Не раздалось ни звука. Лица были закрыты масками, но можно было предположить, что все сидели с раскрытыми от удивления ртами. Кичжун невозмутимо продолжал:

– Теперь мы все будем жить здесь с открытыми лицами. Я буду одет в ту же одежду, что и вы. Мои тапочки и одежду вот-вот подвезут.

– Здесь есть преступник, а мы должны открывать лица? Вы шутите, что ли? – резко возразил Чунсон. Все участники реагировали одинаково. Но, похоже, Кичжун не собирался отступать.

– Прошу содействия. Это необходимо для поимки преступника. Если не поймать его, вы все тоже окажетесь в опасности.

Чунсон фыркнул:

– А что это за указы такие, делай так да сяк? Не могу больше терпеть! Не в том вы положении, знаете ли. Компенсации предложить не можете, а туда же, упорно распоряжаетесь.

Все закивали.

– Отпустите нас. Вы же признали свою ошибку. Разве не будет правильным нас отпустить, а вам, специалистам, понести ответственность? – сказал Циник Чонсоп. И тут же все стали высказываться.

– Но преступник действительно среди нас? Как можно это утверждать? Можно ли вообще это делать, даже не имея достоверных доказательств?!

– Продолжать эксперимент, в котором погибли люди! Вы вообще в своем уме?

– В конце концов, из-за этого эксперимента люди погибли! Наверняка была какая-то причина, почему преступник совершил такое злодеяние!

– Его что-то на первом этапе спровоцировало, не иначе!

Кичжун какое-то время слушал, но тут перебил их, сделав останавливающий жест руками:

– Тому, что преступник находится здесь, есть подтверждение. Просто я не могу вам всего рассказать.

– А нам что до этого! Можно сказать, ваша компашка тут двоих на тот свет отправила. Так что отойди в сторону! Дверь открой, тебе говорят! У меня есть право уйти отсюда. Это незаконное удержание!

На эмоциях участники оттолкнули Хон Кичжуна и побежали к двери.

– Это не поможет.

В ответ на слова Хон Кичжуна кто-то подбежал к нему и схватил за шею.

– Открой дверь. Я тебе приказываю, открой дверь! Нет? Не можешь? То есть тебе все равно, если мы тебя здесь убъем? Сюда зашел ко всему готовым?

Это был Дылда, Сухо. Когда Кичжун не отреагировал, он замахнулся кулаком. Чунсон стал его сдерживать, однако один удар по лицу Сухо успел сделать.

Губа треснула, но Хон Кичжун усмехнулся. Участники, обернувшись, смотрели на Кичжуна. Юнги тоже вознамерился кинуться к нему. Если бы Чонсоп не удержал его, перехватив за поясницу, Кичжун бы еще раз схлопотал по лицу.

Это произошло меньше чем за десять секунд. Дверь «STAFF ONLY» открылась, и ворвались четверо охранников в черной форме, но к тому времени инцидент уже был исчерпан.

Губы Кичжуна были разбиты в двух местах, виски горели. И при этом Кичжун не прекращал загадочно посмеиваться. Разбитый рот окрасил кровью передние зубы, отчего его вид был еще более ужасающим. Участники были шокированы.

– Э-э-этот совсем сбрендил! – выкрикнул Сухо. Его подбородок дрожал.

Кичжун, пошатываясь, поднялся:

– Верно. Я вас удерживаю. И выйти вы не можете в любом случае. Так давайте же поймаем преступника. Я буду ответственным И мне необходимо видеть лицо, видеть выражение лица, тогда я смогу его поймать, ведь так? Не надо воспринимать все только на уровне эмоций. Я предлагаю подумать с практической точки зрения. Если иначе никак, маски можно снять и против воли.

– Ты глянь, как упирается!

– Эксперимент спровоцировал преступника, и он совершил преступление? Не смешите.

– Этот злодей уже был убийцей.

В ту же секунду все замерли.

– Злодей уже до этого совершал убийства. Десять лет назад я не смог его поймать. Но эксперимент подтолкнул его к этим действиям. Он изначально проник сюда, поскольку хотел совершить убийство, вот в чем дело.

Было совершенно ясно, какова теперь цель. Возможно, из-за этого царила напряженная атмосфера. Диван вернули обратно в круг. На столе ничего не было.

Все это напоминало какой-то ритуал. Участники сначала сняли перчатки, затем неудобную обувь, корректирующую рост. И сразу же разница в росте участников стала заметной.

Когда наконец пришла очередь снимать маски, наступило всеобщее замешательство. Было высказано мнение, что для начала надо послушать преобразованные голоса друг друга. Чтобы понять, кто есть кто. Все согласились.

В течение нескольких часов, прошедших до тех пор как участники подчинились, шло противостояние – кто кого. В конце концов все стали следовать указаниям. Имели воздействие слова Кичжуна, четко обозначающие, что «преступника можно поймать только при условии, что его выражение лица должно быть видно», его намеренные манипуляции типа «Разве вам не жаль погибших коллег», изначальный страх перед преступником, к тому же убийцей. Да и в любом случае выйти отсюда нельзя. Осознание того, что если ничего не делать и пытаться протянуть время, то ситуация станет только хуже.

Но более всего их сподвигло то, что, если знать преступника в лицо, это может помочь избежать нежелательной ситуации.

Первым вызвался снять маску Чонсоп. Все смотрели на него, затаив дыхание.

Когда маска была снята, показалось смуглое лицо коротко, по-спортивному стриженного мужчины лет тридцати с небольшим. В глаза бросилась его крупная плотная фигура.

– Меня зовут Хван Чонсоп.

Скорее всего, все про себя подумали: «Заносчивый гаденыш», но вслух это не сказали, ведь теперь они видели перед собой лицо без маски. К тому же ситуация подразумевала, что они сами вот-вот раскроют свои лица перед остальными.

В отношении того, следует ли сообщать свои имена, мнения разделились, какое-то время спор продолжался, и потом с большим трудом участники пришли к общему решению. Было страшновато раскрывать себя перед преступником, но все же это лучше, чем преступника не знать вовсе.

Когда следующий участник, с грубым басом, снимая маску, представился: «Меня зовут Ким Минчжу», все очень удивились. Из-за низкого измененного голоса все думали, что это однозначно мужчина. Настоящий же ее голос был высоким и тоненьким, близким к сопрано. А тот голос – неужели все преобразователь?

