Нет, не зря в зоне спрашивают, отвечаешь ли ты за слова.

На следующий день злопамятный майор написал на Равиля рапорт, а никто с ним связываться не хотел, и пришлось Равилю расписаться за выговор. Андреев подошел и сочувственно сказал:

— Я тебя понимаю, Нариманыч, где-то ты прав. Но ведь гнида он, скажи ему правду, заездит и со свету сживет. У нас опера больше трех лет не выдерживают, уходят. Я и сам уже место ищу, наверное, в городской отдел перейду, там изолятор временного содержания организовывают, так получается прямо по профилю.

Вот так и получается, закон преступает один, а наказывают совсем другого. Впрочем, ничего необычного в этом нет. В армии и милиции единоначалие, поэтому после завершения какой-либо операции наказывают невиновных, а поощряют непричастных. Принцип такой. Но в этом случае палку зря перегнули. Протест в Равиле жил подспудно, но он на какие-то действия, скорее всего, так и не решился, если бы не этот несправедливый приказ. Мотивацию иных поступков трудно понять, очень много случайных факторов порой накладывается, и только диву даешься, каким извилистым путем все пришло именно к тому, чем никак не могло завершиться. Обычно человек совершает необдуманные или, скорее, непродуманные поступки, когда в семье нелады, когда душевное равновесие утеряно, или совершенный поступок является реакцией на чью-то вопиющую несправедливость.

А тут как раз все совпало — Равилю выговор объявили, в стране воцарился полный бардак, и все шло к тому, что Советский Союз распадется на множество мелких удельных княжеств, а, кроме того, раздражен был Равиль и недоволен поступками майора Гуняева. Да и само наличие в тюрьме пресс-хаты, загадочно именуемой Аукалкой, ничего кроме злости вызвать не могло. И это, заметьте, была еще здоровая реакция здорового человека, казалось бы, какое дело Равилю до всего этого? В Коране ведь как сказано? Отделите себя от неверных. Но Писание Писанием, а Равиль учился в обычной советской школе, пусть и в небольшом татарском городке. А там отделиться было трудно, особенно если бежали играть в футбол или отправлялись воровать яблоки из чужих садов. У них даже якут один был Николай Сохатый, лучше всех в нападении играл и водился. Так у этого якута целых три души имелось — тын, кут и сюр. Он сам об этом рассказывал. Каждая душа в одних и тех же обстоятельствах себя по-разному проявляла. Поэтому, когда мальчишки яблоки воровали, душа тын радостно бежала впереди других, душа кут тут же начинала тревожиться о возмездии, а душа сюр стыдилась творимого воровства. И все равно в футболе все эти три души объединялись — вместе рвались к воротам, вместе расталкивали всех соперников и от души лупили по мячу, только в одном душа сюр и выделялась — после игры этот Сохатый всегда от души жалел проигравших.

Равиль был молодым человеком, воспитанным советской школой и обществом. Он был тем, кого сейчас презрительно именуют совком некоторые продвинутые граждане. А по сути жизни все мы совки и трудно ожидать, что в ближайшее время мы станем кем-то другим, воспитание и социальная среда сделали нас теми, кто мы есть, и неизвестно, плохо ли это или хорошо, ведь прежнее воспитание было основано на общности людей, в то время как нынешнее растит индивидуалистов. Раньше с мостов прыгали на спор, а теперь только за деньги. Улавливаете разницу?

Когда человеку в душу наплюют, он на многое способен. Искушенный читатель поморщится и скажет: ну, ка-кая же тут интрига? Раз поп ему бутылку со святой водой передал, ежу понятно, чем дело закончится. Спокойно, граждане, не детектив читаете. Будет вам и неожиданная интрига, только она другого касается. А так, все правильно. Если в первом акте человеку дают бутылку со святой водой, то по ходу пьесы он ее обязательно в чего-нибудь или в кого-нибудь метнет.

Вообще-то могло и не повезти. Чудеса всегда случаются, когда их не ждешь.

