Утро после смены началось обычно, никто им при пересменке и слова не сказал. А может, и не знал никто. Равиль молчал, а Паустовский вроде тоже ни с кем не делился. Сменился и пошел в кадры свой рапорт отдавать. Там, может, и удивились, но пока это еще никак не проявилось — время не подошло.

Равиль был в своей каморке, когда прибежал Славик Гонтарь.

— Слышь, Нариманыч, у тебя конверта нету?

Конверт нашелся и, словно отплачивая за душевную щедрость, Гонтарь таинственно поманил Равиля к себе и не громко прошептал:

— Новость рассказать? Говорят, ночью Аукалку бомбанули. Гуняев бесится, опера на ушах стоят. Но толком никто ничего не знает. А ты что-нибудь слышал?

— Ничего, — сказал Равиль, старясь держаться невозмутимо.

— Я так и думал, — кивнул Гонтарь. — А с какого бодуна Паустовский увольняться решил? Прикинь, прибежал утром в отдел кадров, рапорт бросил, все, говорит, с сегодняшнего дня на работу не выхожу.

— Да я откуда знаю? — сделал удивленный вид Равиль. — Мы с ним об этом не говорили. Может, в семье что стряслось?

— Не скажи, — загадочно сказал Славик. — Паустовский мужик тертый, зря рапортами разбрасываться не станет. — И заторопился. — Спасибо тебе, побежал. Надо письмо до десяти бросить, чтобы с вечером уже ушло.

Так вот обычно день и начался.

И все-таки прапорщик Паустовский как в воду смотрел.

Человек он был поживший, да и на жизнь смотрел шире многих других, а люди, которые опираются на свой житейский опыт, редко ошибаются. Особенно если дело касается неприятностей.

Равиля вызвали в оперативную часть.

В первом кабинете сидело несколько оперативников. Они на Равиля смотрели с брезгливым любопытством, так обычно начинающий собиратель насекомых разглядывает новую для него гусеницу — красиво, но вместе с тем и уродливо, надо Фабра полистать, чтобы выяснить, к какому виду бабочек эта тварь относится.

Во втором кабинете сидел майор Гуняев. Бледный и растерянный, он хмуро уставился на Равиля и даже сесть не предложил, что само по себе уже было нехорошим знаком.

— А-аа, наш... герой, — с неопределенной интонацией сказал он, мутно глядя на вошедшего контролера, и приказал: — Закрой дверь.

Когда Равиль закрыл дверь, майор уже был на ногах.

— Значит, отличиться решил, — сказал он, приближаясь к Равилю. Ростом он был ниже контролера, поэтому ему приходилось задирать голову, чтобы заглянуть Равилю в лицо, и от этого физиономия Гуняева становилась надменной и гордой. Если только не замечать испуганной бледности на лице.

— Значит, со злом решил воевать, — сказал майор. — Ах, ты наш Ланцелот, ах ты наш рыцарь Печального образа... На стороне Добра, значит, решил выступить? — и, приподнявшись на цыпочки, неожиданно зло дохнул в лицо собеседника: — А ты хоть знаешь, какую я цену заплатил? Ты хоть знаешь, чего мне стоило Аукалку в этой тюрьме завести? Гранатометчик!

И еще он много чего сказал, он и Равиля охарактеризовал со всех сторон и в основном непечатными эпитетами. В любой камере за такие слова Гуняеву пришлось бы ответить по полной программе, но здесь, у себя в кабинете, он был хозяином. А хозяева выражений не выбирают, хозяева говорят все, что им вздумается.

