Происходящее в стране у Равиля вызывало протест, и вместе с тем хотелось что-то сделать. Такое, чтобы мир хоть немного изменился в лучшую сторону. Каждый из нас хочет, чтобы в мире было светлее и чище. Ну, если всем нельзя, так хотя бы для себя самого и родственников постараться. Если можно, для друзей, что тебя окружают.

Казалось бы, ну что ему? Ну, Аукалка, ну, Вечный узник объявились. Тебе-то что? Тебя ведь это не колышет. Твое дело по этажу ходить и наличность зэковскую проверять, следить, чтоб не спортили они ничего и вели себя попристойнее. И все дела. Как там, в анекдоте говорилось? «Иванов? Здесь! А куда ты на хрен денешься? Надо говорить — я!»

Нет, деться, конечно, могли. Помнится, еще до поступления Равиля на службу один неугомонный бандюга из следственного изолятора через канализацию ушел. Почти сто метров по трубе с дерьмом полз, но убежал. И что же? Убежать-то он убежал, даже переоделся у родственников, только натура его бакланская все равно верх взяла. Сразу после того как переоделся, отправился он к пивной на Титова, освобождение отпраздновать. Слово за слово, поссорился с собутыльниками, тут их всех и повязали. Беглеца обратно в тюрьму, а там как раз батька Кондрат дежурил, в чью смену заключенный сбежал. Мужик он здоровый, кулаки у него на арбузы средних размеров смахивают. Ясное дело, он за свои беспокойства и отыгрался, отделал беглеца не хуже всякого спецназа, разделал его, как бог черепаху. А зачем? Мужик и так дерьма нахлебался. Самым натуральным образом.

Равиль этого не одобрял. По его мнению, все эти зэка и без того уже обижены были природой. Ну, кому Аллах в мозги плохое вкладывал? Сами где-то набрались. А тут еще и в тюрьму посадили. Неволя нестойкие мозги совсем набекрень сворачивает. Глупости говорят, что неволей можно исправить. Напугать крепко можно, исправить — никогда. Но и бить заключенного тоже не метод.

По мнению Равиля, в любой игре прежде всего честность требовалась. Ну, какой интерес тебе в крапленые карты или в дутые кости выигрывать? Так, самолюбие потешить. В душе-то ты понимаешь, что играешь нечестно и выигрываешь не головой, а жульничеством. Сколько ни выигрывай, а полного удовлетворения все равно не получишь. Так и с этой Аукалкой дело обстояло. Пресс-хата, и этим все сказано. И какая разница, стукачи подследственного там метелят или нечистая сила достает. Нечестный прием и все тут.

После дежурства он полежал немного в своей каморке, телевизор посмотрел, но настроения ему это не прибавило. Показывали узника совести, бесславно вернувшегося из Фороса, и непроспавшегося его соперника, который вел себя так, словно явку с повинной от политического противника принимал. При взгляде на этот беспредел совсем муторно на душе становилось. А тут, понимаешь, еще и мальчики кровавые в глазах. Ну, не давал Равилю покоя этот молодой самоубийца. Да и сомнения брали, действительно ли это самоубийство? А зачем тогда следы когтей пытались скрыть? И откуда они взялись, эти самые когти?

Полежал Равиль и собрался в город.

Когда на душе неуютно и сомнения тебя терзают, лучше всего со знающим человеком поговорить. Вот Равиль и собрался к мулле съездить. Не то чтобы он верил крепко, скорее вера его была похожа на надежду. Когда Чикатило осудили и он ждал приведения приговора в исполнение, один настырный журналист ему вопрос задал, а верит ли маньяк в Бога? Так Чикатило ответил очень точно: «В Бога? Средне верю. Больше надеюсь». Вот примерно так большинство жителей России и верят — сомневаются, но надеются. Но все-таки поговорить хотелось. И именно со священником. Ведь религия все больше на совесть упирает, к нравственным идеалам зовет.