А когда ждешь, никаких чудес не происходит, одна голая и грубая реальность, именуемая окружающей действительностью. Несколько раз Равиль ходил на дежурство, прихватив с собой бутылку. И это не укрылось от внимательных глаз Паустовского.

— Нет, — сказал он. — Ты, Виля, вроде как не в себе. Я было зарадовался, человек исправляться стал, службу понял. А ты как не пил, так и не пьешь. Что у тебя там за гадость налита? Я грешным делом пробочку сковырнул, тайком понюхал, ничем не пахнет.

Сам Паустовский к тому времени вполне пришел в себя, и дежурства обрели привычный вид, хотя белая спина в крайней камере продолжала светиться по ночам, и слышно даже было, как Вечный узник разговаривает сам с собой, укоряет кого-то на древнеславянском языке и даже напевает вполголоса. И это поведение прапорщика Паустовского вполне объяснимо. Чудеса пугают только, когда с ними сталкиваешься в первый раз, если они продолжаются, к ним быстро привыкаешь.

Признаваться прапорщику Равиль не стал, а чтобы избавиться от насмешек и подначек разных, бутылку с собой таскать не стал, а приспособил ее в распределительный щит на своем этаже.

В одну из редких вылазок в город Равиль увидел в магазине карманный пульверизатор, подумал немного и купил его. В конце концов, до отпуска было еще далеко, а экономить деньги и жить по средствам Равиль так и не научился. Не приобрети он этот самый пульверизатор, может, и не решился на последовавший вслед за покупкой эксперимент.

В пустующую камеру никого не заселяли. Начальство громогласно заявило, что там будет проводиться профилактический ремонт. Ремонт, конечно, нужен был, но все знали, что камера пустует из-за Вечного узника, и начальство боится, как бы чего не вышло. Подсели к такому заключенного, хлопот потом не оберешься. Прецеденты были. Паустовский же и рассказывал про Неугомонного Беглеца. Как тот в тюрьме или лагере объявлялся, так и начинались самые дикие побеги — и подкопы делали, и в мусоре прятались, и стену трактором разваливали, в одной колонии нашлись умельцы, которые из рулона рубероида и мотопилы «Дружба» дельтаплан соорудили. И улетели бы на нем обязательно, да не рассчитали малость. Вернее, расчет был правильным, но на одного, а бежали двое. Подъемной силы не хватило, и рухнули они прямо в запретке. Ну, заключенных, конечно, малость поучили, а дельтаплан в музее областного ИТУ выставили, как памятник зековской сметке и свободолюбию.

Равиль колебался. А когда человек колеблется и прикидывает, он порой способен на самые нелепые поступки. А как еще назовешь то, что Равиль учудил? Он в порядке эксперимента Вечного узника святой водой из пульверизатора опрыскал. Думал, исчезнет нежить при соприкосновении со святостью. Ничего подобного. Только одно и случилось — Равиль лицо Вечного узника увидел. Другие всегда видели спину. С какой стороны ни посмотреть, всегда лишь белая спина Вечного узника видна. А тут он увидел бородатое усмешливое лицо в густой сеточке морщин. Вечный узник, ухмыляясь, оглядел контролера и густым басом сказал:

— Аника-воин! Аще сказано: Яко мы не пощадехом, так и нас не пощадеша врази наши!

И отвернулся равнодушно.

Сомнения взяло Равиля. Поп говорил о святой воде, а она хуже простой оказалась! Равиль снова пошел к попу, рассказал ему о случившемся. Ехидно рассказал, ожидая смущенной реакции попа. Только тот не смутился. Удивился, да, удивление было.

— А ты что хотел? — сказал поп. — Ты думай, на кого святой водой порскаешь! Он же праведник, он мученик, он без вины настрадался. Он Богу угоден! И что для него святая вода? Она ему, как тебе одеколон «Шипр» после бритья. Только бодрости и уверенности в себе добавляет.

