Хорошо было внизу!

По ровному лугу протекала тихая спокойная речка. Приблизившись, Севырин почувствовал знакомый запах, и сердце его радостно и недоуменно екнуло: неужели!

Предчувствие, как говорится, нс обмануло.

Вдоль берега сидели знакомые Севырину мужики, покинувшие мир раньше него. Сидел Рома Кудлатый с шестого микрорайона; чуть поодаль, скооперировавшись в тройку, сидели Антон Иваныч, работавший до кончины грузчиком в овощном магазине, бородатый Паша, продававший с лотка книги на улице Грибоедова, и среди них выделялся полнотой и солидностью Миколай Иванович Саморуков, при жизни большой человек, не то директором завода был, не то начальником цеха. Вдоль берега много еще народу сидело, но Севырин сразу спланировал в компанию к Саморукову. С Ромой Кудлатым он делов иметь не хотел, тот всегда, когда напивался, на собутыльников в драку лез. И использовал при этом все, что попадалось под руку — от половинки кирпича до кухонного ножа. Потому и помер раньше времени. Кинулся с ножом на однорукого Саню из одиннадцатого дома по Селезнева, да споткнулся и прямо на ножик свой и упал. А не упал, то наверняка тогда Саню хоронили бы. Долго ли одной рукой от ножа отмахиваться сумеешь?

Рома проводил планирующего на берег Севырина злобным взглядом. Даже кулаком почему-то погрозил, хотя, сколько себя Севырин помнил, ничего плохого он Роме не делал. Наоборот даже, два раза, когда при деньгах был, в компанию этого самого Рому приглашал. Но, похоже, и здесь Кудлатого не особо жаловали. Иначе не сидел бы он на берегу в одиночестве, не плевал бы, стервец, в реку.

Антон Иванович, Паша и Саморуков приняли вновь прибывшего спокойно.

— Стакан есть? — поинтересовался Саморуков.

Севырин беспомощно охлопал себя и отрицательно покачал головой.

— Опять, значит, придется прямо из реки, — вздохнул Саморуков.

Севырин сунулся к воде, повел носом, и голова его закружилась. Не вода в речке была, водка в ней голимая текла, на все сорок, а может, и поболее градусов.

— Хоть бы один мудак с собой догадался стакан прихватить, — с тоской сказал Саморуков и встал на четвереньки, склоняясь сизым мурлом к реке.

— Так... это... не до того было, — признался Севырин. — Я ж сюда прямо из операционной попал. А откуда в операционной стаканы?

— Мензурку бы какую взял, — укоризненно сказал Паша, следуя примеру Саморукова, который уже тянул из реки жидкость, захлебываясь и постанывая то ли от наслаждения, то ли от натуги.

— Это... мужики, — сказал Севырин растерянно. — А закусить чем?

Антон Иванович подобрался к берегу и, прежде чем сунуться багровым лицом в реку, махнул рукой.

— Если без закуси не можешь, — сказал он, — то здесь запросто. Отломил кусок от берега и жри!

Водка в реке была в меру холодная и пилась легко. Можно сказать, сама в горло шла. Сразу же ударило по мозгам и пришло приятное чувство затуманенности сознания. Оторвавшись от привычного и приятного занятия, Севырин сел, оторвал травянистый кусок берега и принялся жевать. По вкусу берег напоминал одновременно бутерброд с сыром и колбасой и в то же время чувствовался привкус салата из свежих помидоров с огурцами.

— А на повороте, — вытирая бороду, объяснил Паша, — там берег на бутерброды с красной и черной икрой похож. С голоду не пропадешь!

Немного посидели, глазея на окружающий мир. Вверх по течению по их берегу неторопливо шло несколько решительного вида мужиков.

— Доплевался, дурак, — хмыкнул бородатый Паша. — Сейчас его бить будут за то, что народ не уважает!

— Может, не тронут, — усомнился Севырин, чувствуя, как по жилам бежит, разогревая тело, алкоголь.

