Ночной Берлин военного времени.

Серо-коричневые черепа зданий скалятся из тьмы на случайных прохожих. Звездное небо в перехлестах прожекторных лучей. В лучах тушами фантастических китов высвечиваются аэростаты. Где-то над ними среди разрывов зенитных снарядов пляшут огненные валькирии. Цветут липы Унтер ден Линден. По чистому асфальту грохочут сапогами ночные патрули.

В небольшом особняке на Кенепингштрассе догорает в камине огонь. По подернутым сизым пеплом черно-багровым поленьям бродят голубоватые огоньки. Горят три свечи, и светомаскировочные шторы приподняты. С небесной высоты три горящие свечи не разглядеть и валькириям.

Двое ведут неторопливую беседу.

— И все-таки фюрер напрасно затеял эту экспансию на восток. Еще Бисмарк предостерегал немцев от войны с ними. Он говорил, что неразумно дразнить русского медведя в его берлоге.

— Война была неизбежна, Рейнике, — отозвался хозяин кабинета, разбивая угли каминными щипцами. Вокруг разгоревшихся поленьев закружились веселые мухи искр. — Арийцы должны возвратиться к истокам и достичь Тибета и Гоби. А сделать это, не опрокинув армии Сталина, просто невозможно.

— Фюрер уповает на мудрецов Шамбалы, — сказал Рейнике. — Он слишком много внимания уделяет оккультизму и магии.

— Фюрер уповает лишь па себя, — возразил собеседник. — А оккультизм и магия — это суть национал-социализма. АНЕНЭРБЕ — не институт, это философия рейха.

Кстати, Генрих, что за военные расположились в бывших ремовских казармах? Внешне они напоминают выходцев из Индии, но ходят в немецкой форме без знаков различия.

— Это тибетцы, — хозяин кабинета неторопливо поднялся, прошел к смутно виднеющейся в полутьме горке и щелкнул замком. — Хотите выпить, Рейнике? Есть неплохое рейнское. Или вы предпочитаете коньяк? Французский? Испанский?

— Лучше испанский. — Гость подержал в руке маленькую золоченую рюмку, в янтарной глубине которой жил огнедышащий дракон. — Вы говорите — оккультизм?

— Говорить об этом вслух не рекомендуется, — сказал хозяин, наливая себе. — Дело не в Германии и не в человеке в зеленых перчатках, дело в фюрере. Он верит, что именно ему дано приблизить человечество к шарниру времен. Он истово верит в это. Национал-социализм есть магия плюс танковые бригады.

— Танковые бригады нетрудно сжечь.

— Тогда остается магия.

— Магия не более действенна, чем танковые бригады.

— Магия — это страшная реальность, чаще всего приходящая во тьме, — сказал хозяин особняка. — Тибетские вдохновители останутся в своей Шамбале, уверовавшие сложат кости на развалинах рейха. Вдумайтесь, Рейнике, сожгли тысячи евреев и цыган и — что? Рейх стал богаче? Выиграли маги, которые правят нами из мрака.

— И фюрер не более как марионетка, дергающаяся в чьей-то умелой руке?

— Нет, — сказал Генрих. — Он мнит себя имперским магом. Он сказал Раушингу, что национал-социалистическая революция — это окончательный этап, который ведет к прекращению хода истории. «Никто не представляет себе моих намерений, — сказал он Раушингу. — Будет заложено грандиозное здание, и фундамент его будет выложен еще до моей смерти. Мы у шарнира времени. На планете произойдет переворот, которого вы, непосвященные, не в силах понять. Это больше, чем рождение новой религии». Как вы думаете, Рейнике, что он имел в виду?

— Пожалуй, я послушаю вас.

— Сумасшедшая мысль, Рейнике. Представьте себе, что кто-то научился изменять ход времени. Сделать из Будущего Средневековье, а Средневековье поместить в каменный век, или наоборот — поместить Будущее там, где его никогда не было, — в нашем Прошлом. Вы считаете это безумием?

— Я не могу признать магии, — сказал Рейнике. — Слишком долго мне вдалбливали в голову естественные науки. Тот же Раушинг говорил, что Гитлер кажется ему одержимым.