Дослушал до конца и вздохнул:

— Я тебе так скажу, мученики и праведники, они всегда все равно что пророки. Если уж сказал что, так к его слову прислушиваться надо. Как он сказал? Как мы не щадим, так и нас враги щадить не будут? Сильно! Ты теперь опасайся, в словах этих свой смысл есть, он тебя напрямую касается. Враги у тебя есть? — пригляделся внимательнее и вздохнул. — Да что я тебя спрашиваю, чтобы на такой должности да без врагов! Вот их и бойся, сказано же — не пощадят!

Из всего Равиль только один вывод и сделал — на хорошего человека святая вода не влияет.

Может, Равиль и забыл бы о своей задумке, но не зря же говорят, что человек предполагает, а Бог располагает. Как раз на дежурство перед октябрьскими Аукалка на его этаже и вылезла.

К тому времени все уже утихло. Для майора Гуняева случившееся происшествие закончилось вполне благополучно. Врачу тюремному с его заключением тоже повезло, никто это заключение не опротестовывал и не отменял. Начальству тюремному тоже все сошло с рук. Пострадал, как всегда у нас водится, покойник, но тут уж он сам во всем виноват. А нечего было в тюрьму попадать! А если уж попал, надо стойкость проявлять, ни с чем не соглашаться, пощады ни от кого не ждать и помнить, что ты сам кузнец своего счастья. Чем больше молчишь, тем больше у тебя шансов на свободу выйти.

Шел девятый день со дня казни Николаева, и Равилю довелось увидеть редкое зрелище — как душу уносили. Не в небеса, конечно, Николаев этого не заслужил. Двое мрачных небольших, но удивительно коренастых чертиков долго ломали душе руки, пытаясь оторвать его от канализационной трубы. Душа беззвучно и отчаянно разевала рот, сопротивлялась из последних сил, но чертики были сильнее. Они оторвали душу от трубы и сразу же исчезли, оставив после себя запах серы и раскаленного угля, на который неожиданно плеснули холодной водой.

Однако этот инцидент оказался единичным, и в целом очередное дежурство было спокойным. Равиль даже постоял около камеры, где сидели Богунский, Дема и Козырь. Надо сказать, эта камера у него была одной из любимых. А все из-за трепача Богунского. Знал он много, рассказывал просто и доступно, если бы еще не воровал, так цены бы ему не было. Сегодня он рассказывал сокамерникам о странных обычаях малайцев. Как они осторожны к слову и именам, полагая, что природа имеет душу и чувства. Они и крокодила на охоте никогда крокодилом не назовут, обезьян длиннохвостым приятелем называют, да что там говорить, они даже оспу недугом добрых людей называют! А все потому, что произнесение настоящего названия или имени может привлечь к тебе своенравное внимание повелителей Неба, Земли и Воздуха, а с ними духа болезни, царя или тещи. Вот и пользуются иносказаниями. Черт их знает, этих малайцев, быть может, они и правы были, ведь жил же в душе самого Богунского рыжий бес! И не просто жил, он еще и хозяина тела на разные гнусности подбивал, несколько судимостей ему обеспечил. А гопстопики, обитавшие в телах его сокамерников, этого беса стоили. Пакостный народ, убереги от них Аллах простых людей!

— Не, — авторитетно сказал Козырь. — Эти малайцы мудрый народ. И все у них, как у нас в тюряге. Здесь тоже ничего нельзя называть своими именами, да и иносказаниями пользоваться приходится с опаской. Попробуй назвать кума^{46} козлом, пасть порвет! Но ведь козел, козел!

— Точно, — поддакнул Дема. — Тут на днях в пятой скубеж был, так один интеллигент разнимать полез. Ну, и что он сказал? Чего, говорит, распетушились? Думать надо, кого петушишь, с маху челюсть поправили и от трех зубов освободили! Так он не понял. Сел на шконку и сипит: «Ну, орлы, я вам еще припомню!» Нет бы малайцем прикинуться, иносказательно все изобразить, так нет, прямо в лоб врубил. Добавили ему, конечно!^{47}

Равиль хмыкнул и вернулся в служебку. Чай был горячим, он налил в кружку и стал пить чай, как привык — с кусковым сахаром вприкуску.