Равиль молчал. А что в такой ситуации скажешь? Не скажешь ведь, что плевать тебе на майорскую цену, что ни одна цена, уплаченная майором, не может быть выше цены, уплаченной невиновным человеком, который вошел в эту самую Аукалку и не вышел из нее живым. Не скажешь ведь майору, что он такой же преступник, как те, кто сидит в тюрьме и кого он разрабатывает с помощью неведомо каким образом привлеченных им к сотрудничеству демонических сил. Нет, сказать, конечно, можно. Но не поймет майор, не поймет. Им самим такая дорогая цена уплачена, что обо всех других он и слушать не захочет. В глазах у майора сиял блеск, какой обычно бывает у фанатика или карьериста, увидевшего, что на его карьеру нагло и бессовестно посягают. В фанатизм майора Равиль не верил. Не похож был Гуняев на человека, мечтающего повсеместно истребить само понятие преступления и добиться всеобщей справедливости. А вот о карьере майор всегда говорил много и охотно и даже не скрывал ни от кого, что его заветное желание просто и банально — стать генералом. А поэтому хоть что ты ему говори сейчас, любые доводы приводи, не станет майор Гуняев тебя слушать, ведь ты стоишь на ступеньке его служебной лестницы и мешаешь ему подняться вверх, где желтеет дверь генеральского кабинета.

— Ну, как я ИМ объясню... — страдальчески сказал Гуняев. — Ну, разве ОНИ поверят, что один-единственный идиот... Убил бы падлу!

Равиль лишь независимо пожал плечами.

— Ты мне скажи, — вдруг спросил Гуняев. — Тебе-то на кой хрен это надо было? Только не надо мне этих слов о чистых руках, о справедливости. Ты ведь и сам не знаешь, с чем ее, эту справедливость, едят!

И снова Равиль промолчал. Потому что непонятно ему было, кого Гуняев в виду имел — начальников, которые с него показатели требовали, или действительно ТЕХ?

— Иди, татарская морда, — сказал Гуняев. — Иди и не обижайся, если что... Я ведь тебе сделаю!

Смысл этих слов оперативника Равиль понял после обеда, когда к нему в каморку с обыском пришли. Был среди вошедших следователь прокуратуры, два оперативника из колонии и еще один, которого Равиль не знал. И понятые были — все тот же остроносенький Славик Гонтарь и медлительный медведеобразный Федор Степанович Охрименко из хозяйственного отдела.

Искали недолго.

— Понятые, прошу подойти к столу, — позвал следователь.

На столе лежал конверт, который утром у Равиля взял Гонтарь. Конверт был заметный, с первомайским лозунгом и уголок был измазан чернильной пастой. Равиль посмотрел на Гонтаря. Славик покраснел, шмыгнул носом и отвернулся.

В пакете, как и следовало, ожидать, находилось несколько чеков. Понятное дело, оперативники свято выполняли указание начальства и не поскупились, положили на хороший срок. И все-таки Равиль этого не ожидал. Нет, мстить ему Гуняев должен был обязательно, но чтобы так!.. Подстава была наглой и бессовестной, руки у Равиля похолодели, кровь быстрыми толчками стала ударять в виски, тело ощутило неожиданную слабость. Равиль, не отрываясь, смотрел на Гонтаря. Гонтарь смотрел на конверт, словно не он его подбросил несколько раньше.

— Сука. — сказал Равиль.

— Вы тоже подойдите к столу, — сказал следователь и требовательным верблюдиком глянул на Равиля. — Можете сказать, что находится в конверте?

— А вы его спросите, — кивнул Равиль на Гонтаря. — И их...

Один из оперативников неприятно всхрапнул.

— Ты еще скажи, что в первый раз это видишь, — хмыкнул он. — Отпечаточки-то на конвертике, наверное, имеются. Залапал ведь, поди, конвертик потными ручонками?

Следователь закончил писать и бережно уложил конверт в полиэтиленовый пакет, который опечатал белым квадратиком бумаги с печатью прокуратуры.

— Понятые, распишитесь, — попросил он и, не глядя на Равиля, спросил: — А вы, конечно, от подписи отказываетесь?

А кто бы в этой ситуации поступил иначе. Конечно же Равиль отказался.

Только это ему мало помогло.

