В баре царил полумрак и негромко играла музыка. Поль Мориа всегда нравился Лютикову. Он огляделся по сторонам, но Кердьегора не было видно.

Вообще для Лютикова все Бесы были на одну морду. Как азиаты для европейца. В таких случаях лучше всего спросить кого-то. Лютиков так и поступил. Он направился к стойке, стараясь держаться уверенно и беззаботно.

Спросить о Кердьегоре он не успел.

Стоявшая за стойкой чертовка с рыжими волосами и стройненькой фигурой повернулась к нему, ослепительно сверкнула милыми, немного выступающими клычками и весело вскричала: «Хай!»

Тут и Лютиков ее узнал.

Жанной ее звали, в прошлое посещение Инферно было у нее желание потанцевать с поэтом, но Муза Нинель этому воспротивилась. Еще и напугала Владимира Алексеевича разными страшными историями о том, что иной раз происходит с заблудшими душами в Аду.

— Здравствуйте, Жанна, — сказал с некоторым облегчением Лютиков. Хоть и была эта самая Жанна существом чуждого ему мира, но все-таки знакомым. Так обычно бывает в темном жутком подземелье, когда подспудно ожидаешь чудовища, а видишь обычною убийцу с молотком в руке. Да и миленькая она все-таки была, несмотря на ее рожки и небольшие клыки.

— Ты не меня ищешь? — кокетливо заулыбалась случайная знакомая.

— Вообще-то я ищу Беса одного, — сказал Лютиков. — Кердьегором его зовут. Но я рад вас видеть, Жанночка.

По личику было видно, что инфернальной девице понравилось, что Лютиков запомнил ее имя. Еще больше ей понравилось имя Лютикова, когда он представился.

— Ой! — радостно сказала Жанна. — Вам имя идет, Володенька. А я от него просто тащусь. Был у меня один знакомый, его тоже Владимиром звали. Отчаянный был мальчик. Ему что на черта с кулаками полезть, что на Беса нарваться! Вовочка, зачем вам наш Кирчик сдался? Я — лучше!

Лютиков ничего не имел против этих слов. Симпатичная Жанночка и в самом деле была лучше сумрачного и полного уверенности в себе Беса, но он принялся долго и путано объяснять Жанне причины, заставившие его искать Беса.

— Эта та райская чувырла? — спросила с гримаской инфернальная девушка. — Чего ты волнуешься, Володенька? Таскается, небось, по мужикам. Ты посиди немного, я сейчас подменюсь, и мы с тобой оттянемся по полной программе, — с этими словами Жанна кокетливо и обещающе облизала влажные розовые губки.

Наверное, точно так же себя чувствуют мухи, которые в радостный солнечный день неожиданно для себя вляпались в паутину. Слаб духом своим мужик, не может он уберечься от соблазнов даже после смерти. Автор твердо уверен в существовании загробной жизни еще и потому, что видел в морге мужика, пенис которого находился в состоянии эрекции несколько суток после кончины. Медики, правда, находили этому естественное анатомическое объяснение, но хотелось бы все-таки узнать, что видела душа покойника в момент своего отделения от тела? Не иначе как нечто соблазнительное и порочное!

И неизвестно, что случилось бы с нестойким в плане морали полом, если бы у столика, за который обескураженно присел Лютиков, не послышался спокойный, но спасительный голос Беса Кердьегора:

— Какими судьбами, Владимир Алексеевич? Иду, а мне старушка говорит, тебя, говорит, Егорушка, праведник ищет, лакомый, говорит, кусочек сам в рот лезет!

Лютиков с облегчением ухватился за когтистую лапу Беса.

— Муза Нинель пропала! — выпалил он, уже не обращая внимания на помрачневшую Жанночку, у которой обстоятельства этот самый лакомый кусочек в виде Лютикова уводили уже во второй раз.

Выслушав Лютикова, Бес задумчиво потер тяжелый подбородок и прикрыл глаза.