— А то я не знаю, — сказал Паша. — Каждый день его за это самое метелят, дебил и тот бы допер, что не стоит плевать, если ниже тебя люди дозу принимают.

И точно — пришедшие особо в разговоры не вступали, а изловили бросившегося бежать Рому и минут десять били его. Правда, били они Рому без особой жестокости, скорее для острастки и осознания виновным своего неправильного поведения.

Рома Кудлатый поначалу попробовал махаться с соперниками, потом утих, укрыл голову руками и только орал, обещая всех обидчиков перышком пописать, как только он это перышко раздобудет.

Компания на потасовку внимания уже не обращала. Оторвав по солидному куску берега, все четверо лежали на зеленой траве и неторопливо насыщались.

— Давно кони двинул? — лениво поинтересовался Антон Иванович и, всматриваясь в лицо Севырина, сказал: — Что-то твоя морда мне знакома, парень!

— Здрасьте! — обиделся Севырин. — Каждый день у Машки в «Колокольчике» встречались, разговоры за жизнь вели, а теперь ты меня и узнавать не хочешь?

— Я и смотрю, — сказал Антон Иванович. — По обличью вроде бы Сашка, да засомневался. Уж больно рано ты сюда попал. Тебе сколько стукнуло? Тридцать?

— Тридцать пять, — сказал Севырин, словно эти пять лет давали ему право на досрочное попадание в Рай. Хотя, с другой стороны, одному Богу известно, когда эти самые сроки исполняются. Одному и в тридцать пять лет слишком рано, а другому и в двадцать два в самый раз.

Кудлатого перестали бить. Некоторое время он злобно смотрел вслед удаляющимся по течению мужикам, потом мстительно плюнул в воду.

— Вот баклан, — покачал головой Антон Иванович. — Бей его, не бей — все одно толку никакого. Как он в Рай-то попал? Такому с его пакостной душонкой самое место в котле.

Словно услышав его, Рома повернулся к новым товарищам Севырина и выразительно погрозил им кулаком.

— Кишка тонка, — сказал Саморуков и, подобрав внушительный белый живот, присел у реки, зачерпывая из нее пригоршней. Хлебнув несколько раз, он вернулся к товарищам.

Севырин принялся жаловаться на врачей, рассказывая, как бестактно и грубо они обошлись с его телом.

— А ты чего хотел? — удивился Саморуков, лежа на спине и почесывая дебелую, несколько похожую на женскую, грудь. — Денег им плотят с гулькин хрен, а задарма в чужих кишках копаться желающих нету.

— Я сам в больнице лежал, — сказал бородатый Паша. — Все нудили: ах, Пашенька, язва у тебя. Тебе ни грамма водки нельзя! А потом с врачом как-то вечером вмазали, тот и говорит, все, говорит, херня, если понемногу, то это всегда на благо, а не во вред здоровью.

Они еще немного порассуждали о медицине, о порядках, что царили в прежней жизни, и пришли к выводу о необходимости коренного преобразования общества, в котором когда-то жили.

— Нет, братцы, — сказал бородатый Паша. — Я удивляюсь, сколько у нас там лесов. А водка была по талонам. Я так полагаю, не можешь организовать людям сносную жизнь, не занимай место. Иди туда, где ты пользу принести можешь. Как киоски открыли, так изобилие и началось. И «Распутин» двумя глазами подмигивает, и «Петр» тебе с витрины улыбается. От одного только перечисления сортов слюна выделялась!

— А сюда ты как попал? — спросил Антон Иванович.

— По ошибке, — сказал Паша. — Пришли мы с друганом к киоску на проспекте Металлургов. Друг говорит, давай «Белого медведя» возьмем? Мне бы, дураку, согласиться, а я «Александром-2» прельстился. Литровая бутылка против ноль седьмой, а цена даже дешевле.