Черные длинные волосы Минчжу были на кончиках подкрашены зеленым, сама она была ростом несколько выше среднего, телосложения худого.

Так участники убедились, что до этого слышали звуки исключительно в тональностях, заложенных в устройство маски.

Следующим снял маску участник Вразвалочку: «Но Чунсон».

Выглядел он на возраст ближе к пятидесяти, в фигуре проявлялся многолетний опыт в деловой среде. Острый подбородок производил впечатление обладателя властью. Это очень подходило его характеру.

Следующим снял маску участник Шалопай:

– Меня зовут Пэк Юнги.

Худенький Пэк Юнги обладал детским личиком, которое не позволяло точно определить возраст: не то двадцать с чем-то, не то уже за тридцать. Лицо немного вытянутое. Кожа белая, будто у восковой куклы. В маске у него был тонкий голосок, а на самом деле оказался низкий голос с какими-то звенящими нотами, что всех удивило.

Следующим снял маску Сухо. Костюм не скрывал его высокого роста, но никто не предполагал, насколько он хорош собой, так что даже раздались восторженные возгласы. Представляясь «Ан Сухо», он выглядел уверенным в себе, видимо, привык к такой реакции на свою внешность. И при этом будто бы даже тайно наслаждался подобными взглядами. Лет тридцать с чем-то, но если смотреть только на лицо, то не больше двадцати с хвостиком.

– Кан Юнчжон.

Когда Громогласный обнаружил лицо, участники немного удивились. Что это женщина, было, в общем, понятно. Но что такая молоденькая! Выглядела максимум на двадцать пять – двадцать шесть лет. Аккуратное каре, обычное телосложение, но при этом, хоть и непонятно в чем именно, проявлялась внутренняя проворность и упругость. Макияж практически отсутствовал, и при этом впечатление производили ее огромные глаза.

Следующим снял маску участник с бесполым голосом. Обращали внимание на себя смуглая шершавая на вид кожа, лохматые волосы. Должно быть, ему уже за пятьдесят.

– Со Мёну.

Измененный голос не позволял точно определить пол, но на самом деле у него был самый обычный мужской голос. Даже сняв костюм и маску, Мёну выглядел таким же обессиленным. А из-за покатых плеч казался еще более низкорослым, чем был.

Последним стал маска Тихоня. Как все и ожидали, это была женщина, маленького роста и худенькая. Рост едва ли за метр пятьдесят. Из-за специальной обуви и накладок на плечи никто не мог представить, что она такая миниатюрная. Шикарные волосы до плеч отливали глубоким каштановым оттенком.

– Хан Сиён.

На этом закончилось «раскрытие данных» участников. Лишь сам этот процесс оказался выматывающим для всех.

Кичжун начал говорить.

– Наверное, всем вам уже известно, что вы под разными предлогами были вызваны в качестве свидетелей. Как вы догадываетесь, это было связано с данным происшествием, но мы дезинформировали вас, что это другое происшествие. Но полиция пока не нашла зацепок. У вас всех было алиби. В связи с этим… теперь требуется сообщить свое алиби на четверг 11 августа и среду 17 августа. Полагаю, беседовать придется долго?

Люди, которые только что имели возможность скрыть свои эмоции за маской, теперь смотрели друг на друга с открытыми лицами. На виду были каждая мысль и каждый оттенок чувства.

– Введу вас в курс дела. Само собой, организаторы тщательно скрывали личную информацию участников. Однако преступник совершил преступление. И в этом заключается причина того, что снять маски и раскрыть свои имена больше не является проблемой. Ведь если злодею так и так все известно, занимаясь скрыванием лиц мы можем упустить важные зацепки. Потому предлагаю сфокусироваться на том, чтобы поймать его. Приход и уход всех были разнесены на полчаса, и мы тоже долго размышляли, как он узнал данные. Самая простая версия – злодей покинул место эксперимента раньше, а затем, выждав в укрытии, проследил за участниками.

– Тогда можно предположить по порядку ухода! – вставил Юнги.

Чунсон тут же подхватил:

– Нет же. Ведь сказали, что жертв было две. А за двоими следить невозможно. Если только он не раздвоился…

– Вообще-то возможно. Можно вернуться и проследить за вторым.

– Времени не хватит. Когда еще закончится первая слежка.

Чунсон тут же схлестнулся с Юнги, не дав тому ни секунды перерыва. Он высказывал свое мнение, как и обычно, но теперь, без маски, делал это явно с большей осторожностью.

– Тогда преступник точно не может быть тем, кто ушел последним или предпоследним, – язвительно сказал Чонсоп.

Возникла опасность возникновения ссоры, и Кичжун это пресек:

– Я не это хотел сказать. Вероятность может быть. Но это лишь самый простой напрашивающийся вывод, и нет оснований думать, что в этом заключается правильный ответ. Мог узнать каким-то путем, который мы даже не представляем. Если ходить и узнавать, где просочилась информация, это потребует массу времени, и преступник будет упущен. Надо сосредоточиться на другой зацепке.

На этот раз мнение высказала Минчжу:

– Если так рассуждать, конца-края не будет. А что, если сделать иначе? Мы же все, как вы говорите, все равно подозреваемые. То есть мы ограничены в действиях, да? Что, если вы нас просто отпустите вести нашу обычную жизнь, а полиция будет за нами постоянно следить? Тогда и преступник убийство совершить не сможет, и новые зацепки появятся?

Минчжу запнулась на слове «убийство», словно ей было неловко произносить его.

Кичжун вздохнул, будто услышал непонятно что, и покачал головой:

– Полиция не имеет возможности ходить за всеми, и преступник может убить снова и через год, и через десять. Все это время следить за вами никто не будет. Итак, первый этап окончился 7 августа. А через четыре дня, 11 августа, участник, назовем его «А», был убит в своей квартире. Следы проникновения были обнаружены. Это квартира в старом фонде. Рама была взломана, и в проеме остались следы. Но они не могут служить доказательством. Злодей проник, надев на себя костюм и обувь, которые были выданы здесь.

Раздались звуки удивления.

– В смысле? Мы же тогда все сдали! – Чунсон воскликнул так, будто услышал какую-то чушь. Кичжун посмотрел на него.

Быстрее всех, громче всех реагирует этот человек. Это игра на публику? Или он действительно удивлен? Если игра, то талантливая.

– Преступник не сдал форму, надевавшуюся в ходе первого этапа. Он унес ее с собой.

– То есть он совершил злодеяние, будучи одетым вот в это?