— Нет, узнать-то я, конечно, узнаю, — сказал Кердьегор. — Только и так уже понятно, что это в отношении вас прессинг продолжается. Впрямую лишить вас дара никто не решается, а вот вдохновения лишить, беспокойство определенное поселить — это у них запросто.

— А если с ней что-то серьезное? — не выдержал Лютиков. — Вы меня поймите, я места себе не нахожу, из рук все буквально валится... Ну, скажите на милость, зачем я им сдался!

— А вот этого я не знаю, — хмуро сказал Кердьегор и с мрачным любопытством оглядел встревоженного поэта.

— Может, и впрямь что-то затеивается? — задохнулся от собственной догадки Лютиков.

— Вы о чем, Владимир Алексеевич? — искренне удивился Бес.

— Да об Армагеддоне, — вздохнул Лютиков.

Лицо Кердьегора отразило скуку и отвращение. Бес махнул рукой.

— Глупости, — сказал он. — Двадцать столетий они в эту игру «Зарница» играют. За такое время можно было что-то свеженькое изобрести. Глупости, Володя, у них дальше лозунгов это никогда не пойдет. Ах, Армагеддон! — вздохнул он мечтательно. — Это ведь не шуточки, это ведь такое! Кровь в жилах кипит, чувствуешь, что живешь! Планеты в пыль, звезды в искры! Но разве эти райские чистоплюи решатся нарушить однажды и навсегда установленный порядок вещей? Нет, Владимир Алексеевич, ваша догадка хоть и будоражит воображение, но лишена какой-либо конкретной основы. А жаль!

Он поднялся, устало поводя плечами.

— Завтра я к вам загляну, — сказал Бес. — В то же время и на том же месте, где мы с вами прошлый раз по просьбе Музы встречались. А сейчас успокойтесь, отвлекитесь немного, выпейте, если это вам помогает...

Некоторое время Лютиков задумчиво смотрел ему вслед.

Пришел в себя от прикосновения теплой ладошки.

Рядом, наклонившись к столику, стояла Жанна. Кокетливо заглянув в глаза Лютикову, она слегка хрипловатым голосом сказала:

— А вот и я, мой маленький! Ты еще не раздумал продолжить наше знакомство? С чего мы начнем, Володенька, — с постели или вина?

И тут надо честно сказать, что Лютиков поддался бесовским чарам. Не так оказался страшен черт, как его малюют.

Оправдывал он себя тем, что и сам Кердьегор ему недвусмысленно посоветовал расслабиться, да и сопротивляться соблазнительной обитательнице Инферно он был не в силах. Разумеется, что выбрал он и то и другое. Надо сказать, что особо он не прогадал. Вино было превосходно, а Жанна... Ну, что сказать, как жительница грешной обители она была на высоте. Все было вопреки пословице «Если бы молодость знала, если бы старость могла». В нашем случае и молодость все знала даже слишком хорошо, да и относительная старость оказалась на достаточной высоте. Зря Муза Нинель поэта запугивала. Коллективно его, конечно, никто не насиловал, только Лютикову и Жанны оказалось более чем за глаза.

Где-то в глубине его души все дрожала совестливая жилочка, укоряла Лютикова в его неправильном поведении. Лютиков оправдывался, что делает это лишь в интересах Музы Нинель.

Понятное дело, мы все иной раз свое поведение оправдываем целями, к которым стремимся, даже если это наше поведение с достижением цели никак не соотносится.

Некоторые читатели, особенно старшего возраста, укоризненно подожмут губы: к чему это ты, товарищ, нас призываете, каких людей маяками делаете, образцом, так сказать, для подрастающего поколения? Но я с ними не соглашусь. Я же, граждане, о загробной жизни пишу, я вам не Евгений Евтушенко, который с откровенной пронзительностью и самолюбованием перебирает все свои удачные женитьбы; да и на роль страдающего разными комплексами Эдички из романа Лимонова я тоже, пожалуй, не гожусь...

Это сейчас модно стало при всем честном народе свое белье перебирать в поисках сакральных следов.

А у меня человек Музе изменил. Но, во-первых, не творчеству ведь!

Да и согрешил он, можно сказать, в се же собственных интересах.