Сели мы с друганом в закуточке укромном, выпили по стаканчику, и вдруг все вокруг нас темнеть стало. Друг мне и говорит: «А ведь мы с тобой слепнем, Паша!»

— Вы сразу и завязали! — насмешливо и надменно сказал Саморуков, грызя кусок земли.

— В том-то и дело, что не бросили! — горячо возразил бородатый рассказчик. — Нашли на ощупь бутылку и допили. Думали, развиднеется...

— Развиднелось? — добродушно поинтересовался Антон Иванович.

— Друга в реанимации откачали, — со вздохом сказал рассказчик. — А со мной не получилось. Говорят, пожадничал малость. Если бы на стакан меньше выпил, они бы и меня откачали. Но я не жалею! Мне здесь даже лучше. И водка здесь не в пример качественнее! Дружка жалко. Хороший мужик был. Анекдотчик! С ним мы бы здесь животики от смеха надорвали!

— Жадность тебя сгубила! — наставительно сказал Антон Иванович. — Мы с мужиками, когда я в овощном грузчиком работал, последнюю конфетку и ту поровну делили. А ты воспользовался слепотой товарища, решил на халяву побольше урвать. Вот оно тебе и вышло боком!

— Как же! — расплылся в улыбке его собеседник. — Зато теперь вот в Раю живу. Выходит, Бог увидел мои страдания и пожалел.

— Мужики! — прервал неторопливый разговор товарищей Севырин. — Я вижу, вы тут уже обвыклись. Расскажите про порядки местные, про распорядок дня...

Антон Иванович покосился на дремлющего Саморукова. Тот на слова нового члена райского сообщества не отреагировал, и Антон Иванович воспринял его молчание как руководство к действию.

— Как ты понимаешь, Бог людей жалеет, — начал он обстоятельно. — Вот он и сделал так, чтобы загробный мир соответствовал представлениям человека. Вот, скажем, есть люди, которые Ада боятся. И представляют они себе этот Ад как место, где котлы со смолой стоят, гвозди, скажем, в задницу забивают. Значит, можешь не сомневаться, именно для них такое место и есть. Все им там будет — и смола, и сера. Согласно их представлениям. А другой ни во что не верит. Так для него все со смертью и закончится. Ну, и про нас теперь. Если ты в свою душу заглянешь, то сам увидишь, что ты себе Рай именно таким и представлял — чтобы водки вдоволь, закуси хватало и чтобы хорошие собеседники всегда рядом были. А раз ты его таким и представлял, то чему удивляться — именно здесь ты и должен был оказаться.

А что касается здешних порядков... Ну, тут все просто. Не плюй, если по морде схлопотать не желаешь. Выпить хочется? Пей, сколько душа твоя пожелает. Выпил, можешь закусить. Ломай кусман и ешь на здоровье. И никаких ограничений. Утром встаешь, чувствуешь, что в Раю. На Земле как? Проснулся, башка с похмелуги трещит, а в кармане — вошь на аркане. Сиди и думай, где денег на опохмелку взять. А здесь! Здесь утром проснешься — никакого похмелья. Свеж как огурчик и снова готов к употреблению

— И молиться не надо? — удивился Севырин. — А я думал, что в Раю только и делают, что на арфах лабают да псалмы распевают.

— Распивать здесь, конечно, распивают, — согласился Антон Иванович. — Но во всем остальном здесь, дружище, свобода совести. Никто тебя не неволит. Хочешь, молись, не хочешь молиться — и не надо!

— А вот если я, предположим, пить не захочу?

После этих слов Севырина до того лежавший неподвижно Саморуков открыл глаза, приподнявшись на руке, внимательно посмотрел на возмутителя спокойствия. Нехороший глаз был у лидера, оценивающий.

— То есть как это, не захочешь? — удивился Антон Иванович. — По болезни, что ли? Так здесь, дружище, не болеют! Говорю тебе, здесь даже похмелья не бывает, сколько бы ты ни выпил! Ты же не атеист какой, не агностик. Я же по глазам вижу, что ты порядочный человек, жизнь прошел от «Солнцедара» до «Пшеничной» и обратно!