– И вы хотите, чтобы мы этому поверили? Да и если это правда, то зачем такое делать? Ну, в смысле, зачем совершать преступление в этом костюме?

Вопрос прозвучал сбивчиво.

Кичжун ответил хладнокровно:

– Причина известна только самому злодею.

– Совершив такое… он нагло заявился сюда?

– Да. – На губах Кичжуна была улыбка, которую он сам не мог объяснить.

– Тогда преступник и есть тот, кто взял с собой одежду. Камера слежения есть, так в чем же дело? – выпалил Чунсон.

– Верно. Проблема в том, что просмотр камер, позволивших установить детали, вплоть до размера сумок каждого из вас, не принес результатов.

– А свидетели? Если он ходил в таком костюме, всяко же привлек к себе внимание. – Минчжу спросила это дрожащим голосом.

– Свидетели есть. – Кичжун нарочно ответил не сразу, чтобы посмотреть на реакцию присутствующих. Явно такое слово, как «свидетель», должно произвести шокирующий эффект на преступника.

«Ничего не понятно», – именно это он почувствовал, когда вгляделся в выражение лица каждого. В такой ситуации невозможно не испытывать страх, и выражения лиц были у всех примерно одинаковыми. Вопрос в том, чего именно боялся каждый?

Прежде чем продолжить говорить, Кичжун задумался. Чего сейчас больше всего боится преступник?

– Видимо, на костюм он надел что-то еще, что позволило не привлекать внимания. Свидетель разглядел, что подозреваемый внутри имел белую одежду типа униформы. Но что-то его в этом смутило, поскольку это были не обычная футболка или другой вид одежды. По записи видеорегистратора машины, стоявшей поблизости, свидетель опознал человека, которого видел. Из-за капюшона лицо разглядеть было невозможно.

Все в растерянности взирали на Кичжуна с приоткрытыми ртами. Был слышен даже звук дыхания.

Кичжун смотрел на них и пытался определить возможность вытащить показания. Стадия шока была уже позади, и он не планировал нарушать атмосферу перехода к стадии снижения активности. Он ждал, что они первыми подтянутся. Преступник наверняка сейчас мучится, как не привлечь подозрение и выпутаться из этой ситуации, а остальные, невиновные, ощущают шок и растерянность.

Первой нарушила тишину Юнчжон. В ее голосе, казалось, присутствует хрипотца:

– То есть преступник попал на регистратор?

– Да, но личность установить не удалось.

– Я где-то видела, что при расследовании преступления используют следы шагов. Говорят, что следы обуви важны, а почему вы сказали, что это не может служить доказательством? Даже одинаковая обувь все же отличается по размеру. Я просто знаю, что это важно.

– Если вы посмотрите внимательнее, то увидите, что ради анонимности обувь тоже у всех доведена до одного размера. В зависимости от размера ноги каждого из вас в обувь положены стельки и приделаны каблуки.

Вот почему до эксперимента затребовали подробную информацию по всем параметрам фигуры и ног.

Снова повисла тишина. Наверняка то же самое чувствовали и участники, но Кичжун просто не мог терпеть, насколько ему хотелось узнать кое-что еще, помимо того, кто из них преступник.

Это ответ на вопрос, почему же преступник совершил свое злодеяние именно в этой одежде.

– Злодей задушил обоих.

Некоторые участники вскрикнули. Сиён закрыла рот обеими руками. Казалось, ей хотелось закрыть ими и глаза.

– А оба были убиты одинаково? – спросил Чунсон несколько сдавленным голосом.

– Да. И «А», и «В» были убиты в собственном доме. 11 августа, в четверг – «А», 17 августа, в среду – «В». В случае с «А» остались следы проникновения на окне, а в случае с «В» следы отсутствуют.

– Тогда получается, что они были знакомы с «В»? – испуганно спросил Чонсоп.

– Нет. Наиболее велика вероятность того, что он оказался в доме, переодевшись курьером или газовщиком.

– А вы сказали, что десять лет назад был человек, сделавший подобное. Он вдруг через десять лет снова проявился? Или все время не прерывался?

– Преступление было совершено впервые за десять лет.

– А с чего это он вдруг снова проявился? – Чунсон задал острый вопрос.

– Меня тоже это интересует. Но на данный момент я планирую уделить время сбору показаний относительно того, что и где делал каждый из вас в четверг 11 августа. Вам всем тоже надо это знать.

– Погодите, надо начать с этого. Есть двое, кого вы внедрили. А кто это? Нам надо знать, – снова влез Чунсон, а Кичжун нахмурился.

– Эту информацию я раскрою позже.

– Где это видано?! Если мы будем знать, кто это, то сможем сузить круг подозреваемых.

– Прошу пока слушаться меня. В свое время я раскрою эту информацию.

– Слов нет! Отсебятина какая-то! – пробормотал Чунсон, покраснев, а Юнги поднял руку и, обращаясь к Чунсону, спросил:

– А вы сами разве не можете быть тем, кого внедрили организаторы?

Все изобразили на лице неловкость, а Чунсон – такое выражение, будто услышал нечто неслыханное.

– Слушайте, я тут изо всех сил пытаюсь выяснить, кто это, а вы мне заявляете, что это я? Это вообще в какие ворота?

– Как ни крути, двое сейчас играют на публику. И, возможно, как раз вы и переигрываете. И я могу быть таким человеком. А самое главное – разве преступник не знает, кто эти двое?

В ответ на логичное разъяснение Юнги у присутствующих появилось на лицах беспокойство.

Но Кичжун не проявил никаких эмоций и сказал невозмутимым тоном:

– Это предоставьте мне решать.

В словах Юнги было здравое зерно. Преступник уже знает данные жертв, знает, кого он убил. Можно подумать, что в такой ситуации бессмысленно скрывать, кто те двое, кто заменяет покойных. Однако Кичжун не стал раскрывать информацию для того, чтобы посмотреть на реакцию. В реакции преступника и невиновных явно должна быть какая-то разница. Хотя бы в их взгляде.

– В современном мире на каждом углу камеры или регистраторы. Как можно не поймать преступника?

– Злодей просчитал слепые зоны. А где попал на записи, там невозможно определить личность.