Трамвай долго и нудно громыхал на стыках, люди входили и выходили, а Равиль все думал о происходящем. И чем больше он о нем думал, тем больше ему это происходящее не нравилось. Страшные вещи происходили в изоляторе, невозможно было с ними согласиться.

Мечеть обычно изображают изящной, белой и с минаретами. Может, на мусульманском востоке она именно так и выглядит, но на Рай-горе, где поставили царицынскую мечеть, все выглядело совсем иначе. Стоял двухэтажный дом из силикатного кирпича, наверху была веранда, на которую в положенное время муэдзин и выходил. В татарском квартале мечеть располагалась, но здесь можно было увидеть и азербайджанцев, и выходцев из Дагестана и Среднеазиатских республик, и даже цыган, исповедующих ислам.

Мулла встретил Равиля настороженно, потому что он в форме приехал, но послушал его немного и душою смягчился. Был мулла невысок, плотен, на морщинистом личике сияли любопытством узкие черные глаза, и белая борода указывала на мудрость. На голове у муллы зеленела чалма, означавшая, что мулла хадж в святые места к черному камню Каабы совершил. И еще это значило, что мудрость его от Аллаха, ведь каждый, кто хадж совершил, обязательно коснулся края халата милостивого и милосердного.

— Веришь ли ты, правоверный? — спросил мулла.

— Верю, — поколебавшись, ответил Равиль.

Мулла строго посмотрел на него.

— Те, которые не веруют, подобны тому, который кричит на тех, кто не слышит ничего, кроме зова и призыва: глухи, немы, слепы — они и не разумеют! Верь и воздастся!

Выслушав Равиля, мулла долго молчал, перебирая четки и глядя куда-то вверх. Словно с Аллахом советовался.

— Сказано Аллахом, — наконец сказал мулла. — Обратитесь за помощью к терпению и молитве; ведь она великая тягота, если только не для смиренных.

Равиль сидел, ожидая продолжения.

— Аллаху принадлежит то, что на небесах и земле! Если вы обнаружите го, что в ваших душах, или скроете это, Аллах взыщет с вас за это расчет, — сердито сказал мулла.

— Потому и пришел, — сказал Равиль.

- Что ты хочешь? — спросил мулла. — Все советы Аллаха в Писании, чти Пророка, преклонись перед Аллахом и узнаешь истину. А ты хочешь, чтобы я тебе дал совет. Так? — мулла раздраженно бросил четки перед собой. — Посмотри на этот мир, он безумен, но если безумен мир, пристало ли сохранять рассудок одному человеку?

— Не говорите загадками, — сказал Равиль. — Должен я что-то делать? Или пусть все идет своим чередом?

— Пророк призывал обличать зло, —- сказал мулла. — Тяжелое бремя для человеческих плеч, не каждый может это бремя выдержать. Соотнеси силы и подумай, удержишь ли ты на плечах своих тяжесть, которая достойна Пророка? Что тебе до неверных?

— Люди же, — сказал Равиль. — Сегодня один без вины пострадал, завтра десять пострадают. Ведь сказано, что неверный не тот, кто живет иначе, а тот, кто не уверовал. Ну, христиане. Так ведь тоже люди. И Аллах сказал, что рассудит в день воскресения и христиан, и правоверных, и иудеев, в чем бы они ни расходились.

— Коран читаешь? — спросил мулла. — Это хорошо. Читай и поймешь истину. Каждый должен поступать по сердцу своему, что справедливо, то хорошо для Него. Сатана искушает по-разному, но есть Аллах, и есть Его мюриды, и они знают верный путь. Спрашивай себя!

Вот так. Поговорили. Понимай все, как знаешь. Спрашивал себя Равиль, спрашивал, но не находил ответа. С одной стороны, как вмешаешься, приключения на задницу найдешь, а не вмешаться позорно, вроде как себя унижаешь. Когда человек сталкивается со злом, он всегда чувствует себя двояко — и вмешаться страшно, и не вмешаться — стыдно. И на двух стульях не усидишь, уж больно они разные. Вот и приходится соглашаться с происходящим или вмешиваться невзирая на возможные последствия. Да что там далеко ходить, кто из нас не оказывался в ситуации, когда пьяный хам с задатками тяжеловеса пристает в троллейбусе или в трамвае к девушке, сопровождая свои приставания веселым и непринужденным матерком. Можно, конечно, отвернуться, только тогда себя уважать не будешь, а вмешаться — в лучшем случае будешь неделю ходить с синяком под глазом, если только еще больше не пострадаешь.