— Нет, я не про то, — нетерпеливо сказал Севырин. — А если я не хочу пить? Тогда как?

Три пары внимательных и почти трезвых глаз уставились на него.

— Гнать его надо! — пробормотал внятно Саморуков. — Влипнем мы с этим типом в неприятности!

— Да ты, Сашок, экстремист! — протянул Антон Иванович и неприязненно оглядел Севырина. — Ты себе там случаем эспераль не вшивал? Не кодировался часом? Или ты неверующий?

Новые товарищи смотрели на Севырина недружелюбно, и он поспешил объясниться.

— К примеру я! К примеру, мужики!

Саморуков моментально потерял к нему интерес и снова лег на спину, глядя в чистую синеву неба.

— Ты, Сашок, не заговаривайся, — ворчливо заметил Антон Иванович. — Все потрясения общества всегда с глупых мыслей начинаются!

— А речка здесь такая одна? — перевел Севырин разговор на безопасную тему.

— А это пускай тебе Пашка расскажет, — сказал Антон Иванович. — Он у нас путешественник. Нам с Николаем Петровичем летать некогда. Тут так, чуть зазеваешься, тут же твое насиженное местечко другие займут. Ищи тогда новое. Найдешь, а там и водочка потеплее, и берег менее вкусный. А Пашка у нас вылитый Марко Поло, ему бы только по чужим землям полазить.

Павел задумчиво скреб бороду.

— Речек, как ты спросил, здесь до черта, — сказал он, дождавшись окончания саркастического монолога товарища, — только вот все они здесь по рангам расписаны. Опять же согласно нашим представлениям. Мы с тобой, к примеру, на «Пшеничной» воспитаны. Поэтому все мы на этой речке и кантуемся. А есть мужики, которые в жизни коньячком баловались, ниже «Смирновской» не опускались. Так у них и планка повыше будет. Ну, и есть такие, что выше, скажем, портвейна или вермута не поднимались. Вот и здесь они тот же вермут с портвейном хлебают.

— А если я из чужой речки хлебнуть захочу? — спросил Севырин.

Павел снова почесал бороду, сверкнул золотой фиксой и развел руками.

— Санек, ты только прикинь, чем бы дело закончилось, если бы ты там к чужому столу подсел? Ежу понятно, что народ свои грядки охраняет. Тебе понравится, если к нашей речке «портвейнщики» сбегутся? Ты ведь свою речку до последней капли крови беречь станешь! Вот если, скажем, ты с кем-то познакомился и тебя пригласили, тогда другое дело.

— На чужой каравай зариться не надо, — сказал, не открывая глаз Саморуков. — Ну что, мужики? Освежимся?

На этот раз отсутствие посуды ощутил и Севырин. Неудобно было лакать водку, стоя на четвереньках. Это было не по-человечески. Севырин как привык? Скинуться на троих, взять пузырек, сесть где-нибудь на берегу великой русской реки и под интересный разговор раздавить пузырек маленькими дозами. Собеседники попадались самые разнообразные. Одни вели разговоры о семейных делах, другие смаковали свои любовные победы, но были и такие, которые досконально знали все проблемы, связанные с НЛО, ориентировались в пространственно-временном континууме, а то и довольно свободно судили о магических обрядах и религиозных течениях разных стран и народов. Вести такие разговоры было крайне увлекательно, но здесь, глотая водку и видя в гладкой поверхности пахнущей сивухой реки, Севырин чувствовал себя неловко. Да и компания была явно не под душевный разговор. Саморуков и здесь себя чувствовал начальником и потому больше отлеживался, выпятив пупок и подбородок. С Антоном Ивановичем хорошо было поговорить о ценах на помидоры и огурцы, но какие тут к черту были овощи! Тут землю хавать можно было. Паша в собеседники годился. Он и о бабах мог свободно судить, и в спиртных напитках неплохо разбирался, да и начитан был в должной степени — не зря же столько времени книгами с лотка торговал? Но в присутствии Саморукова и он вел себя довольно скованно. «Ладно, — подумал Севырин, устраиваясь на земле поудобнее. — Освоюсь немного, глядишь, и другую компанию подберу. Главное, что в кайф все. Водки — море, закуски — завались. В таких условиях приятные собеседники не могли не отыскаться».