Следователь, сопя и почесывая переносицу кончиком шариковой ручки, принялся выписывать протокол о задержании по сто двадцать второй статье. Ему и экспертиза не нужна была, он на сто процентов был уверен, что в пластиковых пакетиках опий-сырец. Гонтарь все-таки встретился взглядом с Равилем, судорожно глотнул и еле заметно пожал плечами. Лицо его стало красным, а глаза блудливыми.

— Нехорошо, — сказал следователь. — Очень нехорошо.

Вот в этом Равиль с ним согласился полностью. Происходило пакостное дело, не лезущее ни в какие рамки. Неужели следователь этого не видел?

— Ну вот, — грубовато пошутил один из оперативников. — Главное, ехать никуда не надо. Как говорится, приехали!

И только Федор Степанович побагровел и угрюмо сказал:

— Не нравится мне все это. Ой, не нравится. Все ж знают, что Зарипов сроду с этой гадостью не связывался. А уж с заключенными был строг и делал все по закону.

— А это откуда? — перебил его тюремный оперативник. — Ветром надуло?

— Не знаю, — упрямо покачал головой Охрименко. — Сдается мне, у других об том спрашивать надо.

Но как бы то ни было, а через час уже Равиль входил в камеру. Одиночка это была, ясный хрен, бывшего контролера в общую камеру не посадят. Такой подлости Равиль и не ждал. Нет, конечно, что-то должно было случиться, после того как адская пресс-хата перестала существовать. Сам Равиль был ко всему готов вплоть до увольнения. Но такого он не ожидал. Наркотики ему подбросили в комнату, когда его в оперчасть вызывали, это и пьяному татарину понятно. Он присел на корточки, тоскливо осмотрелся. Вроде все было обыденно и привычно, не раз он все это видел раньше, только до этого он смотрел на все другими глазами. Вы уж поверьте, в одно и то же время камера выглядит по-разному. Все зависит от того, чьи глаза ее разглядывают — узника или вертухая.

Волчок открылся. Некоторое время на Равиля смотрел внимательный любопытный глаз. Но это не был надзиратель, Равиль это сразу понял, надзиратели смотрят не так, надзиратели наблюдают и фиксируют возможные нарушения, стоящий за дверью человек на нарушениях взгляд не фиксировал, он Равиля изучал.

Равиль хотел плюнуть на пол, но, подумав, не стал уподобляться некультурному урке и плевать раздумал. Пусть изучает. Теперь стукачка подсунут, будет он виться вокруг мелким бесом, расспрашивать, ментяру, арестованного за взятку, изображать. А может, начнет лепить из себя грубияна и нахала, в жизни Равиль сталкивался и с таким.

Волчок со стуком закрылся. В камере стояла тишина, и Равиль слышал, как журчит вода в неисправной параше.

Он поднялся с корточек и подошел к решетке, отделяющей его от воли. Окошко было узкое, углублено в толстую стену и больше походило на бойницу старинного замка. В грязные стекла невозможно было что-либо увидеть.

За спиной послышалось легкое шуршание, взметнулась волна воздуха, словно кто-то в камере расправил крылья. Да так оно и было — в углу камеры стоял усталый ангел с добрым внимательным лицом.

— Достукался? — участливо спросил ангел. — Герой!

— Сам знаешь, — Равиль упрямо присел на корточки. Дело даже не в уважении было, в Аллаха он по-прежнему верил, но обида сейчас пересиливала веру. Несправедливо с ним поступили, нечестно. Нельзя было так поступать. А появлению ангела он не особо и удивился. Если в камере разрешено бывать дьяволу, почему ангелу нельзя? — Ты-то с какого боку здесь?

— Как это с какого? — удивился ангел. — Ты на меня посмотри. Кто я? Правильно, ангел-хранитель, по-местному, значит, вертухай. Своего рода контролер. Ну и скажи, зачем ты в эту историю полез?

— Сам знаешь, — вздохнул Равиль. — Конечно, у нас здесь давно уже такое. Даже оправдывают, мол, лес рубят— щепки летят. Только люди ведь не щепки.