«Преступник изначально был таким. Типаж, который все заранее как следует изучает. Он использовал структуру местности. Поэтому можно предположить, что, когда он планирует убийство, его основным объектом планирования становится именно «местность», а не «человек». А теперь он совершил преступление, в котором «человек» оказался на центральной позиции. Какова причина? Почему он изменил себе? Стоп, а может, просто изначально именно человек и был его главным объектом?» – Сжав зубы, Кичжун прокручивал про себя эти мысли.

– Итак, прошу каждого по очереди сообщить свое алиби на указанные дни. Начнем с проживающего в комнате номер один.

Место проведения эксперимента оплела напряженная атмосфера, иная, чем царила до сих пор.

– Да что же вечно я первая! – возмутилась Минчжу. И поделать ничего при этом не могла. Пригладив длинные волосы, она начала давать показания: – То есть можно просто рассказать, что я делала в течение двух недель до начала второго этапа эксперимента? Так. Ну, я практически все время провела дома… Четверг, 11 августа? В тот день как назло шел дождь, а у меня было много встреч, а как дождь перестал, где-то часов с трех, я уже сидела дома. 17 августа вообще целый день просто дома отдыхала.

На самом деле она ходила не совсем на встречи, а на собеседования, но ей хотелось, насколько возможно, не раскрывать личную информацию. Ведь ее слушал убийца.

– А есть кому подтвердить, что вы отдыхали дома? – спросил Кичжун.

– Некому. Я была одна.

– То есть в тот день вы могли совершить преступление? – спросил Сухо, прищуриваясь.

– О чем вы говорите? Говорю же, я отдыхала!

– А кто это докажет? Сами говорите, что доказать не можете.

– А что поделать, если я была одна!

– Может, по расчетам карточкой можно как-то проверить? Полиция же такое может. – Когда Сухо вставил свое словечко, Кичжун сделал жест руками. Это был призыв не вмешиваться, а вовсе не просьба говорить правду.

– Вы работали в торговой фирме, верно?

– Да.

– И сейчас вы ищете работу?

– Да.

Необходимость признаться в своих денежных затруднениях затронула чувство собственного достоинства Минчжу, и она прикусила губу. Но это, по всей видимости, не интересовало Кичжуна.

– Теперь послушаем других. В показаниях госпожи Ким Минчжу нет расхождений с тем, что установлено следствием.

– У вас нет материалов следствия, откуда же вы знаете? – скрестив руки на груди, спросил Чонсоп с присущей ему циничной интонацией.

– Все это есть у меня в голове. Следующий. Второй номер. Сначала представьтесь.

Сиён с испуганным лицом осторожно подняла руку. Она почувствовала себя неловко, когда все взгляды сосредоточились на ней.

– Хан Сиён.

– Сообщите, пожалуйста, свое алиби на 11 и 17 августа.

Сиён моргала своими круглыми глазками на детском личике, которое делало ее моложе своих лет. Растерянное такое личико.

Какое-то время она молчала и лишь разминала руки. И когда терпение окружающих уже достигло предела, раздался ее тонкий голосок:

– А вот… Оба погибших – это женщины?

– А почему вы спрашивате?

– Просто если хотя бы один из погибших был мужчиной, то вряд ли преступник – женщина. И физически она слабее. Как бы она совершила преступление, да еще и не оставив никаких следов? Нельзя ли спрашивать алиби только у мужчин?

Провокационный вопрос при этом имел смысл, и все взгляды переместились на Кичжуна.

Он вздохнул:

– Как я уже говорил, размер обуви у всех одинаковый, поэтому ни рост, ни пол преступника определить невозможно. Хорошо. Я поделюсь с вами следующей информацией. Жертва «А», убитая 11 августа, в доме которой были обнаружены следы проникновения, была женщиной. Жертва «В», убит 17 августа, в доме нет следов проникновения, – мужчина.

Юнги поднял руку.

– Вы же профайлер, так? И говорите, что имели дело с другими преступлениями, которые совершил этот человек. И вы не можете понять по характеристикам, мужчина это или женщина? Хотя бы что из этого более вероятно – вы наверняка уже думали об этом.

Когда Кичжун внимательно посмотрел на него, Юнги поднял руки, словно показывая, что не имел дурных намерений.

– В принципе, более велика вероятность того, что это мужчина. Однако ввиду того, что это только гипотеза, мы ведем расследование, не исключая также и вероятность того, что преступником является женщина. В процессе расследования крайне опасно делать преждевременные выводы.

Комментируя это, Кичжун посмотрел на Сиён, словно подстегивая ее к ответу. Она начала говорить, запинаясь:

– Я работаю в школе… Это было время каникул. Для учеников каникулы, а учителям часто надо выходить на работу, но мне в этот раз было не надо. Конечно, перед началом занятий будет уже понапряженнее… Короче, на оба дня у меня нет алиби. У меня такой характер, что я не особо куда хожу развлекаться, так что из дома я почти не выходила.

– А кто мог бы подтвердить? – спросил Чунсон.

– Нет таких. Я живу одна.

Произнося слова о том, что живет одна, Сиён будто пожалела о том, что сказала, и оглядела всех глазами с подрагивающими ресницами.

Чунсон издал смешок, словно услышав какую-то глупость.

– Слушайте, если каждый будет говорить, что был один, зачем этот разговор? Мы вообще для чего тут взаперти этим занимаемся?

Все лишь пытались угадать мысли друг друга, а Кичжун резко вздохнул. Напряженные взгляды устремились на него.

– А что делать, если человек был один? Насочинять, что ли? – Минчжу ответила вместо Сиён. Ей было обидно, что ее саму подозревали.

– Госпожа Хан Сиён, зачем вы говорите неправду? – Вопрос Кичжуна был совершенно неожиданным. Сиён захлопала еще больше увеличившимися глазками.

– Как неправду?

– Соседи по дому показали, что 11 августа вы вернулись домой поздно.

Все удивленно посмотрели на Сиён. Уличенная, она покраснела.

– Это что такое? Зачем говорить, что были дома, если были где-то еще? Даже мне это начинает казаться странным, – выпалила Минчжу.

Кичжун лишь наблюдал за губами Сиён. Он даже немного наклонился в ее сторону. Сиён отклонилась на такое же расстояние.

– А что за соседи? И откуда вообще им точно знать, когда я пришла? Вы им верите?

– На данном этапе мы собираем все свидетельства. Показали, что вследствие слабой звукоизоляции и того, что дверь достаточно старая, когда она открывается и закрывается, раздается громкий звук. По их словам, после того как вы ушли, звук донесся только поздно вечером. Где и чем вы занимались?

