Он смотрел с тем же хмурым хитроватым прищуром, что и его гигантский портрет, висящий на красной кирпичной стене Музея Революции.

Каждую годовщину Октября он поднимался с членами Политбюро на Мавзолей и приветствовал идущие мимо него толпы.

Глядя на разгоряченные лица идущих внизу, на плакаты и портреты, мелькающие в тысячеголосой пятнистой змее колонны, он чувствовал себя вождем, не уступающим Ленину. Ленина он уважал. Более того, он любил Владимира Ильича, он ощущал его тенью, которую отбрасывал сам. Прошлое — это тень, которая отбрасывается Настоящим. Он усмехнулся в усы своим мыслям, и толпа на площади радостно взревела, чутко уловив улыбку вождя.

Колонны проходили мимо Мавзолея, и уносились в серые небеса гигантские гирлянды разноцветных шаров. Рядом с Мавзолеем под сенью голубых елей стояли те, кому еще не настало время подняться на главную трибуну страны. Большинству этот срок не наступит никогда.

Он искоса посмотрел на стоящих по левую сторону трибуны военных руководителей. Михаил Тухачевский в маршальской шинели и фуражке, не скрывающей покрасневшие замерзшие уши, стоял в одиночестве. Словно от него уже исходил запах смерти, заставляющий всех избегать опального наркома. От этого его обреченность казалась совсем явной. Маршал все понимал — это было видно по его необычной сутулости и морожено застывшему взгляду, невидяще вперившемуся в кричащих внизу людей.

Что он вспоминал? Перебирал допущенные им ошибки? Или вновь переживал радостные дни своего былого величия?

Сталин снова усмехнулся и поприветствовал проходящих внизу людей взмахом руки в перчатке. Толпа восторженно закричала, крики словно разноцветные голуби забились над площадью, отражаясь от стен Кремля, окон ГУМа, изразцово украшенных куполов собора Василия Блаженного и Музея Революции.

Толпа... Она поднимает нас до самых высот власти и думает, что может так же легко сбросить нас с достигнутых высот. Из князей — в грязь! Сталин неожиданно вспомнил, как когда-то он скрывался в доме Кахи Санадзе. Тогда он находился на нелегальном положении. Оставшись с девятилетним сыном хозяина Мишей, он долго рассказывал ему о светлом мире коммунистического будущего.

Когда пришла мать, мальчик заторопился открывать двери. И тогда он, Сталин, остановил его и ударил по щеке. Мальчик обиженно заплакал, а он, Сталин, сказал ему: «Не плачь, Миша. Лучше навсегда запомни — в этот день с тобой разговаривал Сталин». Таков был старый обычай: если князь посещал семью простого крестьянина, отец звал старшего сына и давал ему пощечину, чтобы тот навсегда запомнил день, когда их дом посетил князь. Теперь Сталин со стыдом вспоминал этот удар. Он стал больше чем князем.

Он стал Богом. От его решений зависят судьбы вопящих внизу людей. Он снова покосился на Тухачевского. Еще вчера тот чувствовал себя Бонапартом. А теперь, варшавский полководец, почувствуй себя будущим узником острова Святой Елены. Только тебя не отправят в лагерь. Никогда не отправят. Нет ничего слаще для мужчины, чем раздавить своего врага, а после этого выпить бокал хорошего вина. И товарищ Сталин выпьет свой бокал хорошего вина.

Сталин посмотрел вниз. Миновав Мавзолей, колонна людей с транспарантами разделялась на три многоголосых ручья, словно кто-то внизу сортировал людей по совершенным ими грехам — одни прямо с площади отправлялись на небеса, другие — в сибирские и северные лагеря, третьи оставались, потому что в любые времена, при любых потрясениях мира просто необходимо, чтобы оставался кто-то восторженно аплодирующий Богу своей судьбы, чтобы кто-то кричал: «Слава товарищу Сталину! Слава великому вождю советского народа!»

И тогда было радостно слышать, как все эти крики, приветствующие своего Бога, заглушает троекратный рев идущей в небо толпы:

— Урааа! Ураааа! Ураааа!