И все-таки что-то Бог недодумал. Поставил бы вдоль берегов столики под грибками, стульчики расставил бы, стаканчиков одноразовых приобрел — вот и вышла бы полная идиллия.

Он вздохнул и сел, обхватывая колени руками. Хмель постепенно овладевал им, и руки с ногами слушались уже недостаточно хорошо, но голова оставалась лишь чуточку затуманенной. Самое время для умственных упражнений!

Севырин с надеждой покосился на Павла. Тот лежал на спине, лениво подставляя нежаркому солнцу бородатое лицо. Лицо лучилось довольной улыбкой и выглядело умиротворенно. Хорошо было в Раю! И даже ментов опасаться не надо было. Там они в достаточной степени попортили нервы Севырину. Да что нервы! Жизнь они ему испохабили. Не успеешь иной раз расслабиться, нате вам — архангелы в серых фуражках! И ведь знают, суки, где народ отсиживается! Только разговор начнется по душам, а они уже протоколы из фуражек или планшеток достают — граждане, приготовьте ваши документики! А тут...

От избытка чувств Севырин вздохнул всей грудью, подполз к медленно катящей свои волны реке и сделал несколько глотков. Медленно, но верно его забирало.

— А вот интересно, мужики, — начал он, садясь рядом с Павлом. — А ангелы здешние зашибают? Такое изобилие вокруг. Трудно ведь удержатся, а?

Павел сел, потрясенно глядя на него.

— Санек, ты сдурел? Они же ан-ге-лы! Ты ментов когда-нибудь пьяных на дежурстве видел?

— Видел, — подтвердил Севырин. — И не раз.

— Ага... — Паша задумчиво пожевал нижнюю губу. — С ментами пример, конечно, неудачный. Опять же выпивка халявная, они же, как при коммунизме, живут... У них, как говорится, в каждом киоске и стол и дом. А ангелы, Саня, не пьют. Ангелы порядок блюдут. Всегда найдется десяток-другой шизанутых, которым местные порядки не по нраву.

— И что с ними ангелы делают? — поинтересовался Севырин.

— Сам увидишь, — туманно пообещал Павел.

— Шли бы вы, мужики, на берег, — не открывая глаз, лениво молвил Саморуков. — Как вы, сволочи, не поймете, что люди отдыхают, к новой трудовой вахте готовятся. Целый день еще впереди! Ну, хотите, слетайте куда-нибудь. Покажи ты ему, Пашка, все райские просторы. Пусть новобранец проникнется, какое ему счастье подвалило. К знакомым своим на Малую Ликеровку его стаскай или на Первачевку, к покойным колхозникам. Только к иностранцам не шастайте. На Текилку и к фрицам можно, а с остальными поосторожнее надо держаться. Будет посуда, тогда и обмен наладим. А просто так не стоит, они и так уже дважды ангелам челобитные подавали о нарушениях. Этот кудлатый сколько им крови попортил, виски ему, паразиту, захотелось!

— А и в самом деле — слетаем? — оживился бородатый Вергилий. — А мужики пока место постерегут.

— Только к грузинам не попадите, — доброжелательно предупредил продравший глаза Антон Иванович. — Хлебосольный народ! И поют хорошо, только вот вино у них чистая кислятина. Меня однажды неделю им поили, насилу вырвался. Мужики думали, что меня здесь и отпоить не удастся.

— И смотрите внимательней, — сказал начальническим тоном Саморуков. — Нарветесь на Веничку, увидит, что без дела летаете — сразу накажет!