О появлении на этаже Аукалки Равиль узнал от прапорщика Паустовского. Нет, прапорщик ему ничего не сказал, даже имя такое произнесено не было, но при всем своем молчании прапорщик так таращил глаза, так испуганно поглядывал на дверь, так неопределенно тыкал мясистым указательным пальцем, даже гадать не стоило, что именно он при обходе увидел.

Дверь эту Равиль узнал бы из тысячи других дверей, хотя до этого видел только однажды. Есть вещи, которые, раз увидев, уже не забудешь. Что там было, за дверью этой, Равиль не знал, да, честно говоря, и не очень-то хотел знать. Меньше знаешь, спишь спокойнее. Ну, что там могло быть кроме очередного фильма ужасов?

— Не к добру это, Виля, — сказал за спиной прапорщик Паустовский. — Второй раз за месяц на нашем этаже появляется. Война будет, что ли?

Насчет войны Равиль точно не знал, все великие потрясения в мире случаются, когда в твоем доме бардак. И чем больше этот бардак, тем вероятнее наступление беспорядка во всем мире. Только на этот раз он на плохие приметы решил не обращать внимания.

— Я ей покажу войну! — зло процедил он.

Приоткрыв волчок, он бестрепетно взглянул в знакомые уже сполохи багрового пламени. Среди языков пламени суматошно металась объятая ужасом душа незнакомого Равилю заключенного. Душа тоненько вопила что-то неразговорчивое, ежилась, меняла очертания, а в углу ало вспыхивал страшный лик, постоянно меняющий очертания, и тяжелый бас требовательно гнул душу, ломал ее, мял, добиваясь на свои вопросы, которых Равиль не слышал, определенного ответа.

— Виля, ты куда? — испуганно спросил Паустовский.

Бутылка со святой водой оказалась на месте, только ее заметно поубавилось — в бутылке едва оставалась половина жидкости.

— Ты уж прости, — сказал Паустовский смущенно и с улыбкой пожал широкими плечами. — Ополовинил я тебя, думал, водка, а оказалась гольная вода.

— Хватит и этого, — сказал Равиль и, держа бутылку на отлете, двинулся обратно к страшной двери.

— Ты это зачем? — тревожно спросил Паустовский. — Нельзя это! Что там у тебя? Нитроглицерин, блин? А я, дурак, почти полную кружку выпил! Вилька, перестань! Тюрьму взорвешь, где работать будем?

Ничего он еще не понимал. А Равиль с тоской подумал, что поп был прав. Если идешь на врага со святой водой, обязательно следует от беды крестиком отгородиться. Или полумесяцем. Желательно из серебра. Но это он задним умом все понимал, а остановиться уже не мог.

Ключа от этой камеры у Равиля не было и быть не могло. Но у него, как у железнодорожника, имелся универсальный ключ, который к любому замку подходил. Обычно им никто не пользовался, да и наказать могли за хранение такого ключа, даже уволить, но все равно каждый контролер считал знаком доблести и шика таким ключом обзавестись и хранил его обычно на связке с самым дорогим — ключом от домашней квартиры.

Едва он начал перебирать ключи, как прапорщик у него за спиной заполошился.

— С ума сошел? — Паустовский отскочил в сторону. — Не открывай! Это же такое! Ведь по всей тюрьме разнесется! Сгорим к чертовой матери! Нет, Вилька, знал я, что ты дурак, но не до такой же степени! Я сказал — не открывай!

Замок лязгнул.

— Ой, бли-иин! — простонал Паустовский, и дробный топот его сапог возвестил, что прапорщик при дальнейших событиях присутствовать совсем не намерен.

Из открывшейся двери пахнуло жаром, запахом серы и тлеющих углей, кто-то многоголосо и угрюмо забормотал, словно там, за дверью, была не пустая камера, а огромная площадь, переполненная жалующимся на разные голоса народом.