Перед расставанием мулла сказал, глядя в сторону:

— Вижу, что горяч. Вижу, что справедливости жаждешь. В православную церковь сходи. Ради такого дела греха не будет. Я тебе этого не советовал, ты меня не слышал, но то, что тебе надо, у них точно есть. А что именно, ты сам догадаешься.

А православный поп в черной одежде и длинногривый, как грек, выслушал Равиля без особого внимания, словно он с подобными обращениями каждый день сталкивался.

— Стой здесь, — приказал поп и куда-то ушел, а вернулся с пол-литровой бутылкой, которую держал на отлете, словно гранату.

— Что это? — не понял Равиль.

— Святая вода, — веско сказал поп. — Крестик в киоске купишь.

И здесь поговорили. Крестик Равиль покупать не стал, бутылку со святой водой поставил под кровать, а сам, вернувшись к себе, снова стал смотреть телевизор. По телевизору показывали какой-то американский фильм про дьявола, которого герой фильма успешно изгонял с помощью автомата с подствольником. Разумеется, автомат был заряжен серебряными пулями, а после каждого выстрела из гранатомета на экране поднимался огненный гриб, напоминающий печально известные по Хиросиме последствия взрыва атомной бомбы. Дьявол изгоняться не хотел и сопротивлялся, вселяясь в знакомых герою фильма людей.

На другом канале кругломордые сытые экзорцисты требовали изгнания и запрета коммунистической партии. К партии этой у Равиля отношение было сложное. Не нравилось ему, что она веру в Аллаха попирает. И еще не нравилось ему, что партия во все дырки лезет, включая интимную сторону жизни. Сам он партийным никогда не был, а вот некоторые его знакомые от ее настойчивого внимания пострадали. Фатиха Искандировича в гостинице с любовницей застукали и полгода ему косточки перемывали, правда, ограничились строгим выговором с занесением в учетную карточку. А вот Ромку Гафарова пусть условно, но на два года осудили за чтение «Архипелага Гулага». Этого Равиль совсем не понимал. Ну, может, и вредная книга. Так зачем ее запрещать? Издали бы миллионным тиражом, автору Госпремию дали, в секретариат Союза писателей ввели, обласкали бы разными способами. Да разве он тогда бы какую-нибудь гадость написал? Еще одним правоверным коммунистом больше бы стало!

А книги его по библиотекам в закрытые фонды разослать, чтобы потом потихонечку изъять. Разумеется, кто-то все равно книгу прочитает. Так этот любопытный так и так ее прочитает, несмотря на любые запреты. А от крика и гонений всегда мученики рождаются.

Партию Равиль не любил. Но эти, которые сейчас бесновались на телевизионных экранах, ему тоже не нравились. По глазам их жадным было видно, что о другом они думают, совсем о другом. И Равиль вспомнил недавние слова своего напарника прапорщика Паустовского. Нет, метко он сказал: если где-то крик поднялся, то смотри в оба, где делят что-то рядышком. А эти, и на первый взгляд видно было, готовились делить — и не поровну, а по справедливости, как они ее для себя понимали.

А потому он с досадой выключил телевизор и сел читать Коран. Б книге этой было много мудрости для него, так много, что некоторые истины Пророка были ему недоступны.

После обеда к нему заглянул коллега по работе, дежуривший в этот день, которого звали Слава Гонтарь. Молодой, а оттого немного развязный. Но человеком он все-таки был неплохим, к чтению Равилем Корана относился с пониманием, хотя сам ни во что, кроме денег, не верил.

— Дружочек, — радостно говорил он. — Были бы бабки, не было бы проблем. У всех проблем растут ноги из места, где кончаются деньги.

