бревном напротив костра, где он просидел все это время с Паломой.

Он улыбнулся Фрейдис и Оттару, спавшим на медвежьих шкурах у костра, а потом своей кружке. После чего заметил, что все смотрят на него.

– Что? – спросил он, поглядев вниз, чтобы проверить, все ли там в порядке. Слава Манчинге, истребителю псов, в порядке.

– Ты в последнее время проявил себя, – сказал Толстый Волк. – Сразиться по собственному выбору с двумя гремокондами, чтобы спасти Фрейдис, – без оружия, – это просто немыслимо. И управлять стаей голубей на таком долгом пути – более чем изумительно.

Все они улыбались ему. В том числе Тайри. И Палома тоже. Ему хотелось расплакаться.

– В общем, я тут поговорил со всеми, и все согласились. Ты больше не будешь называться Финнбоги Хлюпик.

Он разинул рот и захлопал глазами.

Волк встал, подошел и опустил руку ему на плечо.

– Отныне и впредь никто не станет звать тебя детским прозвищем Финнбоги Хлюпик. Чтобы оценить твою жертвенность и отблагодарить за спасение всех наших жизней и сохранение племени вута, мы будем называть тебя Финнбоги Птицелюб.

– О… – Сердце у него упало. – Отлично. Птицелюб. Ладно.

– Да я же пошутил!

Все захохотали, кроме никогда не смеющихся Софи и Йоки Чоппы.

– А как я буду зваться? – спросил Финнбоги.

– Не знаю. По традиции, это решается, когда все уже пропустили по кружке или по шесть, так что самое время приступать.

– Финнбоги Храбрец? – предложила Ситси Пустельга. Финнбоги захотелось ее обнять.

– Нет, нет, нет! – возмутился Киф Берсеркер, вскакивая со своего места на бревне рядом с Бодил. – Это не так делается. Финнбоги Храбрец слишком лестное имя. По мне, Финнбоги Птицелюб в самый раз. Зачастую первая догадка самая верная. Пусть будет Финнбоги Птицелюб.

– Брось, Киф, – одернула его Тайри. – Берсеркер тоже лестное имя, к тому же не забывай, что речь о человеке, который сделал верный выбор и говорил со стаей голубей.

– Да, Берсеркер – круто, – согласился Киф. – Конечно, круто. И я крутой. А Финнбоги… он Финнбоги.

– Как насчет Финнбоги Большая Мошонка? – предложила Палома Антилопа.

– Ближе, но все равно перебор, – сказал Киф.

– Финнбоги Маленькая Мошонка? – предположила Чоголиза Землетрясение.

– Вот так лучше, – с серьезным лицом подтвердил Киф. – Финнбоги Пипка подошло бы…

– Как насчет Финнбоги Дрочильщик? – засмеялась Гуннхильд.

Финнбоги посмотрел на нее с оторопью.

– Только не надо притворяться, что ты все время бегаешь в лес один, чтобы полюбоваться жучками, – прибавила она, и ее щеки пылали от выпитого меда.

Финнбоги замотал головой. Все это не кончится ничем хорошим.

– Финнбоги Глазеющий? – предложила Софи Торнадо. Финнбоги хотелось провалиться сквозь землю. Но не могла же она заметить, как он подглядывает за ней? Он ведь был так осторожен.

– Некоторые предложения просто великолепны, – подытожил Волк. – Но, мне кажется, пока что мы не нашли нужного слова. Есть у кого-нибудь что-то более хвалебное, чем Хлюпик?

– Я знаю, что мне не полагается самому выбирать имя, – отважился заговорить Финнбоги, – но могу я зваться Финном, а не Финнбоги?

– Не-а, – заявил Киф, – имя менять нельзя.

– Это традиция трудяг, – возразила Сасса Губожуйка, – но мы теперь вута, и мы сами создаем правила. Волк?

– Да, почему бы нет. Пусть Финн. Значит, мы подыскиваем прозвище Финну…

– Унылый? – предположила Гуннхильд. Финнбоги снова уставился на нее, и она улыбнулась в ответ совершенно беззастенчиво.

– Финн Нелюбимый ему не подходит, – сказала Тайри. – Может, Финн Нелюдимый? – Она отхлебнула из своей кружки, явно очень довольная собой.

– Финн Хренотень? – подсказал Киф.

Тайри фыркнула так, что медовуха брызнула у нее из носа. Финнбоги все это вовсе не веселило.

– Финн Тайрилюб? – предложила Сасса.

Финн сверкнул на нее глазами, уши у него полыхали. Она подмигнула. Он бросил короткий взгляд на Тайри. Та уставилась на свои ноги и больше уже не смеялась. Неужели она краснеет?

– Финн Глубокий? – высказалась Бодил.

– Финн Двубокий? – брякнула Палома.

– Как ты сказала, Бодил? – переспросил Волк.

– Финн Глубокий, – повторила Бодил.

«Да, да, да», – беззвучно молил Финн.

Волк кивнул.

– Мне нравится. Но разве он сделал что-то особенно глубокое…

– Он спас всех нас, – сказала Бодил.

– Так я тоже! – вознегодовал Киф.

– Когда? – спросила Тайри.

– Когда эти говнюки оттяпали мне ухо и выдрали глаз, а я все равно не сказал им, где вы. – Он указал на воительниц оуслы. Все они, даже Софи Торнадо, выглядели пристыженными.

– Ты тогда не знал, где мы, в точности, как и они, или, если на то пошло, как и мы сами, – возразила Тайри, все дальше уходя от темы «Финн Глубокий».