Перебирая пальцами, Сиён ответила вопросом на вопрос:

– А недостаточно того, что я не преступник? Что, обязательно надо раскрывать личное?

– Чтобы доказать, что вы не преступник, вы должны сказать, где и чем занимались.

Сиён бессильно уронила голову. Она поняла, что ей не избежать дачи показаний. Кичжун молча ждал.

– Встречалась кое с кем из друзей.

– Где?

– В районе Вольге-дон. Где живет этот человек.

– Какова причина того, что вы солгали полиции, будто находились дома?

– Это моя личная жизнь, и мне не хотелось сообщать об этом. Какая необходимость раскрывать свою частную жизнь в поимке преступника по делу, как мне сказали, о краже?

– Пока понятно. Итак, следующий.

Теперь Кичжун, не учитывая номер комнаты, посмотрел на Мёну, сидевшего рядом с Сиён. То, что Кичжун не стал допрашивать ее с пристрастием, а оставил ситуацию как есть, вызвало у участников, которые с напряжением слушали, вздох сожаления.

– Погодите, а почему вы оставляете это так? Тут много подозрительного. Если проигнорировать это, то все будут врать! – Чунсон не унимался, и только тогда Кичжун, не глядя на него, выставил руку вперед.

– Пока мы выслушаем всех. Пожалуйста, следующий, кто сидит рядом.

Мёну ответил, что сейчас не его очередь, и начал было качать головой, но, осознав, что это бессмысленно, тихонько вздохнул. Казалось, его удлиненные большие глаза сияют темным блеском.

– Я Со Мёну. У меня тоже, ну так, ничего особенного. Одиннадцатого просто был дома… Семнадцатого кое с кем встречался. Ну и все.

Поскольку все до этого уже были допрошены полицией, они хорошо помнили свое алиби на те дни.

– А почему все говорят, что были дома? Все не работают, что ли?

Взгляды, которыми все посмотрели на Чонсопа, выражали мысль: «Опять он…» Чонсоп же будто не догадывался, что его слова могут звучать оскорбительно. Или догадывался, но его это не волновало.

Первым ответил ему, как ни странно, Мёну:

– Для участия в эксперименте пришлось бы два раза подряд взять длительный отпуск на неделю. Как бы могли прийти сюда те, кто работает? Можно, конечно, прийти просто так, без всяких оснований, но, скорее всего, здесь те, кто, как вот уважаемая, ищет работу. Или у каждого какие-то свои обстоятельства. Так что не могли бы вы, пожалуйста, выбирать выражения.

Тон Мёну был мягкий, но с колкостью.

Минчжу пробормотала:

– Скажите на милость…

Ее чувство собственного достоинства явно было задето.

– Прошу не встревать, когда участники сообщают свое алиби. Это сбивает с темпа. Господин Со Мёну, может ли кто-то подтвердить, что одиннадцатого числа вы были дома? – сказал Кичжун, а Мёну ответил:

– Мои родители. Я живу с ними.

– Хорошо. А семнадцатого вы с кем встречались?

– С другом. Опрокинули по стаканчику.

– Где именно?

– Рядом с домом студенческий район. Прямо на улице и выпили. Название местечка я тогда сообщил полиции.

– До какого часа?

– Точно не могу сказать… Как-то уже и не помню.

– В полиции вы так же ответили. С тех пор вы не вспомнили?

– Да. У меня изредка бывают… провалы в памяти.

– Следует быть осторожнее с алкогольным синдромом потери памяти. Но, получается, ваш друг сможет подтвердить?

– Да.

Кичжун пристально посмотрел на Мёну. Участникам было интересно, будет ли он что-то еще выяснять или собирается пронзить собеседника взглядом, и они начали беспокоиться.

– А чем вы занимались дома одиннадцатого?

Его резкий вопрос заставил Мёну нахмуриться. Участники смотрели то на одного, то на другого.

– А почему вы спрашиваете об этом только меня? До этого вы такого вопроса не задавали.

– Значит, наверное, я имею для этого основания. У вас есть причины не отвечать?

– Нет же! – Мёну вспыхнул и повысил голос. Кичжун подгонял его. – Дома я выпивал.

– С кем?

– Один, в своей комнате.

– Вы часто выпиваете в одиночестве?

– …Да.

– На допросе в полиции вы сказали, что вы предприниматель. – Кичжун сказал это так, будто держал перед собой материалы допроса.

– Предприниматель… Масштаб немного не тот. – Мёну непроизвольно потер шею. У него была привычка делать так в минуты замешательства или неловкости. Если человек, имеющий собственный бизнес, находится здесь, можно примерно представить его ситуацию.

– У вас нет склонности к буйному поведению?

– Я тихо сплю.

– Так вы сказали, что у вас провалы в памяти.

Мёну вздрогнул. Шестнадцать глаз смотрели на него в упор. Как, оказывается, могут пугать взгляды, когда ты загнан в угол. Он снова ощутил страх.

– И что? Тем более я сказал, что это бывает изредка.

– Я имею в виду, что если наступает провал, то как вы можете знать, что делали в бессознательном состоянии? – спросил Кичжун. В его голосе не было слышно подвоха.

– Вы хотите сказать, что в таком состоянии я кого-то убил? – Как раз в ответе Мёну было много эмоций.

– Семнадцатого, вернувшись домой после встречи с другом, вы легли спать?

– Да.

– Вы сказали, что в тот день много выпили. Тогда вы тоже оказались в бессознательном состоянии?

Мёну молчал.

– Вы точно помните, как пришли домой и заснули?

– …Да.

Это прозвучало настолько неуверенно, что любой подумал бы, что это неправда. Но Кичжун оставил это без внимания. У недовольного Чунсона подрагивал подбородок, но на этот раз он промолчал.

– Хорошо. А насчет одиннадцатого вы сказали, что просто были дома…

Кичжун пережевывал слова Мёну так, словно в голове у него была записная книжка, а затем перевел взгляд на других.

– Следующий. Назовите, пожалуйста, свое имя и алиби.

Сухо выпрямил спину, чтобы сесть поровнее. Его выдающаяся внешность буквально приковала к себя взгляды окружающих.

– Зовут меня Ан Сухо. Одиннадцатого я встречался с представителями фирмы развлечений, даже поужинал с ними, а семнадцатого весь день провел со своей девушкой.

Кичжун кивнул:

– Да. На самом деле мы уже уточнили это у вашей девушки, и она подтвердила, что вы были вместе.