Ну, согласен я, согласен — согрешил человек. Так ведь это не я, это сам Господь формулировку такую ввел: не согрешив, не покаешься. Ну кто такой Владимир Алексеевич Лютиков? Слабый человек и к тому же лирик. На коллекционера он не тянет.

Жаль, что в Раю петухи не поют. Так было бы уместно сказать, что домой Лютиков попал с первыми петухами. А состояние его было... Впрочем, какое состояние может быть у покойника?

И приснился измученному Лютикову сон.

Снилось ему, что летит он среди звезд, вроде бегством спасается. А за ним целая толпа ангелов и херувимов. Швыряют они вслед ему молнии и разные обидные слова, но на слова ему глубоко плевать, а между молний он удачно маневрирует. И слышит он трубный голос: «Прекратить!» и чуть позже: «А спорим, Гавриил, я его с одной молнии сниму? Как того, что на крыльях к Солнцу собрался. На что спорим?» И тут уже Лютиков с ужасом понимает, что все его маневры не помогут, тут против него мастер выходит, ему по грешникам молниями лупить сподручнее, чем мастеру стендовой стрельбы по тарелочкам. Но все-таки Лютиков упирается, хотя всей кожей спины уже чувствует жар меткой огненной стрелы. И вот эта самая стрела впивается в Лютикова, и он слышит гневный голос: «Это тебе, чтобы наших муз, негодяй эдакий, не портил!»

Но только Владимир Алексеевич приготовился падать в холодную бездну, как оттуда ударила ледяная стрела и кто-то злорадно объяснил: «А это тебе, чтобы ты с нашими девочками не путался!»

Проснулся Лютиков в поту и полной растрепанности чувств.

Спустив ноги с постели, он медленно приходил в себя, и в это время в дверь решительно постучали.

— Войдите! — машинально крикнул Лютиков, хотя видеть кого-то именно в этот момент ему абсолютно не хотелось. Но надежда в нем жила, что Муза вернется.

Однако вошедший на Музу Нинель ничем не походил. Муза Нинель была стройненькая и воздушная, а у Ивана Спирина и после смерти щеки из-за ушей выпирали, и румянец на них играл, какого никогда у покойника не встретишь. Да и телосложение у Ивана Спирина было абсолютно иным, чем-то напоминал он приземистого краба. Неудивительно, что он в кабинете художественного редактора областного издательства кувыркнулся неудачно — такому ли в гимнасты, а тем более в акробаты записываться?

— Ну ты, брат, вчера и отмочил! — вместо приветствия сказал Спирин. — Ты хоть сам помнишь, что натворил?

Лютиков ничего не помнил.

То есть ему казалось, что он и не творил ничего особенного. Не до того ему было, одно желание у него было, когда Лютиков брел из Инферно, — завалиться спать и никого не видеть и не слышать.

— Да, конечно, — ядовито поддакнул Спирин. — А рыла двум херувимам это я поправил! А Эдуарда Зарницкого по всему поселку тоже я гонял!

Тут уж сонное состояние Владимира Алексеевича совсем исчезло. Он сел, свесив босые ноги с постели, и потрясенно уставился на Спирина. Тот, похохатывая сдавленно, рассказывал такое! По рассказу Спирина выходило, что он не только Эдуарда Зарницкого по поселку гонял, он его нежную Музу Алину дурой обозвал, самого Леонида Адамовича Сланского назвал тварью и подлым приспособленцем и вообще спать никому не давал, кричал на весь поселок, что уж лучше в земле спокойно лежать, чем на небесах разлагаться и смердеть подобно некоторым.

— А уж когда ты новую Музу свою попер! — хихикнул Спирин, покачивая укоризненно головой.

Лютиков уныло и безнадежно махнул рукой, вытер влажными ладонями измятое лицо, и тут до него дошло. Растопырив пальцы, он посмотрел на Спирина.

— Постой. — сказал он, чувствуя вставший у горла комок. — Какую еще Музу?