— Ну, это как сказать, — усмехнулся ангел. — Много ты о людях знаешь. Это ведь такие сволочные существа. Они рады друг другу пакость сотворить. Ты вот скажи, наркотики — это правильно?

— Ну, неправильно, — согласился Равиль.

— А если бы ты знал, кто в этом бизнесе сидит, у тебя бы глаза на лоб полезли, такие люди, про них никто плохого не решается сказать. Но ведь травят молодежь. Травят! А совсем недавно заместителя губернатора подстрелили. Думаешь, не было за что?

Ангел вздохнул.

— Это тебе кажется, что тот или другой человек ни в чем не виновен. А на деле невиновных не бывает. Каждый в чем-то виноват. Один сделал, другой — промолчал, третий — плодами неправедными воспользовался.

А Аукалка для пользы дела была. Сам понимаешь, просто так ничего не бывает, это вроде очищения для человека. Грешник каяться должен. Каяться и признаваться. Это ты понимаешь?

— Это я понимаю, — снова согласился Равиль. — Каяться должен, но не до седых же волос себя пеплом посыпать!

— А это не тебе судить, — строго сказал ангел. — С небес оно, понимаешь, всегда виднее.

— На всех небес не хватит, — подумав, сказал Равиль. — Вам виднее, да? Этого Гуняева самого в Аукалку надо сунуть. Пусть сидит там, пока не поседеет.

— Пацан ты еще, — печально заметил ангел. — Что ему твоя Аукалка, когда этот Гуняев под таким договором ходит, что два загробных бытия расплачиваться придется. Ты уж поверь, я знаю. На этом свете храню, на том не буду. А теперь ты и сам пострадаешь. Взяли ведь тебя сегодня, а?

— Хрен с два они мне докажут. Нет моего греха. Ведь подбросили, ты же это сам знаешь!

— Я-то знаю, — вздохнул ангел. — А судьи не знают. И следователь все за чистую монету принимает. Ему что сказали? Ему сказали, что есть информация, ты, мол, наркотики в тюрьме распространяешь. Информацию проверили, и она подтвердилась. Он теперь из шкуры вылезет, а тебя уконопатит. У него месяц назад дочка четырнадцатилетняя от передозировки умерла. Ты вот героем себя чувствуешь, думаешь, доброе дело сделал, гордишься поступком своим. А того не понимаешь, что вред ты Добру причинил, большой и непоправимый вред. Ты думаешь, что тебя Зло карает? Нет, миленький, тебя Добро наказывает. Как говорится, не зная броду, не суйся в воду. А ты сунулся. Ты ведь не понял — идет борьба Добра со Злом. А в такой борьбе все средства хороши. Ну, естественно, порой невиновные страдают. Но цель ведь великая!

— Ага, — со злой насмешливостью сказал Равиль. — У вас великие цели, борьба кипит, а кто в этой борьбе пострадает, вам все равно. Главное — победить, да?

— Ты этого не поймешь, — с видимой скукой сказал ангел. — Тебе даже Коран недоступен, читаешь, читаешь, а истин Его усвоить не можешь.

— Что-то я тебя не пойму, — сказал Равиль с раздражением. — И на нашего ангела ты совсем не похож, глаза у тебя не те. Ты честно скажи, мой ты ангел-хранитель или не мой? Если мой, так и храни от неправедного и несправедливости.

Ангел с треском развел крылья. Словно пальцы усталые размял.

— А кто тебе сказал, что я твой ангел-хранитель? — удивился он. — Сам подумал? И ошибся ты, милый. Не твой я ангел и хранитель не твой. Я Гуняева ангел-хранитель.

— А мой где?

— А нету, — сказал ангел. — Лишенец ты по решению Большой тройки.

— Ну, и какого черта ты тут отираешься? — окончательно рассердился Равиль. — Иди и охраняй этого идиота. Какого... ну да, нельзя поминать, понимаю... Зачем ты в мою душу лезешь, душеспасительные беседы ведешь?

