Итак, они ушли.
Расстрелянные, сгоревшие в паровозных топках, повешенные на виселицах городских площадей, в умных пенсне и с грубоватыми обветренными крестьянскими лицами — светлые мученики идеи.
Поля, где каркало воронье, дерясь над рассеченными шашками черепами, снова поднялись хлебами, закат перестал сочиться кровью, звезды прекратили свое падение вниз, и голубые небеса обещали мир и спокойствие, которое оказалось обманчивым.
Потом были лагеря. Потом были мерзлые пайки хлеба, падали топоры из отмороженных рук, на них лаяли овчарки, их ловили в прицел длинных черных винтовок озлобленные случившейся службой часовые, письма, которые им писали, не доходили до них, ведь десять лет без права переписки — это и была смерть.
Потом были оборванные границы, потом был крик расстрелянных людей в Бабьем Яре, кровь на зеленой траве и кровь на песке, безногие аккордеонисты в электричках, ночной вой молодых вдов, чьи измученные сильные тела требовали любви.
Господи! Ну скажи, для чего было все это?
Длинный путь. Он много крови выпил.
О, как мы любили горячо —
В виселиц качающемся скрипе
И у стен с отбитым кирпичом.
Этого мы не расскажем детям,
Вырастут и сами все поймут,
Спросят нас, но губы не ответят,
И глаза улыбки не найдут.
Показав им, как земля богата,
Кто-нибудь ответит им за нас:
«Дети мира, с вас не спросят платы,
Кровью все окуплено сполна»{44}.
Выросли и не спросили.
Просто не приняли. Крови не приняли. Но взяли то, что было оплачено этой кровью. По праву наследников.
Все несказанное осталось павшим. Они заплатили сполна. Их упрекнуть не в чем. Длинный путь к справедливости, о которой они мечтали, выпил всю их кровь.
Дети, которые так и не научились жить по мечте, возложили свои ошибки на родителей, которые легли в землю. Родители не в обиде.
Они и здесь до конца исполнили свой родительский долг — приняли на себя собственные ошибки и ошибки своих детей.