И когда он взошел на курган и увидел разноцветные толпы всадников у его подножья, душа его наполнилась странной гордостью — ведь всадники подчинялись ему, и весь завоеванный ими мир был его; и этот холм, на котором восседал он на гордом вороном жеребце под коряво раскинувшим ветви карагачом был сосредоточием мира, центром той вселенной, которая принадлежала не себе и не жившим в ней людям, а крошечному племени, ранее никогда не знавшему власти ни над кем, кроме лошадей и баранов, пасшихся на изумрудной траве среди бирюзовых рек холмистой и суровой страны, еще не имеющей настоящего названия.

Грубые воины в грубых одеждах, коренастые, корявые, с нескладной речью, пропахшие кумысной вонью ночных пьянок, конским потом бесконечных переходов, хранящие в переметных сумах ячменные лепешки вперемешку с медными дирхемами и золотыми динарами, награбленными в кровавых походах, они стояли перед ним неровным строем, готовые донести его слова до Последнего Моря и омочить в соленых водах копыта своих коней. Они ждали его слова; они знали, что многим из них предстоит умереть далеко от родного очага в заснеженных просторах скифских степей, в развалинах урусских городов, в непроходимых болотах неведомых стран, в схватках с рогатыми рыцарями в раскрашенных латах и просто от болезней, подхваченных в чужих землях; знали, но не боялись этого, потому что каждый верил в свое бессмертие и удачу.

Тумен за туменом они составили тьму, которой предстояло пройти по Азии, оставляя за собой разрушенные города и казавшиеся неприступными крепости, изнасилованных женщин и убитых детей, пронестись над непокорными народами черной тучей, чтобы утвердить на все времена память о своем великом Повелителе.

Чингисхан смотрел на свое войско, и колкие льдинки шуршаще вонзались в парчу его халата; великому кагану было видно, как вырывается белый пар из ноздрей всадников и лошадей; мир подчинялся простым законам и оттого был понятен всем собравшимся у холма.

Медленно поднялись на холм великие и непобедимые полководцы Джэбэ и Субудай. Они шли тяжело, вминая снег острыми каблуками вышитых китайских сапог, и ветер развевал полы их халатов, и звенела пурга о ножны коротких арабских мечей.

Чингисхан смотрел на них, приближающихся с низко склоненными в знак верности головами, и в смешливом прищуре его глаз было знание законов человеческого бытия, где властвовали законы крови и той вечной пирамиды, на вершине которой всегда находится только один человек. Только один. И сегодня им являлся он, Темучин, — властитель, прошедший от колодок бесправного раба до всесилия избранного курултаем кагана.

Он мог бы сказать им: «Тысяча лет пройдет, поколения сменятся, будут другие властители, но никогда, слышите вы, никогда не найдете вы другого Чингисхана, не будет другого кагана, равного мудростью и справедливостью вашему Повелителю».

Он мог бы сказать им это. Но не сказал. В этот раз не сказал. Не сказал, потому что видел отсюда, с вершины холма будущий расцвет и славу Орды, но видел и падение великой империи монголов, протянувшейся от океана до океана с севера на юг и от океана до океана с востока на запад, он видел потомков великих воинов, обратившихся в скотоводов, видел возвышение когда-то покоренных народов, но промолчал он не потому.

Мир лежит на ладонях победителя лишь тогда, когда воин не сомневается в своей победе, если он решителен и неутомим, если не боится поражений и стремится к победе, и для этого полководцы должны себя чувствовать не менее великими, чем их каган.

Тот, кто уверовал в Бога и его могущество, должен сам уподобиться Богу. Только ставший Богом может рассчитывать на бессмертие, в противном случае ему предстоит обратиться в горстку праха.

Полководцы поднялись на холм, стали рядом с восседающим на жеребце каганом, взялись за стремена и обратили лица к волнующейся внизу орде.

И воины, выхватив из ножен остроконечные кривые сабли и приветствуя Повелителя Вселенной, своего нового Бога, вольного в их смерти и жизни, дарующего славу или позор, нищету или богатство, хрипло и простуженно троекратно проревели:

— Кху! Кху! Кху!