— Да новую, говорю тебе! — продолжал смеяться Спирин. — Вместо этой финтифлюшки ее за тобой закрепили. Серьезная дамочка, у самого Даля училась, с Ожеговым спорила! И симпатичная, блин, можно сказать даже — красавица. Я так и не понял, что ты на нее взъелся. Аж посинел от крика!

Он внимательно оглядел Лютикова и погрозил тому толстым указательным пальцем.

— Ох, Вован, бабы никогда еще до добра не доводили. Помнится, спрашивал я у тебя, в каких ты с ней отношениях. Темнил ты, Володенька!

— Погоди! — Лютиков встал и подошел к Спирину. — Ты мне скажи, на кой я вам сдался? Чем я вам так полезен, что вы мне покою не даете? Я понимаю, мне все добра хотят. Только от этого добра уже тошно становится! Такие вы заботливые, что будь живым, я бы от ваших забот в петлю полез.

Спирин опасливо огляделся, как человек, который владеет тайной и уже не может держать ее при себе, но опасается, что кто-нибудь услышит. Известное дело, за длинный язык и поймать могут!

— Понимаешь, Вован, — сказал он, пожимая плечами. — По мне, так ты еще хуже меня пишешь! Вечно у тебя какие-то закидоны, метафоры лично мне непонятные. Стихотворение, оно должно быть ясным языком написано, а у тебя вечно до смысла докапываться надо, ты, как акмеист какой, все единственное слово ищешь. Но дело в том, что тебя Сам старик любит читать. Чем-то ты ему угодил, в струю попал. Сам понимаешь, доложат ему о нашем Союзе, он ведь поинтересуется, как ты — вступил? Неловко может получиться.

Вот так. Лютиков почувствовал разочарование. Не зря говорят, у истины всегда немного пресный вкус. Разгадка была пресной, как ложка чайной соды, что Владимир Алексеевич принимал при изжоге.

Боюсь, что и некоторый избалованный детективами читатель скривит губы — и это загадка, на которой держится книга? Нет, граждане, все без обмана. Обещан вам был бытовой роман из загробной жизни, вот именно его и получайте.

Собственно, разницы никакой нет. Все разгадки вызывают разочарование. Но для Владимира Алексеевича Лютикова осознание истинных причин происходящею было ударом. На некоторое время он даже о Музе Нинель забыл.

Он-то думал, он себе голову ломал! А райские угодники только всего и хотели, что выслужиться перед первым липом. «Да, — подумал Лютиков. — С этими ребятами Армагеддона точно никогда не случится». Плохого в этом ничего не было, даже хорошо, что живущие на Земле люди могли спать спокойно.

Но это еще был не последний удар изменчивой судьбы.

— А с чего это мне Музу новую прикрепили? — поинтересовался Лютиков. — Чем им старая не угодила?

И здесь все оказалось просто до отвращения.

— Так ты, Вован, сюда неудачником попал, — объяснил Иван Спирин. — Вот к тебе и прикрепили Музочку-практиканточку, из тех, кто успеваемостью не блистал. А тут ты в струю угодил, вот наверху и засуетились. Как же это так, мужика Сам читает, а Муза у него никудышняя, толком не знает, как на хорей, а как на анапест навевать. Посмотрели, подобрали более достойную, а ты, Вовик, ее чуть не матом попер. Нехорошо, дружок!

Ладно, Вовик, — Спирин неторопливо и солидно поднялся. — Сам понимаешь, скандал этот тебе не в масть. Тут у тебя один выход, ошибиться невозможно. Утром уже прилетал твой враг любезный, подробности узнавал. Так уж ладошки потирал, так елеем сочился! И ведь доложит — вхож!

Он ушел.

Лютиков посидел за столом, чувствуя тупое отчаяние.

Вот так и рождаются бунтари — давление снаружи и сопротивление изнутри, помноженные на тоску. Один из семьи уходит, другой весь мир на дыбы поднимает. А если вдуматься, причина одна — пресс снаружи встречает внутреннее сопротивление, тогда человек озлобляется, стискивает зубы, а в таком состоянии он на очень многое способен.

И тут он опять с тревогой подумал о Музе.