Действительно, это еще тогда удивило Сухо. Сказали, что расследуют ограбление магазинчика, и при этом предупредили, что проверят его алиби у девушки, да еще и тут же позвонили ей. Ему показалось, что это слишком, а оказалось, что за этим стояло кое-что еще.

– А с представителями фирмы развлечений вы в котором часу встречались?

– В четыре.

– А до этого что и где делали?

– Дома смотрел телевизор. И еще немного поразмялся, я уже какое-то время живу один, снимаю.

– Где и с кем вы разминались?

– В ближайшем фитнес-центре. Тренер должен помнить. Да и на ресепшне тоже. Мне немного неловко это самому говорить, но… просто обычно я запоминаюсь людям буквально с первого раза. Они наверняка знают, приходил я или нет накануне.

– А семнадцатого ваша встреча с девушкой как распределилась по часам?

Сухо посмотрел на него недовольно. Но атмосфера не позволяла уклониться от ответа.

– Мы были вместе до утра.

Кичжун наклонился вперед и оперся подбородком на свои длинные руки:

– С какого до какого часа?

Сухо уже начал раздражаться:

– Встретились днем и пробыли вместе до утра. А мне действительно надо сообщать об этом при всех?

– Было ли такое, чтобы вы куда-то выходили?

– С чего бы я оставил девушку одну в своем доме и ушел? Конечно же, мы были вместе.

– Ну, например, вы могли выскочить в магазин за чем-нибудь или выйти покурить?

– Я не курю и в магазин не выходил.

Кичжун не стал больше ничего спрашивать и снова сделал это: пристально уставился на собеседника. Привычка у него, что ли, такая или стратегия, только участники не понимали смысла этого действия.

Всем вспомнилось, как у них брали показания в полиции. О том, что они делали с полудня до шести вечера одиннадцатого августа и с вечера до утра семнадцатого. Теперь им стало понятно. Это было то время, когда произошли убийства.

– Профессор Хон, хотелось бы узнать о происшествии. Если подумать, вы нам ничего не рассказали, – тихо сказал Чунсон.

– Вообще-то я не должен сообщать подозреваемым тайны следствия.

– Подозреваемым? Кто подозреваемый? Кто тут нас назначил подозреваемыми! – вскочив, воскликнула Минчжу.

Чунсон немного эмоционально заявил таким тоном, будто хочет разобраться:

– У нас другая ситуация, не так ли? Требуется сопоставить действия нескольких человек. Разве нам не нужно тоже иметь какое-то представление о происшествии?

Кичжун хотел что-то определить для себя из переменчивого поведения Чунсона. Действительно ли он желает поймать преступника? Или намеревается вытащить информацию по зацепкам полиции?

– Хорошо. Давайте тогда я расскажу о происшествии после того, как послушаем всех.

– Упирается, наглец! – выругался Чунсон про себя и откинулся назад.

А вот кто резко поднимал руку и влезал в показания каждого, непременно напоминая о своем присутствии, кто говорил какую-то не имеющую отношения к делу ерунду и хотел привлечь к себе внимание – это Юнги. Вот и в этот раз он выставил руку, будто заявляя о своей очереди. Все сразу узнали его шалопайскую манеру.

Скрестив свои длинные пальцы, он сказал:

– Так, ну, у меня небольшой бизнес в шопинг-центре. И одиннадцатого, и семнадцатого я работал в своем офисе. У нас там коворкинг, так что многие должны подтвердить.

– Вы все время находились в офисе?

– Нет, на самом деле я много времени провел на Тондэмуне[11]. Посмотреть, что делается на рынке, одежду подкупить. По поводу одиннадцатого, помнится, такой дождь лил, тяжело было.

– Не надо ходить вокруг да около. Вы должны сообщить, что и где делали одиннадцатого числа днем и семнадцатого числа вечером. По тем часам, относительно которых давали показания тогда в полиции, – твердо заявил Кичжун.

– Днем одиннадцатого в четверг… С двенадцати до часа дня было время обеда, я заказал доставку, поел в офисе, затем немного еще побыл в офисе и поехал на Тондэмун. Там все наверняка подтвердят. Был там, домой пришел уже где-то после восьми. Так, вы сказали, семнадцатого в среду вечером? В семь я ушел с работы, сразу пошел домой, поужинал. Потом посмотрел телевизор да спать лег.

– В семь часов вы ушли откуда? С Тондэмуна?

– Нет, я был в офисе.

– Вы сказали, что одиннадцатого в четверг пообедали, побыли в офисе и поехали на Тондэмун. Сколько примерно было времени?

– Точно не могу сказать. Где-то… уже пятый час, наверное.

– Живете один?

– Да, год назад я начал жить один. Хотел вообще-то раньше, но то да се… – Юнги бормотал что-то вообще не связанное с делом. На первом этапе было то же самое.

Неожиданно встряла Минчжу:

– Вы сказали, что во второй половине дня одиннадцатого до восьми были на Тондэмуне. А точно люди смогут это подтвердить?

– Что вы хотите сказать? Вот этим всем, – недовольно парировал Юнги.

– Вы как-то слишком уверенно заявили, что люди подтвердят. На Тондэмуне можно же быть и одному?

– Как там можно быть одному? Вы же знаете, сколько там народу?

– Ну, если очень захотеть, то ничего невозможного нет. Нет, я не о том, чтобы быть совсем одному, я имею в виду, что была возможность отлучиться и совершить преступление?

– Да говорю же, там все хозяева точек смогут подтвердить. Вы-то, уважаемая, насколько невиновны, чтобы так рассуждать?

– То, что вы там ходили туда-сюда и вас там запомнили, разве может быть алиби? Там посетителей десятки тысяч. И, конечно, я говорю это, потому что невиновна. И вообще, не странно ли, что человек, у которого настолько хорошо идет бизнес, что он имеет возможность часто закупаться одеждой на Тондэмуне, выпадает на неделю и находится здесь? Или продажи идут не очень, и он пришел подзаработать, или с продажами все в порядке и он пришел по какой-то другой причине – одно из двух, ведь так?

– Эй! Что вы знаете о моем бизнесе, чтобы вот так трепать? – Юнги вскочил. Мёну его удержал.

– Успокойтесь оба. Заключения, видимо, будут сделаны, исходя из причин, по которым люди пришли сюда. Но не знаю, надо ли сообщать тут все это. Как я уже сказал, у каждого есть свои обстоятельства.