— Объяснить тебе хочу, дураку. Чтобы ты на Гуняева зла не держал. Конечно, то, что он сделал, ни Аллах, ни Иегова не простят. Если не покается и прахом голову не посыплет. А ты должен понять. Для великой цели все средства хороши. Не для себя, для людей Гуняев старался!

— Хорошенькое дело, — сказал Равиль. — Кто-то подличает, в зону тебя законопатить норовит, а ты же должен его пожалеть и понять. Я бы понял, если бы за него не ты, а другие просили. Ну, те, что не на небесах обитают, а в более паршивых условиях. Им-то больше пристало, нет? И целей великих я во всей этой возне не вижу. Подумаешь, жулика запрессовали и в сознанку пойти заставили.

— Я же говорю — пацан, — грустно сверкнул нимбом ангел. — Вся фишка в том, что Добро в этом случае творится... гм... скажем, лапами Зла. Сам понимаешь, мы должны сделать Добро из Зла, другого материала на Земле нет. А ты ведь и сам не понимаешь, чего натворил. Ты с этой бутылкой такое выкинул, никакая установка «Град» по последствиям не сравнится. Ты думаешь, что в камеру ее закинул? Нет, миленький, ты совсем в иное место угодил. И не простят этого ни тебе, ни Гуняеву, который не усмотрел и тем договор нарушил.

— Слушай, — сказал Равиль, поднимаясь и отворачиваясь к окну. — У тебя дел нет, да? Летел бы ты отсюда, тем более что ко мне лично ты никакого отношения не имеешь.

— А ты подумай, — сказал ангел. — Я-то, конечно, полечу. Но ты все-таки подумай. Тем более, все только начинается. Ты думаешь, что с Аукалкой справился. Думаешь, нет больше пресс-хаты. Ошибаешься, мой хороший, она вечна, и ты сам в этом очень скоро убедишься.

— Не ты первый мне это сказал, — горько усмехнулся Равиль. — Уйди, а? Ну, лети, лети, не стой над душой. И без тебя тошно.

— Значит, не простишь? — ангел покачал головой. — Зря. Я-то полечу, а ты ведь останешься.

Равиль остался в камере один. Куда делся ангел, он не знал.

Да и не до ангелов ему было. Своих проблем хватало. Да и что ему ангел этот был? Добро бы его ангел-хранитель прилетел, так ведь нет, чужого принесло, и не просто чужого, а именно того, кто ему пакость сделал. Это все равно, если бы в камеру Славик Гонтарь вошел и сказал: прости ты меня, Христа ради. Знаю, что сволочь, знаю, что козел. Я сам про себя все знаю, только это ведь не я такой плохой, жизнь паскудная.

Он посидел немного на жесткой шконке, уныло глядя в зарешеченное окно. Перспектива была поганенькой, особенно если учесть слова ангела. И все-таки он ни о чем не жалел. Ни о чем. Сделал и сделал. Подумаешь, Добро они творят. Да какое же это Добро, если от него люди помирают? «Что будет, то и будет, — подумал устало Равиль. — Если мы все будем молчаливыми и боязливыми, то ничего хорошего в жизни не будет. Будут нас всех прессовать, хотим мы этого или не хотим. Нельзя так жить. Надо жить совсем иначе».

Все так ведь и есть. Главное — не быть в одиночестве. Мир обязательно станет лучше, если за дело мы все возьмемся одновременно — все мы, включая и тех, кто пока еще не созрел для доброго дела, но кто очень хочет, чтобы мир обязательно стал лучше. Жаль только, что ангелы и их начальники пока еще не на нашей стороне.

Уголовное будущее наступало, оно тянулось к окружающему жадными руками, оно хотело подмять его под себя, сделать его страшным и диким, похожим на лес, где существует один-единственный принцип выживания, где каждый сам за себя, где смерти желают соседу, а себя стараются сберечь хотя бы на один лишний день, и где все одиноки. Все были обречены, а потому сам Равиль не чувствовал себя обреченным.