— Сам бы я не решился, — сказал бес Кердьегор. — Но Жанночка... Ну, сам посуди, из муз в гурии отправить! К мусульманам! Мне все эти национальные распри, конечно, до лампочки, но ведь я их по нашим террористам хороню знаю. Да и чеченцев с вашей помощью у нас последнее время прибавилось. Наглы, бесцеремонны, а уж к женщинам относятся... Женщина для них такая же вещь, как, скажем, автомат или золотая гайка на пальце. Но не мое это дело — райских начальников поправлять. Короче, если бы Жанна не вступилась, я бы в это дерьмо никогда не полез.

Лютиков ничего не отвечал, только кивал, прижимая к себе дрожащую Музу Нинель.

— И куда вы теперь? — спросил Бес. — Обратно вам нельзя, да и у нас опасно. Нет, Владимир Алексеевич, вы не подумайте, я совсем не боюсь, что моя роль во всей этой истории выяснится. Мне лично это до медного котла. Но если узнают, что вы у нас отсиживаетесь, столько вою поднимут! Одно дело официально сменить место пребывания, совсем другое, когда вы это нелегально делаете. Тут уж крючкотворам разным полная свобода для творческих измышлений. И назад потребовать могут. Порвут в назидание другим.

Лютиков хмуро кивнул.

— Я уже думал, — неохотно сказал он. — Знаете, Кердьегор, не прельщает меня ни райская пресность, ни ваша неприкаянная бесшабашность. Вырос я, наверное, из дискотек и уличного мордобоя. Да вы за нас с Музой не волнуйтесь. Вселенная велика, найдется в ней уголок и для уставшего от райской жизни покойника.

— Смело, смело, — закивал Бес. — Только вы учтите, Владимир Алексеевич, там ведь отсиживаться нельзя. У демиурга всегда активная позиция. Вас ведь никто туда не гонит, сами убегаете. Чувствуете в себе достаточную силу?

Лютиков нежно посмотрел на осунувшуюся Музу.

— Мы постараемся, — сказал он.

— Лютик, ты что? — испугалась Муза. — Ты с ума сошел? Да я никогда раньше дальше Чистилища не выбиралась. Ну, в Инферно еще иногда... Ты с ума сошел!

— Боишься? — еще крепче обнял ее Лютиков.

— Конечно, боюсь! — сказала Муза. — Нет, Лютик, с тобой точно чокнешься! Сам сумасшедший и других с ума сводишь!

Девчонка она была еще, глупая бестолковая девчонка. Лютиков почувствовал щемящую нежность.

Молчавшая до того Жанна пожала плечиками и хрипловато сказала:

— А что? И это выход. Если бы я в тебя влюбилась, Вовик, я бы ни минуты не задумывалась.

Муза Нинель сверкнула на нее глазами, но промолчала — все-таки спасительница, она ведь Беса уговорила украсть ее из этого вертепа. Гнусность какая, один мужик там за ней два дня с непристойностями бегал, кричал, что гурии отказывать не имеют права, они каждое желание праведника выполнять должны сразу и безо всяких дополнительных условий и возражений. Ага, как же!

— Надеюсь, вы все уже обдумали, — снова сказал Кердьегор. — Возврата не будет, Владимир Алексеевич. Звезды могут лишь зажигаться и гаснуть. Такое у них, у звезд, печальное свойство.

— Там будет видно, — сказал Лютиков. — Ну что, будем прощаться?

— Давайте прощаться, — сказал Бес. — Долгие проводы — лишние слезы. Вон у Жанночки глаза уже на мокром месте!

— Буду я о нем слезы лить, — сдавленно и не поворачиваясь, сказала инфернальная девушка. — Было бы о ком плакать!

Тем не менее Лютикова она обняла крепко и прижалась к нему тесно, влажными губками нащупывая лютиковские.

Обняла и оттолкнула.

Лютиков и Муза Нинель остались наедине с Бездной.

А что — Бездна? Бездной она была, Бездной и оставалась.

Только кружащие в ней огоньки звезд показались Лютикову теплее. Наверное, это только показалось ему, ведь он был не один, рядом с ним рука об руку стояла верная Муза.

Звезды кружились, прятались в разноцветные туманности, старились и умирали, и рождались вновь, заведенный круговорот Вселенной не давал им покоя.

Демиурги не спали.

Кто-то из них, Лютиков даже догадывался, кто это был, решил оказать помощь новым путникам, вступившим на дорогу созидания. Черная повозка в белых заплатах, запряженная в тройку лошадей, остановилась рядом. Повозкой управлял здоровый мужик в черных штанах, красной рубахе и сапогах. Мужик лениво усмехнулся в тронутую сединой смоляную бороду, поманил Лютикова ближе и хрипловато сказал ему:

— Не стоит задерживаться! Пора!

И Лютиков понял, действительно — пора.

Легко запрыгнув на сиденье рядом с кучером, он протянул Музе Нинель руку и, когда та жарко прижалась к нему, кони начали свой бесконечный бег, и Млечный Путь замелькал под копытами, заскрипели колеса, обещая странствия и дороги. Именно тогда Лютиков придумал свое последнее стихотворение в Раю, этим стихотворением он прощался с Раем, прощался с его оппонентами, прощался с взрастившей его и поднявшей до еще неведомых высот землей, но все-таки не прощался с тобой, Читатель, ведь вечное путешествие обещает вечные песни:

— Лютик, — тесно прижавшись к нему, спросила Муза Нинель. — А если ты не станешь Звездой?

— Пусть, — ответил Лютиков, расширенными глазами глядя на живущую своей непостижимой жизнью Бездну. — Пусть я не стану Звездой, зато останусь человеком.

Они замолчали, доверчиво обнимая друг друга и вслушиваясь в движение повозки. Давайте, друзья, позавидуем Лютикову и его Музе, пусть даже они и летят в черную и неизвестную бесконечность! Какие дети обязательно будут у поэта и влюбленной в него Музы! Какие дети! Поэмы, а не дети! В наш век усреднения умов этому можно только позавидовать.

— Лютик, — строго спросила Муза Нинель. — А что у тебя с этой рогатой дурочкой было? Было ведь, честно скажи?!

Лютиков промолчал, глядя на расстилающуюся звездами дорогу.

Черт побери! Вроде бы и скорость была не слишком большой, а уже мигнула и погасла Альфа Центавра, растаяли за пыльным облаком Сириус и Бетельгейзе, высветилась ярко звезда Пастернака, закрутила свои кольца галактика Маяковского, слегка закрываемая туманностью Кедрина, и только скрип колес, хрип лошадей, возгласы правящего ими цыгана да далекая песня неведомого, но хорошо знакомого и близкого Лютикову по духу демиурга свидетельствовали о том, что путешествие продолжается.

Этой самой песней мы и закончим наше повествование, в которое обе стороны вложили свое — автор попытался донести до всех желающих свои мысли и чувства, читатель, если он дошел в своем чтении до этих строк, показал себя терпеливым и внимательным. Поэтому они оба заслуживают того, чтобы еще раз услышать одного из тех гениев, кто гораздо раньше, чем Лютиков, отправился в путешествие, но своим талантом заслужил прикосновения Вечности и бурного непокоя. Хочется, чтобы он был нашему герою примером и укором. Некоторые могли бы заметить, что достаточно было бы нескольких строк, по которым знаток узнает автора. Позвольте мне с этим не согласиться. Хорошие стихи, как отличное вино, — их хочется смаковать.

Царицын, декабрь 2000 — апрель 2001