Но Минчжу не планировала легко сдаваться:

– Вы не слышали, что сказал профессор Хон? Сказано же, не эксперимент спровоцировал убийство, а преступник изначально пришел сюда с целью его совершить!

Чем дальше, тем более остро все начинали реагировать.

Кичжун спокойно обвел присутствующих взглядом. Один из шестерых человек – преступник. Его актерские способности явно ничуть не хуже, чем у внедренных полицейских. Кичжун вглядывался в лицо каждого. Увлеченные вопросами друг к другу и спором, они не замечали, как сосредоточенно прикован его взгляд к каждому говорящему. Кичжун всматривался не только в выражения их лиц. Он оценивал каждый мелкий жест, привычные для них движения.

– Не могу понять, какая польза от этого разговора. А не лучше ли допрашивать каждого один на один? – спросил Мёну, потирая лоб. На первый взгляд он выглядел спокойным, но в движениях проявлялась эмоциональность.

Минчжу, которая сидела почти напротив, увидев, как Мёну трогает свой лоснящийся лоб, брезгливо поморщилась:

– Фу!

Может, у нее пунктик по поводу чистоты? Кичжун задумался.

Сиён просто сидела и слушала, сложив руки, но ее лицо было напряжено, будто она собирается активно бороться. Чувствительный типаж. Но нельзя думать, что мягкость и застенчивость в повседневной жизни сохраняются и в гневе. А вот Юнги сейчас только и искал момент, чтобы встрять, и мышцы на его лице подрагивали.

Кичжун внимательно вгляделся в лицо каждого по очереди.

Кто же… из них.

Такая стратегия – спрятаться среди участников. Хороший ли это выбор?

Кичжун усмехнулся этим мыслям злодея. И хотел ему сказать.

Сказать, что на этот раз он, Кичжун, находится в более выгодной позиции.

Что на этот раз он, Кичжун, опережает его.

Да только злодей, скорее всего, и сейчас ошибочно полагает, что лидирует он.

Решили немного передохнуть и перекусить. В дайнинг-руме были приготовлены печенье и напитки. Поскольку всем нужен был отдых, решили, что каждый будет есть у себя. Растворились по своим комнатам, словно морской отлив, взяв с собой даже воду, будто не собирались носа казать до времени сбора.

Кичжун тоже положил перекус на поднос и ушел к себе. Пусть комнаты соединялись друг с другом, все же, будучи отгороженным от внешнего пространства, он почувствовал себя комфортнее.

Он сел на кровать, почти что лег. Положил в рот печенье. Когда во рту разлилась сладость, оказалось, что появились жизненные силы. Мозг снова пришел в рабочее состояние.

До сих пор все давали показания, не расходящиеся с данными расследования. Один в один. Ни на йоту.

Заканчивался третий день. На поимку злодея оставалось всего четыре дня, и если пока у него есть обозначенный в договорах срок, что будет, вероятно, принято во внимание, то потом уже при любой малейшей ошибке все это может существенно усложниться, вплоть до обвинений в незаконном удержании.

Сначала Кичжун был уверен в своих силах. Думал, что, возможно, поймает преступника даже раньше, чем закончится неделя. Уверенности придавало то, что он был прямо здесь, у Кичжуна под носом. Но сейчас Кичжун начал немного беспокоиться.

Будучи погруженным в свои мысли, он услышал присутствие человека, будто кто-то находился под дверью. Скорее даже не услышал, это было чувство другого порядка.

Кичжун выпрямился. У двери точно кто-то был. Поскольку дверь фанерная, это ощущалось еще более остро. Не было причины, по которой кому-либо надо было здесь ходить. Комната находится в противоположной стороне от дайнинг-рума. В самом конце места проведения эксперимента. В противоположной стороне от восьмой комнаты, которая близко от выхода. Идти сюда нет никаких причин.

Кичжун подошел к двери и осторожно прислушался. Кто бы это мог быть? Сердце билось сильно, но мешкать было некогда. Подумал, может, спросить у своего человека среди организаторов, кто находится сейчас перед комнатой, но не стал этого делать. Если бы они что-то заметили, уже сообщили бы сами. Кичжун резко открыл дверь.

Там никого не было. Открылся вид совершенно пустого лаунжа. Он ощутил неловкость. Неужели это ощущение присутствия человека – результат собственных страхов?

Кичжун снова закрыл дверь.

Когда спустя час он вышел к назначенному времени, в лаунже никого не было. Прошло где-то пять минут, прежде чем участники начали выходить из своих комнат. До этого бросался в глаза их нездоровый цвет лица, сейчас же они выглядели немного получше. Все комфортно расположились на диване.

– Очередь господина Но Чунсона.

Когда четко прозвучало его имя, Чунсон поежился. Другие участники тоже оглядывались в попытках состыковать имя и лицо. Чунсон, сам не понимая отчего, начал говорить с досадой:

– Одиннадцатого в четверг днем я находился в компьютерном клубе. Были там дела… С одиннадцати утра до вечера вроде как. А потом домой пошел. Семнадцатого в среду мы ездили к родителям жены. Вместе с детьми, всей семьей.

– Во сколько вернулись?

– Уже к ночи. Точного времени не знаю, но явно был уже десятый час.

Кичжун резко выдохнул и откинулся на спинку дивана. Спина утопала в мягкой обивке шикарного дивана, и это было очень приятно.

Дача показаний участниками была завершена. С трудом покончили с этим пунктом.

На некоторое время повисла таинственная тишина, то ли ради передышки, то ли ради психологической игры, а потом Кичжун продолжил:

– На этом закончился первый этап, а именно дача показаний участниками.

– А еще двое? – Сухо показал на Юнчжон и Чонсопа.

– А, как раз они и есть те двое внедренных.

Участники удивленно взирали то на одного, то на другого, а они поднялись со своих мест и представились.

– Здравствуйте! Сотрудник Сеульского полицейского управления Чин Сокку́.

– Добрый день. Сотрудник Сеульского полицейского управления Ли Хёнсо́.

Полиция? Они сказали, полиция?

Шестеро участников начали перешептываться. Кичжун, не проявляя к этому интереса, продолжил информировать:

– Жертвами данного происшествия стали покойные Кан Юнчжон и Хван Чонсоп. Госпоже Кан Юнчжон было 37 лет, господину Хван Чонсопу – 36 лет, год рождения одинаковый. Сержант Чин Сокку и патрульная Ли Хёнсо играли, соответственно, их роли.