И тогда Равиль сделал то, что хотел. И так, как хотел. Закинув руку назад, он резким толчком послал бутылку в камеру. Именно так, наверное, во время Второй мировой войны швыряли бойцы бутылки с «коктейлем Молотова» в немецкие танки. Бутылка сверкнула в тусклом свете и исчезла в мрачном красно-черном пространстве.

Равиль захлопнул дверь, благо замки сделаны были так, что дверь только открывать надо было, а закрывалась она сама, причем без малейших усилий.

Слышно было, как со звоном разлетелась бутылка, ударившись о бетонный пол камеры. На секунду воцарилась полная тишина, стало слышно, как мышь, притворяющаяся пауком, скребет копями в углу коридора.

А потом вдруг задрожали и пол и стены, по ушам ударил страшный многоголосый вой, а в дверь камеры принялись бить чем-то тяжелым. Дверь зазвенела, заскрипела, с металла посыпалась краска. Равиль сел на пол, отбросив фуражку, зажал уши руками и так сидел, пока не пришел в себя и с удивлением не понял, что все кончилось. Он ожидал больших неприятностей, а все обошлось, и даже дверь в камеру осталась на прежнем месте, только на полу у двери зеленели чешуйки облетевшей краски.

Равиль встал, поднял фуражку, ударил ею о колено, стряхивая с форменного головного убора кусочки приставшей краски. Надев фуражку на голову, он прислушался.

В камере было тихо.

Любопытство присуще человеку. Это давно замечено. Сделав что-то, мы обязательно хотим убедиться в результате. Даже убийца, совершив вечером свое гнусное дело, наутро возвращается на место преступления. Любопытство его гонит, хочется еще раз убедиться, что ты это сделал. Именно сделал, а не приснилось ему все в кошмарном бредовом сне. Удивительно ли, что Равиль, прислушиваясь к царящей в камере тишине, осторожно потянулся к волчку, чтобы заглянуть в камеру и увидеть последствия своей атаки.

И тут выяснилось, что он поторопился.

В дверь ударили с такой страшной силой, что едва не сорвали ее с петель. А потом за дверью кто-то невидимый, но оттого не менее страшный, хрипло заговорил на непонятном языке.

Это было лучшее лекарство от любопытства.

Равиль еще раз осторожно потрогал дверь, словно хотел убедиться, что она и в самом деле на месте, но заглядывать в камеру не рискнул. Вместо этого он повернулся и пошел в служебку.

Прапорщик Паустовский был там. Сопя и вздыхая, прапорщик сидел, навалившись грудью на край стола. Шевеля губами, он что-то трудно писал на чистом стандартном листе бумаги.

— Ты что пишешь? — спросил Равиль, вешая фуражку на гвоздь и присаживаясь на продавленный диван из черной кожи. Диван этот был ветераном службы, он знал много задниц из правоохранительных органов. На нем сидели следователи и оперативники, на нем сидели прокуроры, возможно даже, что на нем занимались торопливой рабочей любовью начальники со своими секретаршами. Теперь диван вышел в тираж, и его отправили доживать свои дни в тюрьму, полагая, что на большее он уже и не тянет, только для тюремных вертухаев и сгодится. Равиль сел, диван жалобно скрипнул и застонал всеми пружинами.

Прапорщик Паустовский сплюнул в сторону и, не прекращая своего занятия, хмуро сказал:

— Чего, чего... Рапорт на увольнение пишу!

— Зачем? — Равиль закинул ноги в сапогах на стоящий поблизости табурет, закинул руки за голову. — Нет никакой Аукалки. Песец. Спеклась Аукалка и следов после себя не оставила. А ты, значит, святой водичкой догнаться решил? Я ее в церкви специально для Аукалки и взял. У муллы этого добра нет, а у попа — навалом. А ты, выходит, причастился?

Прапорщик Паустовский выпрямился и с сожалением посмотрел на товарища.

— Дурак ты, Виля, — сказал он. — Это нас с тобой нет, спеклись мы. А Аукалка, она, брат, как и сыск — вечна!

И, продолжая печально глядеть на Равиля, с вздохом добавил:

— Ты думал, что все кончилось? Нет, дружочек, все неприятности только еще начинаются.