– Ну, я не сказал им, куда вы идете. А еще мы с Рассекателем Задниц повидали вчера больше всадников на лосях, чем кто-нибудь еще, и я занял место Финнбоги, чтобы прыгнуть в водопад…

– Хватит, Киф, – вмешалась Гуннхильд. – Давайте уже покончим с этим, чтобы вернуться к интересным разговорам. Будем называть его Финн Глубокий. Это, может, и не вполне точно, но ему понравится. Пусть «человек не может, переименовав навоз, превратить его в мясо», но Финн заслуживает имя, которое будет ему нравиться, и постоянно будет напоминать о его самоотверженности и смелости. Может, это даже вдохновит его и дальше вести себя как достойный взрослый.

Финн кивнул в знак признательности. Заговорить он не осмеливался.

– Что скажешь, Волк? – спросила Гуннхильд.

– Да, конечно. Прощай навсегда, Финнбоги Хлюпик. Добро пожаловать в племя вута, Финн Глубокий.

Финн стоял, разинув рот. Все они смотрели на него. Тайри, похоже, с гордостью. Палома улыбалась ему и кивала.

– Я все равно предпочел бы Финна Хренотеня, – буркнул Киф, но, перехватив взгляд Финна, подмигнул.

Слезы угрожающе подступали. Нижняя губа Финна подрагивала.

– Я… – Он подавил рыдание. Слезы хлынули. Финн Глубокий шмыгнул носом и убежал от костра, и смех остальных так и звенел у него в ушах.

Палома Антилопа нашла его сидящим на широкой скале высоко над лагерем. Ночь стояла безлунная, но ясная, и звезд было больше, чем гальки на пляже в Трудах, некоторые помаргивали сами по себе, другие образовывали целые искрящиеся скопления.

– Я… – начал он.

– Ждал Древоног?

– Ну…

– Отличная девушка, следопыт никакой. Она тебя ищет у реки.

– О, мне…

– Тише. – Палома мягко опустила руку ему на плечо, а потом крепко вцепилась ему в рубаху. На какую-то долю секунды ему показалось, что она собирается боднуть его головой, но она лишь приблизила к нему лицо и разомкнула губы. Головокружительная волна ее звериного, медово-мускусного аромата окатила его, а потом ее рот прикоснулся к его, и ее язык проник между его зубами. Он толкнул его своим языком, а потом обхватил ее за бедра и повалился спиной на скалу, увлекая ее за собой.

Ситси Пустельга не удивилась, когда Палома ускользнула вслед за Финнбоги – ах, простите, Финном, – хотя все они видели, что искать его отправилась и Тайри. Ситси наблюдала подобное в Кальнии несколько раз. Стоило Паломе напиться, и ее неудержимо влекло к мужчинам, которые нравились другим женщинам, и плевать на чувства этих других женщин.

Ситси наблюдала, как Финн увивается вокруг Тайри с самого первого дня, и видела, как холодно она отвечает ему. Если Палома найдет Финна первая, а так и случится, и маленькая задавака Тайри будет отвергнута, то, наверное, это к лучшему: урок смирения для Тайри и совсем наоборот – для Финна.

Огонь потрескивал, оранжевые искры взлетали к небесам. Волк с Сассой пожелали всем спокойной ночи и отправились куда-то вместе. Ситси видела, как Сасса каждый раз выливала содержимое своей кружки в темноту, не сделав ни глоточка. Есть лишь одна причина не отравлять свои внутренности, сохраняя при этом свое воздержание в тайне. Ситси улыбалась тому, что разгадала загадку, но еще и тревожилась. Путь до Лугов все еще неблизкий.

Киф поднялся, чтобы сходить к реке, и Бодил отправилась за ним. Ситси вздохнула. Иногда ей хотелось быть такой, как Палома.

– По-прежнему готова дежурить первой, Ситси? – спросила Софи, останавливаясь рядом.

– Конечно.

– А ты, Гуннхильд?

– Я пила не так много и готова. «Опасайся веселящих напитков, когда ждет работа».

– Верно.

Все остальные тоже понемногу куда-то разбрелись, кроме Эрика с Чоголизой, которые так и сидели на одном бревне и тихонько болтали о чем-то. Крупный мужчина казался ребенком на фоне колоссальной воительницы оуслы, но все равно они смотрелись неплохой парой.

Большеглазая лучница оставила их сторожить периметр и переключилась на свое ночное зрение. Она наткнулась на Тайри, которая возвращалась от реки.

– Доброй ночи! – бросила Ситси. Девушка вута ответила, даже не подняв головы, и врезалась бы в Ситси, если бы та не отскочила в сторону.

Немного погодя Эрик с Чоголизой отправились в сторону реки поодиночке, а потом разошлись по своим домикам.

Чоголизе тоже не повредило бы хоть немного походить на Палому, подумала Ситси.

Финнбоги проснулся на скале, продрогнув до костей и ощущая боль в руке, которую отлежала Палома Антилопа.

Палома Антилопа.

Он полежал немного, любуясь небесным светом, прислушиваясь к неспящим животным и вдыхая ее аромат, который смешивался со свежестью леса. Золотой миг был несколько подпорчен отчаянным желанием помочиться, но ему удалось благополучно его проигнорировать.

Наконец Палома проснулась и развернулась. Она сонно улыбнулась ему, а затем ее глаза широко раскрылись, словно у вспугнутого оленя.

– Не вернуться ли нам в домики? – спросил он. – Или, может, остаться здесь еще немного и…

– Нет. Я люблю пробежаться с утра. Пока!

И она умчалась.