У всех будто дыхание перехватило, участники сидели, не в силах вымолвить ни слова. Они знали, что кто-то внедрен со стороны организаторов, но не могли представить, что это полицейские.

А эти двое очень старательно выполняли свои роли, вплоть до того самого момента, как Кичжун не дал им команду раскрыть себя. Выбрали их тогда, когда возникло предположение об очень маленькой, но все же вероятности того, что убийца может нагло заявиться на второй этап эксперимента. У них было четыре дня на то, чтобы изучить отчеты по делу и запечатлеть у себя в теле и в голове особенности участников.

Благодаря тому, что во время первого этапа они вместе с организаторами занимались мониторингом в офисе, была возможность вторить манере поведения участников. Сокку раздобыл дневники Чонсопа и скрытую переписку в соцсетях, основательно изучил все малейшие нюансы, касающиеся участников, и теперь держал их в голове. А Хёнсо так старалась воспроизводить громкий голос Кан Юнчжон и ее возгласы, что у нее охрипло горло.

Сокку, которому в этом году исполнилось тридцать шесть, будучи сержантом полиции, вызвался помогать на первом этапе эксперимента и вошел в число организаторов. Однако ситуация изменилась. Когда произошло убийство, он получил от Кичжуна предложение. Предложение было столь привлекательно, что он согласился с радостью и поначалу был доволен, но вот только постоянно возникали неожиданные ситуации, и постепенно все становилось сложнее и сложнее. Определенным утешением для него служило то, что Хон Кичжун – очень уважаемый им старший по службе коллега, а также то, что их пути причудливо пересекались.

Когда десять лет назад произошло «суставное убийство», Сокку жил неподалеку от места происшествия и был гражданским лицом. Он проходил рядом, когда там собралась толпа зевак и туда-сюда сновали полицейские. Тогда-то он и увидел Кичжуна, который очень профессионально руководил осмотром. Это привело его к мечте стать полицейским.

Хёнсо, которая пришла в полицию в прошлом году, вызвалась помогать сразу, как только услышала об эксперименте. Мало того, что это было очень интересно, но также она подумала, что такое громкое дело могло помочь в продвижении по службе. Когда же произошло убийство, в ситуации, когда второй этап был под угрозой отмены, только она и сержант Чин Сокку были отобраны Кичжуном из десяти человек, работавших организаторами.

Несмотря на то, что закон нарушался, Хёнсо не смогла дерзнуть и отказаться, ведь ее выбрал и побуждал к участию Кичжун, коллега существенно старше ее по званию и опыту. Она решила: раз уж все равно нельзя отказаться, постарается извлечь из этой ситуации максимум. Но дело раздувалось больше, чем можно было предположить. Если до этого Хёнсо представляла, как будет хвастаться перед друзьями после окончания дела, то теперь ее посещала мысль, удастся ли вообще остаться в живых.

– А мы не знали, что будут полицейские, – сказал Сухо со смешанными чувствами на лице.

– То есть пострадавшие – это… тот тихий господин с циничным голосом, такой невезучий, и… с громким голосом… с кем я ближе других общалась, да? – Голос Минчжу, казалось, дрожал.

Сержант Чин и патрульная Ли опустили головы, словно не зная, куда девать взгляд, и Кичжун ответил вместо них:

– Да, так.

– То есть когда вы со мной болтали и все такое, вы притворялись ею? Зная, что мы тогда общались…

Взгляд Минчжу, обращенный на патрульную Ли, был исполнен тревоги.

– Да, верно, – ответила та, а Минчжу опустила плечи. Она не знала о гибели человека и общалась будто с ним самим, и от этого ей стало жутко. Она побледнела.

Кичжун внимательно вглядывался в лицо Минчжу. Действительно ли ей было ни о чем не известно? Незнание означало бы, что она не преступник.

В разговорах с патрульной Ли никаких странностей в поведении Минчжу не было заметно. Если бы она была преступником, вряд ли бы ей удавалась такая естественность реакций.

На некоторое время установилась тишина, словно минута молчания по погибшим, а затем Минчжу возобновила разговор:

– Так получается, что количество подозреваемых сузилось до шестерых… – Взгляд Минчжу, когда она осматривала остальных пятерых участников, был полон страха.

– Эти двое будут находиться здесь вместе с нами, будут наблюдать и следить. Это изначально поставленная перед ними задача, поэтому прошу вашего понимания.

Лица участников выражали смешанные чувства, а сами они молчали и вслух не реагировали.

– Согласно данным вами показаниям, все были или на встрече, или дома. Таким образом, во время происшествия никого из вас поблизости не было, – подвел итоги Кичжун.

– Преступник наверняка врет! – воскликнула Минчжу.

– И я о том же. По этим показаниям вы все равно не можете никого выявить? – спросил Сухо.

– Определенно преступник говорит неправду. Полиция ничего не нарасследовала? – спросил Мёну, смотря на Кичжуна в упор.

Тот изначально не собирался отвечать на подобные вопросы и потому, даже не думая реагировать, сидел, скрестив руки. На этот раз высказался Чунсон:

– То есть время происшествий – с двенадцати часов одиннадцатого и начиная с вечера семнадцатого?

– Это предполагаемое время. Возможна ошибка в полчаса или час. – Кичжун опустил руки и, наклонившись вперед, скользил взглядом поочередно по каждому участнику. Лица у всех были серьезными.

В итоге Кичжун не выдержал и издал смешок. В тяжелой атмосфере он прозвучал особенно гулко. Лица участников стали напряженными.

Всем он казался ненормальным. Было такое чувство, что они наблюдают за человеком, у которого помутилось сознание.

– Эй, вы что себе позволяете? – Чунсон откровенно выказал недовольство.

Кичжун задержал дыхание, а затем резко выдохнул и сказал:

– Я удивился, как можно быть настолько одинаковыми, и потому не сдержал смех. А я вообще-то такой человек, у которого особо нет оснований для смеха. Я даже, наверное, должен вас поблагодарить…

– Вас спрашивают, что вы себе позволяете! – на этот раз взорвался не Чунсон, а Мёну, и все с удивлением посмотрели на него, но Кичжун вообще не обратил на это внимания и продолжил:

– Как я уже сказал, все вы в полиции дали точно такие же показания.

Мёну стоял в позе, демонстрирующей намерение услышать объяснение этим словам, и Кичжун ответил все с той же улыбкой на лице:

– И вы все солгали.