Ночь прошла спокойно.

Да и с утра его никто не вызывал, никто не жаждал его крови, никто к ответу за надуманные грехи не требовал.

Заглянул в волчок незнакомый Равилю контролер, загремел мисками и чайником — завтрак, значит.

Ближе к обеду его отвели в комнату, где к бетонному полу были намертво прикручены потертый исцарапанный стол и два жестких неудобных стула.

— Садитесь, — сухо сказал следователь. — Жалобы на содержание есть?

На живого человека он мало походил. Так, машинка для снятия допросов. Ни единому слову Равиля следователь не верил, с нескрываемой скукой встретил рассказ о Гонтаре и конверте, который он у Равиля перед обыском взял. Доказывать что-то следователю было бесполезным занятием. Он даже не записывал ничего, только шариковой ручкой игрался. И Равиль ощутил отчаяние, как ощущали его сотни других людей, столкнувшихся с неумолимым законом. Кто-то и в самом деле был виноват, кто-то, подобно Равилю, угодил в жернова судьбы, и эти жернова перемалывали жертву с холодным и пустым равнодушием, превращая жизнь в муку и боль.

— Значит, не хотите душу облегчить признанием? — спросил следователь. — Ваше дело, Равиль Нариманович. Только все эти сказки не лучший выход из положения, можете мне поверить.

Равиль ему верил. Он даже догадывался уже, какой будет его дальнейшая судьба. На душе у него стало пусто и тоскливо. Наверное, он был не первый, кто испытал чувства отчаяния и обреченности, но для каждого, кто испытал подобное, важно одно — что это испытывает он. Трудно тронуть человека чужой болью, чаше всего он готов лишь вежливо посочувствовать чужому рассказу, поймет все рассудком, но останется равнодушным сердцем. Для того чтобы все понять именно сердцем, нужно все испытать самому.

— Развелось вас, сволочей, — с неожиданным раздражением сказал следователь. — На чужой смерти ведь зарабатываете! Значит, не хочешь колоться? Тогда иди, подумай. У нас еще время есть, я тебя по девяностой на десять суток без предъявления обвинения закрыть могу. И можешь не сомневаться — закрою.

Обратно Равиля повел Гонтарь. Это додуматься надо было, такого сопровождающего Зарипову дать. Знать бы заранее, что все равно осудят, Равиль бы этого гаденыша в коридоре придавил.

— Слышь, Нариманыч, — сказал Гонтарь, предусмотрительно держась на расстоянии. — Ты извини. Ну, пристегнули они меня, было за что. У меня выхода не было — или тебя сдать, или самому садиться.

— Ну, и садился бы, — не оборачиваясь, буркнул Равиль. — Я-то при чем? Ты ведь не сдавал меня. Ишак, ты меня подставил. А это разные понятия.

— Тебе легко говорить, — заторопился Гонтарь. — А у меня два спиногрыза дома сидят, каждый день им есть хочется, одевать-обувать их надо, а на нашу зарплату не очень-то разживешься. Это ты смелый, а у меня смелости нет. В конце концов, ты сам виноват! Ну, что тебе была эта Аукалка? Тем более что ты сам даже не православный, а мусульманин, с чего тебе нас жалеть было? Так нет, тебе себя захотелось показать. А ты сам должен понимать, чем Гуняев договор подписывал и с кем! То-то и оно, второй раз такое уже не прокатит. А у Гуняева процент раскрываемости латентных преступлений знаешь какой высокий был? Ему через месяц подполковника должны были кинуть! А теперь все, обломилось. С нижними он теперь вдрызг поссорился, они ему не забудут, они ему припомнят при случае. Тем более что случая этого долго дожидаться не придется. А ты вроде между ними попал, понял? А все ведь потому, что сам захотел!

Он посопел сзади, потом нерешительно добавил:

— Ты думал доброе дело сделать. Ну, нижних нет, а Аукалка-то осталась! Майор не дурак, у него в голове каша варится, он быстро прикинул, кем, кого и как заменить.

И этот туда же! Только если ангел мог просто пугать, все-таки он чужим ангелом-хранителем был, Гонтарь, судя по всему, говорил чистую правду. И тогда все, что Равиль сделал, и в самом деле оказывалось бессмысленным. Никому он не помог, только себе навредил. От этого на душе у Равиля стаю совсем паскудно.

— Лицом к стене! — привычно приказал Гонтарь, но тут же спохватился и миролюбиво сказал: — Ладно, Нариманыч, это я для порядку. Сам понимаешь, не одного ведь по коридорам водил, привычка выработалась.

Загремел замком, распахнул камеру, дохнувшую на Равиля затхлым воздухом, какой только и бывает в милиции, в тюрьмах, в ночлежках и на железнодорожных вокзалах, где человеческий пот смешивается с грязью, мочой, страхом и тоской ожидания.

— Заходи, Нариманыч, — сказал Гонтарь.

Как в гости, стервец, пригласил.

Только в гости можно и не пойти, а здесь деваться некуда было. Равиль вошел в камеру, и она поразила его своей пустотой и безжизненностью. Прежде чем шагнуть вперед, Равиль осмотрелся. Дверь жадно лязгнула за ним. Словно челюсти сомкнулись.

— Чего башкой вертишь? — сказали откуда-то из угла.

Теперь Равиль их сразу узнал, ведь совсем недавно их видел. Два гопстопика сидели на шконке и выжидательно поглядывали на него. На мордах гопстопиков светилось явное злорадство. Злорадство и нетерпение.

Один, который постарше был и когда-то обитал в Козыре, утер рыло лапой.

— Ну, допрыгался? — спросил он. — Теперь мы по одну сторону двери. Теперь ты наш! А ты думал, бутылку со святой водой метнул и все дела? Майор знает, к кому обратиться.

Мелкие пакостники, вообразившие себя вершителями чьих-то судеб. Не задумываясь, они покинули прежние тела, едва их поманили новой игрушкой. Хотя какая же это была игра, если в результате ломались человеческие судьбы? Равиль их даже не боялся, просто неприятно ему стало, что к ним его подсадили, но это еше даже полбеды было, ведь не к криволапым Бакланам, не к Хулиганью мокроротому, а ведь запросто мог майор Гуняев и с теми тварями снюхаться. Честно говоря, а куда ему было деваться, после того как ему нижние отказали?

— Ну, и что дальше? — спросил Равиль.

— В душу полезем, — хором сказали гопстопики. — Мучить начнем!

— Как демоны, что до вас здесь распоряжались? — хмуро спросил Равиль.

— Ну, зачем ты так? — спокойно и с видимой обидой ответил один из гопстопиков, кривясь в нехорошей усмешке. — Ты нас не сравнивай. Демоны это делают по призванию. А мы — по контракту. Работа такая, братила, пойми без претензий.

И надо было все это вытерпеть, и не сломаться, обязательно не сломаться, потому что если переживешь унижения и соприкосновение со Злом, дальше будет легче. Даже если не особо надеяться на освобождение. С одной стороны, люди везде живут, а с другой... Сожалений не было. Просто хотелось верить, что Неугомонный Бегун его не забудет и в один прекрасный день позовет с собой. А там уж — как случай выйдет! Только Равиль, честно говоря, почти ни во что не верил. Особенно в будущую свободу.

Любая свобода кажется относительной, если ты всего-навсего меняешь один огороженный колючкой периметр на другой, пусть даже колючка на нем и не видна.

Царицын, март—апрель 2003