Лететь было легко.

Вот только покачивало немного Севырина с непривычки. А может, и с выпитого.

Павел летел более уверенно, видно было, что в Раю здешнем он себя чувствовал, как рыба в воде. В полете бородатый Вергилий давал короткие, но емкие объяснения. Вот и сейчас он повернулся к чуть отставшему Севырину.

— Ты здесь нос зажимай, — предупредил он. — Японская территория. Здесь у них горячее саке течет. Ох, и вонища, доложу я тебе!

Севырин не уберегся и долго клял всякого рода узкоглазых, которые, не обладая культурой пития, травят честной народ почем зря.

— Это ты напрасно, — сказал Павел. — С культурой у них все нормально. Подогретый саке подают в тоненьких фарфоровых чашечках, а закусывают они хитрой рыбкой фугу. Знаешь, какое искусство — правильно приготовить фугу? Чуть плавник неправильно обрезал и — мементум мори. Каждый год народ дуба дает после закусывания фугу.

— Чего ж они эту пакость жрут, если она ядовитая? — недоумевал Севырин, стараясь не отстать от своего проводника. — Пили бы под шашлычок, как все нормальные люди!

— Азия! — авторитетно сказал Павел. — Сам знаешь, они харакири запросто делают! А вон там итальянцы осели. Речка у них интересная. Вдоль берега кьянти течет, а чуть зайдешь на глубину, — там виноградная водка бурлит. Граппа называется. И что интересно, не смешиваются они никогда. Если смешать, такой гадкий коктейль получается!

Он уверенно скользнул ниже. Севырин своему товарищу удивлялся. Граммов семьсот Павел сегодня точно уже принял, Севырин это сам видел. А ведь народ с утра начал, а Севырин немножечко запоздал. А гляди ты, летит и не колыхнется. Коршуны и орлы так в высоте парят, крылом лишний раз не шевельнут. Орлом держался в небе Павел, даром что без перьев.

— А здесь сразу три речки, — объяснил Павел, поворачивая к Севырину бородатое лицо. — Побольше которая — это и есть Первачевка. В нее впадают два притока — Малая Самогоновка и Левая Кавказка. Тут больше бывшие колхозники живут, правда, порой и горожане встречаются, особенно из заводских районов.

— Паша, — спросил Севырин, едва успевая за шустрым провожатым. — А почему у той вон речки берега желтые? И широкая какая!

— Так это Текилка, Санек, — сказав провожатый. — Там мексиканцев полно, особенно из американских штатов. Они привыкли текилу с лимоном и солью тянуть, вот у них по всему берегу прямо из соли лимоны растут. С этими язык запросто можно найти. У них кроме лимонов жрать нечего, а солью не налижешься. Они же не северные олени. Вот и пасутся у нас. А за это целый участок на берегу выделили для всех желающих. Крепкая штучка эта текила, градусов семьдесят будет!

Всего хватало в Раю. Вскоре путешественники уже летели над бурыми струями с пряным запахом, стремительно несущимися меж валунов.

— Видал? — перекрывая рев реки, закричал Павел. — Это, брат, Большая Кавказка! Тут по правому берегу грузинский коньяк течет, по левому — армянский, а посредине, чтобы не смешивались, дагестанский! Но тут что-то нечисто, я тебе точно говорю! Тут по ночам какие-то бочки привозят, народ самый разнообразный крутится, говорят, здесь даже черти бывают! Притон, одним словом!

— А там что белеет? — Севырин уже довольно ловко спланировал к коричневым струям, и даже глоток большой сумел сделать. Какой ему достался коньяк, он так и не понял. Рот пряно обожгло, и Севырин почувствовал вкус шоколада.

— Ловок! — одобрил его маневр Паша. Снизу гортанно закричали и принялись грозить кулаками. — Жаль, бережка укусить нельзя. Он у них здесь по вкусу чахохбили, шашлык и бастурму напоминает. И все орехом приправлено. Кайф! Ты только поглянь, как они засуетились? Рой пчелиный! Таким, не дай Бог, в лапы попадешься. А ведь сами больше вином пробавляются, есть у них речка такая, Алазань называется. А туда, где белеет, мы с тобой, Санек, не полетим. Там кумысники живут. Кому как, а я забродившего молока даже запаха не переношу. И берег у них жареной кониной отдает. Ты любишь конину, Санек?

— Не очень, — признался Севырин. — А дальше что находится?

— Дальше я не летал, — признался Павел. — Да и тебе не советую. Там, говорят, африканских племен речки. В основном из жеванки состоят. Да и закусь у них, говорят, иногда из залетных случается. Не знаю, правда это или нет, но рисковать я тебе не советую. Ну что, дальше летим? Только к азиатам я больше не полечу. В ихних речках змеи водятся, страшилки разные, вроде тритонов. Давай к немцам махнем! Знаешь, какой у них шнапс? Пальчики оближешь!

Ах, хорош был окружающий их мир! До того хорош, что голова кругом шла. Они с Павлом посидели у дружелюбных немцев, попили вволю шнапса из речки и «Liebfraumilch» из протекающего рядом ручья. Берег у немцев явственно отдавал сосисками и тушеной кислой капустой, а сами немцы, большинство из которых были все-таки западными, горячо одобряли Михаила Горбачева, и на почве этого у них с бородатым Пашей едва не произошел серьезный конфликт. Паша вспыльчиво заявил: «Горбачев вашего Хоннекера продал!» «Не нашего, — ласково уточняли немцы, — а вашего! Мужик он был неплохой и пил обстоятельно, только вот излишне на Россию ориентировался! Да и с Берлинской стеной промахнулся. Не надо было в народ стрелять, немцы и так в войну настрадались!» Только когда Павел открыл им глаза на поведение Михаила Сергеевича, привел данные о вырубленных виноградниках и закрытых ликероводочных заводах, немцы заколебались. Окончательно их добило сообщение о закрытии Горбачевым пивных заводов. Такой подлости немцы от своего любимца не ожидали, а потому сразу же ополчились на него. Ежу понятно, для немца пиво святое дело, они к пиву относились как к Нибелунгам, Зигфриду и музыке Вагнера. Посидели немного, поспорили с немцами на разные приятные уму политические темы, спели бетховенского «Сурка» и полетели дальше. На этот раз подниматься в воздух стало значительно труднее. Поэтому к кубинским неграм, жившим на реке Тростниковой, в которой текло сразу несколько видов рома, они уже не полетели, а решили вернуться к своим.