Неудивительно, что при таком отношении к жизни он и вел себя соответственно — мог за мзду маляву на волю передать, чаем плиточным приторговывал, а особо доверенным зекам даже водочку приносил. За соответствующие цены, разумеется. Одно время он глаз на каморку Равиля положил, очень она ему понравилась. Кто будет у контролера шмон наводить, особенно если это известный своей неподкупностью татарин Равиль? Долго он крутился лисой вокруг Равиля, но тот ему отказал. С тех пор Гонтарь вроде даже зауважал товарища, но попыток своих не оставил и время от времени провокационно щупал Равиля — а вдруг тот созрел?

Вот и сейчас, оглядевшись, Гонтарь с неприкрытым восхищением сказал:

— Нет, Равиль, ловко ты устроился. Вроде одновременно и дома и на работе.

— Ты по делу или как? — прервал его восхищения хозяин.

— Да, лабуда, — отмахнулся Гонтарь. — Меня сегодня на въезде поставили, так сегодня же суббота, машин нет, вот и тоскую помаленечку. Слышь, Равиль, тут слухи ходят, говорят, что ты в один день Аукалку и Вечного узника видел. Точно?

— А кто говорит-то? — дипломатично уточнил Равиль.

— Мне Лозовой сказал, — признался гость. — А ему вроде бы твой напарник Паустовский рассказывал. Нет, ты скажи, правда, что ты их видел?

— Меня уже опера пытали, — вздохнул Равиль. — И Лямин с режима подходил. Врут все, не видел я никаких Аукалок. Да и нет их, похоже. Фантазии это.

Почему Равиль не сказал правду? Да потому что про Гонтаря разные нехорошие слухи ходили, даже поговаривали, что он с оперчастью сотрудничает. Доля истины в этом, наверное, была. Иначе с чего бы Гонтарю все с рук сходило, даже такие вещи, за которые любого другого из тюрьмы бы давно турнули, а быть может, и оставили бы в ней, но уже в другом качестве. Темной лошадкой был Гонтарь, откровенничать с ним не стоило, еще неизвестно, кому он все эти новости в уши дуть будет.

— Брешут, значит, — разочарованно сказал Гонтарь. — Я так и думал. У тебя чаю нет?

Попив чай и посудачив с Равилем о происходящих в стране изменениях (Гонтарь все склонялся к тому, что после победы демократов амнистия может большая выйти, к которой загодя готовиться надо), он в ходе разговора несколько раз пытался свернуть на ночные дежурства, но, видя внимательную настороженность хозяина, быстро сворачивал на прежнюю тему.

— Ладно, — сказал он наконец, отставляя стакан и надевая на круглую стриженую голову фуражку. — Пойду я. Не ровен час кого принесет, а я тут чаи распиваю.

Вот и думай, зачем он приходил. То ли действительно выпытать что-то хотел, то ли от скуки забрел. Равиль о стукачах думал разное, одно он понимал, что в условиях, когда даже относительно честный человек, дай ему такую возможность, обязательно запустит руку в карман государства, стукачи необходимы. Иначе как государство будет беречься? Но одно дело думать, что порой и стукачи могут оказаться полезными и даже необходимыми для государства, и совсем другое, когда этот стукач рядышком с тобой пристроился и, скорее всего, стучит не на того парня, которого ты и в глаза не видел, а на тебя самого. И хотя точно про Гонтаря никто не знал, так, слухи неопределенные, на душе сразу стало пакостно и во рту горько, словно по ошибке Равиль вместо сахара в чай хину положил.