Хозяин подошел к окну, посмотрел в успокоившееся небо.

— Но он же говорил и обратное. Иногда фюрер ему казался просто временной одеждой демонических сил. Вы недооцениваете влияние магии. Фюрер окружил себя магами и астрологами. Вам не кажется, что массовые расстрелы цыган, евреев и славян более походят на соблюдение некоего магического ритуала? Фюрер серьезно считает, что мы живем внутри пустоты, заключенной в каменную бесконечность. Как в «Сумерках Богов». И он заставляет уверовать в это миллионы. Легенда становится реальностью, если в нее уверовало большинство. Его информационный гений это хорошо понял. Теперь магические заклинания имеют силу. Не будьте хитрее Лиса, Рейнике!

— Не морочьте мне голову, — раздраженно сказал Рейнике. — Лучше налейте коньяка. Поверить в то, что стоит сжечь сотни тысяч людей и бредовые формулы восторжествуют, может только марсианин.

— Вы правы. — Хозяин вернулся к камину с полными рюмками. — Тут вы абсолютно правы. Мы люди, и в силу этого мы видим в происходящем ужас. Но они — марсиане. Их нельзя судить по земным законам, ибо они исповедуют миф. Бойтесь магии, Рейнике, бойтесь магии фюрера!

— Я не боюсь его магии, — поморщился Рейнике, — я боюсь только его лагерей. Я не могу заставить себя поверить в национал-социализм. У одного народа не может быть превосходства над другими, с такого превосходства всегда начинается рабство, а не освобождение.

— Верно, — Генрих Хозеранд снова отравился к горке за бутылкой коньяка. — Но они пошли дальше и глубже. Приняв магические построения, они превратились в чуждых нам марсиан. Эти негры, цыгане, евреи, славяне в понимании наци не люди и не животные, они существа, чуждые естественному порядку природы. А в ваших жилах, Ганс, нет примесей жидовской или славянской крови?

— Я не негр и не еврей, — сказал Рейнике, принимая рюмку, но не торопясь сделать обжигающий душу глоток. — Я старый немец, отвыкший от ужасов человеческого воображения. Мне всегда был чужд Гофман. Ужасы воображения более приличествуют славянам с их плачущей и чувствительной душой. Как всякий немец, я не верю, что мир разделен сущностями идиотов, вообразивших себя волшебниками. Зигфриды, поражающие воображаемого дракона... Ха! К сожалению, дракон не воображаем, он ворвется в Берлин с русскими автоматчиками, а Зигфриды будут умирать на баррикадах у рейхстага.

— Будьте осторожны со словами, — предостерег Хозеранд. — Не забывайте о магии. В этом сумасшедшем мире она вокруг нас. Вы хорошо помните свое детство?

— А разве у современных немцев оно было? — с горькой иронией спросил Ганс Рейнике. — Иногда мне кажется, что я появился на свет сорокалетним.

— И все-таки вспомните детского дракона своих ночных снов, — посоветовал Хозеранд. — Вы идете ночной улицей и ощущаете у себя за спиной дыхание дракона, который невидимо следует за вами и готовится вас схватить, едва вы обернетесь. Помните? Вы пробуете обернуться, Рейнике. Вы не боитесь, что этот дракон схватит вас?

Рейнике молчал.

— Вот так, Ганс, — грустно закончил Хозеранд, не отводя взгляда от черно-красных поленьев в камине. — Рейнике?

Рейнике молчал.

Хозеранд, не оборачиваясь, допил коньяк. Поставив рюмку на ковер рядом с креслом, он встал, неторопливо с хрустом потянулся и так же неторопливо оглянулся. Комната была пуста, но Генрих Хозеранд мог поклясться, что несколько секунд он видел тень длинной зубастой пасти, уползающей из комнаты через окно во тьму ночной улицы, по которой гулко и раздражающе стучали солдатские сапоги.

— Магия. — пробормотал Хозеранд. — Рейнике, дурачок, ты тоже поверил. Ты поверил, Рейнике! Ты просто не понял, что если превратить в пепел сотни тысяч человеческих душ и оправдать это верой в сверхъестественное... Разве ты не понял, дружище, что мы все живем на дне Океана?