А к вечеру его к работе привлекли. Тюрьма находилась рядом с железной дорогой, рельсы которой были проложены на высокой насыпи. Насыпь эта даже возвышалась над тюремной стеной, поэтому ее облюбовали родственники и знакомые постояльцев, чтобы попытаться их увидеть или подогрев незаконный передать. Делалось это просто — в пакет с продуктами и записками ложился камень, чтобы передача потяжелее была, потом привлекалось внимание любого заключенного, оказавшегося поблизости от стены, и пакет перебрасывался ему. Неписаные правила не позволяли заключенному присвоить посылку, за ее передачу он только имел право на некоторую часть вложения — все-таки шкуркой рисковал, попадись он в лапы к оперативникам, неминуемо в штрафняк бы попал. А если в обслуге работал, то и на зону мог загреметь. Запросто. Почта эта действовала безотказно и существовала с незапамятных времен. Время от времени оперативники устраивали на «почтальонов» облавы. А иначе и нельзя, ведь таким путем в тюрьму попадали спиртные напитки и наркота, а также сообщались разные ненужные новости с воли, которые могли оказаться вредными для следствия, если речь шла об обвиняемых. Для облавы использовались внутренние силы самой тюрьмы и районные оперативники из отделения, на территории которого находилась тюрьма.

Участие в подобных операциях было почетной обязанностью, избегнуть которой, если на тебя лег глаз начальства, практически невозможно.

Равиль беготни не любил, поэтому постарался попасть в группу подстраховки, которую создавали на всякий случай — вдруг кто-нибудь из «почтальонов» палить по оперативникам вздумает. Дураков на свете, конечно, нет, но начальство полагало, что они все-таки имеются.

Ему выдали короткоствольный автомат, и он устроился в легковой машине вместе с молодым оперативником Пашей Андреевым, который внешностью походил на цыгана, такой же черноусый и нагло поблескивающий золотой фиксой. Андреев был любитель анекдотов, поэтому можно было надеяться, что в машине сидеть будет не скучно.

Так оно и вышло. Пашка сыпал анекдотами, держа на коленях помаргивающую огоньками рацию. В сумерках были слышны топот, азартные крики и трели милицейских свистков, потом рядом с машиной кого-то сбили с ног и начали возиться на земле. Андреев не усидел и поспешил на помощь. Пришлось вылезать из машины и Равилю.

Ввиду полного превосходства противников, задержанный тут же сопротивление прекратил. Оказалось, что его задерживал сам майор Гуняев. Майор сидел на земле, прижимая пальцы к верхней губе.

— Вот козел, — растерянно бормотал он. — Губу разбил!

Задержанный оказался лопоухим наголо стриженым подростком лет пятнадцати. Тяжело дыша, он поднял руки, когда Андреев начал его шмонать, и только повторял:

— Все... Все, мужики! Все!

— Пакет в зону перебросил, — сказал Гуняев и встал. Взяв подростка за ухо, Гуняев спросил:

— Кому пакет? Говори, щенок, ухо оторву!

Подросток молчал. Гуняев принялся выворачивать ему ухо, лицо майора некрасиво исказилось, он оскалил желтые прокуренные зубы.

— Ну, говори?

Андреев смотрел в сторону. Ему тоже не нравилось происходящее, но он был подчиненным Гуняева, поэтому сказать тому что-то Паша не решался. Майору могло это не понравиться.

Задержанный пацан смотрел на Равиля. Глаза его налились слезами, увлажнились, но вызов, вызов был в этих глазах!

— Хватит, товарищ майор! — вступился за мальчишку Равиль. — Задержали ведь. Отведем его в штаб, побеседуем, он нам и так все расскажет. Ведь расскажешь? — повернулся он к задержанному.

Тот вздернул подбородок, словно говоря: как же, жди, раскатал губищи!

— А ты не лезь не в свое дело, — хрипло сказал Гуняев и еще яростнее крутанул ухо мальчишки. — Молчит ведь, зараза!

И тут у Равиля само с языка сорвалось. Ему бы помолчать, не лезть зря в бутылку, знал ведь он, что Гуняев злопамятный, но что-то, видно, накипело в Равиле за последние дни, вот он и ляпнул:

— Все молчат, — сказал он, — а потом мы арестантов мертвыми родственникам отдаем!

Около машины стало тихо, Гуняев повернул к Равилю темное и оттого еле различимое в сгущающихся сумерках лицо и злобным голосом недоверчиво переспросил:

— Что? Что ты сказал?